Обрыв (Гончаров)/Часть III/Глава XII

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Обрыв — Часть III, Глава XII
автор Иван Александрович Гончаров


XII

Свидание наедине с Крицкой напомнило ему о его "обязанности к другу", на которую он так торжественно готовился недавно и от которой отвлекла его Вера. У него даже забилось сердце, когда он оживил в памяти свои намерения оградить домашнее счастье этого друга.

Леонтья не было дома, и Ульяна Андреевна встретила Райского с распростертыми объятиями, от которых он сухо уклонился. Она называла его старым другом, "шалуном", слегка взяла его за ухо, посадила на диван, села к нему близко, держа его за руку.

Райский едва терпел эту прямую атаку и растерялся в первую минуту от быстрого и неожиданного натиска, который вдруг перенес его в эпоху старого знакомства с Ульяной Андреевной и студенческих шалостей: но это было так давно!

- Что вы, Ульяна Андреевна, опомнитесь - я не студент, а вы не девочка!.. - упрекнул он ее

- Для меня вы все тот же милый студент, шалун, а я для вас та же послушная девочка...

Она вскочила с места, схватила его за руки и три раза повернулась с ним по комнате, как в вальсе.

- А кто мне платье разорвал, помните?..

Он смотрел на нее, стараясь вспомнить.

- Забыли, как ловили за талию, когда я хотела уйти!.. Кто на коленях стоял? Кто ручки целовал! Нате, поцелуйте, неблагодарный, неблагодарный! А я для вас та же Уленька!

- Жаль! - сказал он со вздохом, - ужель вы не забыли старые шалости?

- Нет, нет, - все помню, все помню! - И она вертела его за руки по комнате.

Ему легче казалось сносить тупое, бесплодное и карикатурное кокетничанье седеющей Калипсо, все ищущей своего Телемака, нежели этой простодушной нимфы, ищущей встречи с сатиром... А она, с блеском на рыжеватой маковке и бровях, с огнистым румянцем, ярко проступавшим сквозь веснушки, смотрела ему прямо в лицо лучистыми, горячими глазами, с беспечной радостью, отважной решимостью и затаенным смехом.

Он отворачивался от нее, старался заговорить о Леонтье, о его занятиях, ходил из угла в угол и десять раз подходил к двери, чтоб уйти, но чувствовал, что это не легко сделать. Он попал будто в клетку тигрицы, которая, сидя в углу, следит за своей жертвой: и только он брался за ручку двери, она уже стояла перед ним, прижавшись спиной к замку и глядя на него своим смеющимся взглядом, без улыбки.

Куда он ни оборачивался, он чувствовал, что не мог уйти из-под этого взгляда, который, как взгляд портретов, всюду следил за ним.

Он сел и погрузился в свою задачу о "долге", думал, с чего начать. Он видел, что мягкость тут не поможет: надо бросить "гром" на эту, играющую позором женщину, назвать по имени стыд, который она так щедро льет на голову его друга.

Он молча, холодно осматривал ее с ног до головы, даже позволил себе легкую улыбку презрения.

А она, отворотясь от этого сухого взгляда, обойдет сзади стула и вдруг нагнется к нему и близко взглянет ему в лицо, положит на плечо руки или нежно щипнет его за ухо - и вдруг остановится на месте, оцепенеет, смотрит в сторону глубоко-задумчиво, или в землю, точно перемогает себя, или