Обрыв (Гончаров)/Часть II/Глава XVII

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Обрыв — Часть II, Глава XVII
автор Иван Александрович Гончаров


XVII

Райский решил платить Вере равнодушием, не обращать на нее никакого внимания, но вместо того дулся дня три. При встрече с ней скажет ей вскользь слова два, и в этих двух словах проглядывает досада.

Он запирался у себя, писал программу романа и внес уже на страницы ее заметку "о ядовитости скуки". Страдая этим уже не новейшим недугом, он подвергал его психологическому анализу, вынимая данные из себя.

Ему хотелось уехать куда-нибудь еще подальше и поглуше, хоть в бабушкино Новоселово, чтоб наедине и в тишине вдуматься в ткань своего романа, уловить эту сеть жизненных сплетений, дать одну точку всей картине, осмыслить ее и возвести в художественное создание.

Здесь все мешает ему. Вон издали доносится до него песенка Марфеньки: "Ненаглядный ты мой, как люблю я тебя!" - поет она звонко, чисто, и никакого звука любви не слышно в этом голосе, который вольно раздается среди тишины в огороде и саду; потом слышно, как она беспечно прервала пение и тем же тоном, каким пела, приказывает из окна Матрене собрать с гряд салату, потом через минуту уж звонко смеется в толпе соседних детей.

Вот несколько крестьянских подвод въехали на двор, с овсом, с мукой, скрип телег, говор дворни, хлопанье дверей - все мешает.

Дальше из окна видно, как золотится рожь, белеет гречиха, маковый цвет да кашка, красными и розовыми пятнами, пестрят поля и отвлекают глаза и мысль от тетрадей.

Райский долго боролся, чтоб не глядеть, наконец украдкой от самого себя взглянул на окно Веры: там тихо, не видать ее самой, только лиловая занавеска чуть-чуть колышется от ветра.

Вчера она досидела до конца вечера в кабинете Татьяны Марковны: все были там, и Марфенька, и Тит Никонович. Марфенька работала, разливала чай, потом играла на фортепиано. Вера молчала, и если ее спросят о чем-нибудь, то отвечала, но сама не заговаривала.

Она чаю не пила, за ужином раскопала два-три блюда вилкой, взяла что-то в рот, потом съела ложку варенья и тотчас после стола ушла спать.

Чем менее Райский замечал ее, тем она была с ним ласковее, хотя, несмотря на требование бабушки, не поцеловала его, звала не братом, а кузеном, и все еще не переходила на "ты", а он уже перешел, и бабушка приказывала и ей перейти. А чуть лишь он открывал на нее большие глаза, пускался в расспросы, она становилась чутка, осторожна и уходила в себя.

Райскому досадно было на себя, что он дуется на нее. Если уж Вера едва заметила его появление, то ему и подавно хотелось бы закутаться в мантию совершенной недоступности, небрежности и равнодушия, забывать, что она тут, подле него, - не с целию порисоваться тем перед нею, а искренно стать в такое отношение к ней.

Чем он больше старался об этом, тем сильнее, к досаде его, проглядывало мелочное и настойчивое наблюдение за каждым ее шагом, движением и словом. Иногда он и выдержит себя минуты на две, но любопытство мало-помалу раздражит его, и он бросит быстрый полувзгляд исподлобья - все и пропало. Он уж и не отводит потом глаз от нее.

Она столько вносила перемены с собой, что с ее приходом как будто падал другой свет на предметы; простая комната превращалась в какой-то храм, и Вера, как бы ни запрятывалась в угол, всегда была на первом плане, точно поставленная на пьедестал и освещенная огнями или лунным светом.

Идет ли она по дорожке сада, а он сидит у себя за занавеской и пишет, ему бы сидеть, не поднимать головы и писать, а он, при своем желании до боли не показать, что замечает ее, тихонько, как шалун, украдкой, поднимет уголок занавески и следит, как она идет, какая мина у ней, на что она смотрит, угадывает ее мысль. А она уж, конечно, заметит, что уголок занавески приподнялся, и угадает, зачем приподнялся.

Если сам он идет по двору или по саду, то пройти бы ему до конца, не взглянув вверх; а он начнет маневрировать, посмотрит в противоположную от ее окон сторону, оборотится к ним будто невзначай и встретит ее взгляд, иногда с затаенной насмешкой над его маневром. Или спросит о ней Марину, где она, что делает, а если потеряет ее из вида, то бегает, отыскивая точно потерянную булавку, и, увидевши ее, начинает разыгрывать небрежного.

Иногда он дня по два не говорил, почти не встречался с Верой, но во всякую минуту знал, где она, что делает. Вообще способности его, устремленные на один, занимающий его предмет, изощрялись до невероятной тонкости, а теперь, в этом безмолвном наблюдении за Верой, они достигли степени ясновидения. Он за стенами как будто слышал ее голос и бессознательно соображал и предвидел ее слова и поступки. Он в несколько дней изучил ее привычки, вкусы, некоторые склонности, но все это относилось пока к ее внешней и домашней жизни. Он успел определить ее отношения к бабушке, к Марфеньке, положение ее в этом уголке и все, что относится к образу жизни и быта.

Но нравственная фигура самой Веры оставалась для него еще в тени.

В разговоре она не увлекалась вслед за его пылкой фантазией, на шутку отвечала легкой усмешкой, и если удавалось ему оконачательно рассмешить ее, у ней от смеха дрожал подбородок. От смеха она переходила к небрежному молчанию или просто задумывалась, забывая, что он тут, и потом просыпалась, почти содрогаясь, от этой задумчивости, когда он будил ее движением или вопросом.

Она не любила, чтобы к ней приходили в старый дом. Даже бабушка не тревожила ее там, а Марфеньку она без церемонии удаляла, да та и сама боялась ходить туда. А когда Райский заставал ее там, она, очевидно, пережидала, не уйдет ли он, и если он располагался подле нее, она, посидевши из учтивости минут десять, уходила. Привязанностей у ней, по-видимому, не было никаких, хотя это было и неестественно в девушке: но так казалось наружно, а проникать в душу к себе она не допускала. Она о бабушке и о Марфеньке говорила покойно, почти равнодушно. Занятий у нее постоянных не было. Читала, как и шила она, мимоходом и о прочитанном мало говорила, на фортепиано не играла, а иногда брала неопределенные, бессвязные аккорды и к некоторым долго прислушивалась, или когда принесут Марфеньке кучу нот, она брала то те, то другие. "Сыграй вот это, - говорила она. - Теперь вот это, потом это", - слушала, глядела пристально в окно и более к проигранной музыке не возвращалась.

Райский заметил, что бабушка, наделяя щедро Марфеньку замечаниями и предостережениями на каждом шагу, обходила Веру с какой-то осторожностью, не то щадила ее, не то не надеялась, что эти семена не пропадут даром. Но бывали случаи, и Райский, по мелочности их, не мог еще наблюсти, какие именно, как вдруг Вера охватывалась какой-то лихорадочною деятельностью, и тогда она кипела изумительной быстротой и обнаруживала тьму мелких способностей, какие в ней нельзя было подозревать, - в хозяйстве, в туалете, в разных мелочах:

Так она однажды из куска кисеи часа в полтора сделала два чепца, один бабушке, другой - Крицкой, с тончайшим вкусом, работая над ними со страстью, с адским проворством и одушевлением, потом через пять минут забыла об этом и сидела опять праздно.

Иногда она как будто прочтет упрек в глазах бабушки, и тогда особенно одолеет ею дикая, порывистая деятельность. Она примется помогать Марфеньке по хозяйству, и в пять, десять минут, все порывами, переделает бездну, возьмет что-нибудь в руки, быстро сделает, оставит, забудет, примется за другое, опять сделает и выйдет из этого так же внезапно, как войдет.

Бабушка иногда жалуется, что не управится с гостями, ропщет на Веру за дикость, за то, что не хочет помочь.

Вера хмурится и, очевидно, страдает, что не может перемочь себя, и, наконец, неожиданно явится среди гостей - и с таким веселым лицом, глаза теплятся таким радушием, она принесет столько тонкого ума, грации, что бабушка теряется до испуга.

Ее ставало на целый вечер, иногда на целый день, а завтра точно оборвется: опять уйдет в себя - и никто не знает, что у ней на уме или на сердце.

Вот все, что пока мог наблюсти Райский, то есть все, что видели и знали другие. Но чем меньше было у него положительных данных, тем дружнее работала его фантазия, в союзе с анализом, подбирая ключ к этой замкнутой двери.

С тех пор, как у Райского явилась новая задача - Вера, он реже и холоднее спорил с бабушкой и почти не занимался Марфенькой, особенно после вечера в саду, когда она не подала никаких надежд на превращение из наивного, подчас ограниченного, ребенка в женщину.

Между тем они трое почти были неразлучны, то есть Райский, бабушка и Марфенька. После чаю он с час сидел у Татьяны Марковны в кабинете, после обеда так же, а в дурную погоду - и по вечерам.

Вера являлась ненадолго, здоровалась с бабушкой, сестрой, потом уходила в старый дом, и не слыхать было, что она там делает. Иногда она вовсе не приходила, а присылала Марину принести ей кофе туда.

Бабушка немного хмурилась, шептала про себя: "Привередница, дикарка!" - но на своем не настаивала. Равнодушный ко всему на свете, кроме красоты, Райский покорялся ей до рабства, был холоден ко всему, где не находил ее, и груб, даже жесток, ко всякому безобразию. Не только от мира внешнего, от формы, он настоятельно требовал красоты, но на мир нравственный смотрел он не как он есть, в его наружно-дикой, суровой разладице, не как на початую от рождения мира и неконченую работу, а как на гармоническое целое, как на готовый уже парадный строй созданных им самим идеалов, с доконченными в его уме чувствами и стремлениями, огнем, жизнью и красками.

У него не ставало терпения купаться в этой возне, суете, в черновой работе, терпеливо и мучительно укладывать силы в приготовление к тому праздничному моменту, когда человечество почувствует, что оно готово, что достигло своего апогея, когда настал бы и понесся в вечность, как река, один безошибочный, на вечные времена установившийся поток жизни.

Он только оскорблялся ежеминутным и повсюдным разладом действительности с красотой своих идеалов и страдал за себя и за весь мир.

Он верил в идеальный прогресс - в совершенствование как формы, так и духа, сильнее, нежели материалисты верят в утилитарный прогресс; но страдал за его черепаший шаг и впадал в глубокую хандру, не вынося даже мелких царапин близкого ему безобразия.

Тогда все люди казались ему евангельскими гробами, полными праха и костей. Бабушкина старческая красота, то есть красота ее характера, склада ума, старых цельных нравов, доброты и проч., начала бледнеть. Кое-где мелькнет в глаза неразумное упорство, кое-где эгоизм; феодальные замашки ее казались ему животным тиранством, и в минуты уныния он не хотел даже извинить ее ни веком, ни воспитанием.

Тит Никонович был старый, отживший барин, ни на что не нужный, Леонтий - школьный педант, жена его - развратная дура, вся дворня в Малиновке - жадная стая диких, не осмысленная никакой человеческой чертой.

Весь этот уголок, хозяйство с избами, мужиками, скотиной и живностью, терял колорит веселого и счастливого гнезда, а казался просто хлевом, и он бы давно уехал оттуда, если б... не Вера!

В один такой час хандры он лежал с сигарой на кушетке в комнате Татьяны Марковны. Бабушка, не сидевшая никогда без дела, с карандашом поверяла какие-то, принесенные ей Савельем, счеты.

Перед ней лежали на бумажках кучки овса, ржи. Марфенька царапала иглой клочок кружева, нашитого на бумажке, так пристально, что сжала губы и около носа и лба у ней набежали морщинки. Веры, по обыкновению, не было.

Райский случайно поглядел на Марфеньку и засмеялся. Она покраснела и поглядела на него вопросительно.

- Какую ты смешную рощицу сделала, - сказал он.

- Ну, слава богу, улыбнулось красное солнышко! - заметила Татьяна Марковна. - А то смотреть тошно.

Он вздохнул.

- Что вздыхаешь-то: на свете, что ли, тяжело жить?

- И так тяжело, бабушка. Ужели вам легко?

- Полно бога гневить! Видно, в самом деле рожна захотел.

- Хоть бы и рожна, да чтоб шевелилось что-нибудь в жизни, а то - настоящий гроб!

- Прости ему, господи: сам не знает, что говорит! Эй, Борюшка, не накликай беду! Не сладко покажется, как бревно ударит по голове. Да, да, помолчавши, с тихим вздохом, прибавила она, - это так уж в судьбе человеческой написано - зазнаваться. Пришла и твоя очередь зазнаться: видно, наука нужна. Образумит тебя судьба, помянешь меня!

- Чем же, бабушка: рожном? Я не боюсь. У меня – никого ничего: какого же мне рожна ждать.

- А вот узнаешь: всякому свой! Иному дает на всю жизнь - несет его, тянет, точно лямку. Вон Кирила Кирилыч... - бабушка сейчас бросилась к любимому своему способу, к примеру, - богат, здоровехонек, весь век хи-хи-хи, да ха-ха-ха, да жена вдруг ушла: с тех пор и повесил голову, - шестой год ходит, как тень... А у Егора Ильича...

- У меня нет жены, стало быть, и опасности нет...

- А ты женись!..

- Зачем: чтоб жена ушла?

- Не все жены уходят: хочешь, я тебе посватаю?

- Нет, благодарю; придумайте для меня другой рожон.

- Судьба придумает! Да сохрани тебя, господи, полно накликать на себя! А лучше вот что: поедем со мной в город с визитами. Мне проходу не дают, будто я не пускаю тебя. Вице-губернаторша, Нил Андреевич, княгиня: вот бы к ней! Да уж и к бесстыжей надо заехать, к Полине Карповне, чтоб не шипела! А потом к откупщику...

- Это зачем?

- После скажу.

- Зачем, Марфенька, бабушка везет меня к откупщику - не знаешь ли?

- У него дочь невеста - помните, бабушка говорила однажды? так, верно, хочет сватать вам ее...

- Вот она сейчас и догадалась! Спрашивают тебя: везде поспеешь! - сказала бабушка. - Язык-то стал у тебя востер: сама не умею, что ли, сказать?

- Э, вот что! Хорошо... - зевая, сказал Райский, - я поеду с визитами, только с тем, чтоб и вы со мной заехали к Марку: надо и ему визит отдать.

Татьяна Марковна молчала.

- Что же вы, бабушка, молчите: заедем?

- Полно пустяки говорить: напрасно ты связался с ним, - добра не будет, с толку тебя собьет! О чем он с то6ой разговаривал?

- Он почти не разговаривал, мы поужинали и легли.

- А денег еще не просил взаймы?

- Просил.

- Ну, так и есть: ты смотри не давай!

- Да уж я дал.

- Дал! - жалостно воскликнула она.

- Вы кстати напомнили о деньгах: он просил сто рублей, а у меня было восемьдесят. Где мои деньги? Дайте, пожалуйста, надо послать ему...

- Борис Павлович! Не я ли говорила тебе, что он только и делает, что деньги занимает! Боже мой! Когда же отдаст?

- Он сказал, что не отдаст.

Она заволновалась, зашевелилась, так что кресло заходило под ней.

- Что ж это такое, говори не говори, он все свое делает! - сказала она, - из рук вон!

- Дайте же денег.

- Ты оброк, что ли, ему платишь?

Ему есть нечего!

- А ты кормить его взялся? Есть нечего! Цыгане и 6родяги всегда чужое едят: всех не накормишь! Восемьдесят рублей!

Татьяна Марковна нахмурилась.

- Нету денег! - коротко сказала она. - Не дам: если не добром, так неволей послушаешься бабушки!

- Вот деспотизм-то! - заметил Райский.

- Что ж, велеть, что ли, закладывать коляску? - спросила, помолчавши, бабушка.

- Зачем?

А с визитами ехать?

- Вы не делаете по-моему, и я не стану делать по-вашему.

- Сравнил себя со мной! Когда же курицу яйца учат! Грех; грех, сударь! Странный человек, необыкновенный: все свое!

- Не я,а вот вы так необыкновенная женщина!

- Чем это, батюшка, скажи на милость?

- Как чем? Не велите знакомиться, с кем я хочу, деньгами мешаете распоряжаться, как вздумаю, везете, куда мне не хочется, а куда хочется, сами не едете. Ну, к Марку не хотите, я и не приневоливаю вас, и вы меня не приневоливайте.

- Я тебя в хорошие люди везу.

- По мне, они не хорошие. - Что ж, Маркушка хорош?

- Да, он мне нравятся. Живой, свободный ум, самостоятельная воля, юмор...

- Да ну его! - с досадой прибавила она, - едешь, что ли, со мной к Мамыкину?

- Это еще что за Мамыкин?

- А откупщик, у которого дочь невеста, - вмешалась Марфенька. - Поезжайте, братец: на той неделе у них большой вечер, будут звать нас, - тише прибавила она, - бабушка не поедет, нам без нее нельзя, а с вами пустят...

- Сделай бабушке удовольствие, поезжай! - прибавила Татьяна Марковна.

- А вы сделайте мне удовольствие, не зовите меня.

- Чудный, необыкновенный человек! Я ему сделай удовольствие, а он мне нет.

- Ведь под этим удовольствием кроется замысел женить меня - так ли?

- Ну, хоть бы и так: что же за беда; - я ведь счастья тебе хочу!

- Почему вы знаете, что для меня счастье - жениться на дочери какого-то Мамыкина?

- Она красавица, воспитана в самом дорогом пансионе в Москве. Одних брильянтов тысяч на восемьдесят... Тебе полезно жениться... Взял бы богатое приданое, зажил бы большим домом, у тебя бы весь город бывал, все бы раболепствовали перед тобой, поддержал бы свой род, связи... И в Петербурге не ударил бы себя в грязь... - мечтала почти про себя бабушка.

- А вот я и не хочу раболепства - это гадость! Бабушка! я думал, вы любите меня - пожелаете чего-нибудь получше, поразумнее...

- Чего тебе: рожна, что ли, в самом деле? Я тебе добра желаю, а ты...

- Хорошо добро: ни с того ни с сего взять чужие деньги, бриллианты, да еще какую-нибудь Голендуху Парамоновну, в придачу!

- Нет, не Голевдуху, а богатую и хорошенькую невесту! Вот что, необыкновенный человек!

- Толкать человека жениться, на ком не знаешь, на ком не хочешь: необыкновенная женщина!

- Ну, Борюшка: не думала я, что из тебя такое чудище выйдет!

- Да не я, бабушка, а вы чудище...

- Ах! - почти в ужасе закричала Марфенька, - как это вы смеете так называть бабушку!

- А она меня так назвала.

- Она постарше вас, она вам бабушка!

- А что, бабушка, - вдруг обратился он к ней, - если б я стал уговаривать вас выйти замуж?

- Марфенька! перекрести его: ты там поближе сидишь, - заметила бабушка сердито.

Марфенька засмеялась.

- Право... - шутил Райский.

- Ты буфонишь, а я дело тебе говорила, добра хотела.

- И я добра вам хочу. Вот находят на вас такие минуты, что вы скучаете, ропщете; иногда я подкарауливал и слезы. Век свой одна, не с кем слова перемолвить, - жалуетесь вы, - внучки разбегутся, маюсь, маюсь весь свой век - хоть бы бог прибрал меня! Выйдут девочки замуж, останусь как перста и т. д. А тут бы подле вас сидел почтенный человек, целовал бы у вас руки, вместо вас ходил бы по полям, под руку водил бы в сад, в пикет с вами играл бы... Право, бабушка, что бы вам...

- Полно, Борис Павлович, вздор молоть, - печально, со вздохом сказала бабушка. - Ты моложе был поумнее, вздору не молол.

Она через очки посмотрела на него.

- А Тит Никоныч так и увивается около вас, чуть на вас не молится - всегда у ваших ног! Только подайте знак - и он будет счастливейший смертный!

Марфенька не унималась от смеху. Бабушка немного покраснела.

- Вот как: и жениха нашел! - сказала она небрежно.

- Что ж, - продолжал шутить Райский, - вы живете домком, у вас водятся деньжонки, а он бездомный... вот бы и кстати...

- Так это за то, что у меня деньжонки водятся да дом есть, и надо замуж выходить: богадельня, что ли, ему достался мой дом? И дом не мой, а твой. И он сам не беден...

- А это на что похоже, что вы хотите женить меня из-за денег?

- Ты можешь понравиться девушке, и она тебе тоже: она миленькая...

- Вы с Титом Никонычем тоже друг другу нравитесь, вы тоже миленькая...

- Отвяжись ты со своим Титом Никонычем! - вспыльчиво перебила Татьяна Марковна, - я тебе добра хотела.

- И я вам тоже!

- Пустомеля, право, пустомеля: слушать тошно! Не хочешь угодить бабушке, - так как хочешь!

- А вы мне отчего не хотите угодить? Я еще не видал дочери Мамыкина и не знаю, какая она, а Тит Никоныч вам нравится, и вы сами на него смотрите как-то любовно...

- А вот еще, - перебила Марфенька, - я вам скажу, братец: когда Тит Никоныч захворает, бабушка сама...

- Ты, сударыня, что, - крикнула бабушка сердито, - молода шутить над бабушкой! Я тебя и за ухо, да в лапти: нужды нет, что большая! Он от рук отбился, вышел из повиновения: с Маркушкой связался - последнее дело! Я на него рукой махнула, а ты еще погоди, я тебя уйму! А ты, Борис Павлыч, женись, не женись - мне все равно, только отстань и вздору не мели. Я вот Тита Никоныча принимать не велю...

- Бедный Тит Никоныч! - комически, со вздохом, произнес Райский и лукаво взглянул на Марфеньку.

- Ну, вот, бабушка, наконец вы договорились до дела, до правды: "женись, не женись - как хочешь!" Давно бы так! Стало быть, и ваша и моя свадьба откладываются на неопределенное время.

- "Дело, правда!" - ворчала бабушка, - вот посмотрим, как ты проживешь!

- По-своему, бабушка.

- Хорошо ли это?

- А как же: ужели по-чужому?

- Как люди живут.

- Какие люди? Разве здесь есть люди?

В это время Василиса вошла и доложила, что гости пришли: "Колчинский барчонок..."

- Это Николай Андреевич Викентьев: проси! "Какие люди!" хоть бы вот человек: господи, не клином мир сошелся! - сказала Бережкова.

Марфенька немного покраснела и поправила платье, косынку и мельком бросила взгляд в зеркало. Райский тихонько погрозил ей пальцем; она покраснела еще сильнее.

- Что вы, братец... вы... опять... - начала она и не кончила.

Василиса пошла было и воротилась поспешно.

- Еще пришел этот... что ночевал здесь, - сказала она Райскому, - спрашивает вас!

- Уж не Маркушка ли опять? - с ужасом спросила бабушка.

- Он и есть! - подтвердила Василиса.

- Вот это люди, так люди! - сказал Райский и поспешил к себе.

- Как обрадовался, как бросился! Нашел человека! Деньги-то не забудь взять с него назад! Да не хочет ли он трескать? я бы прислала... - крикнула ему вслед бабушка.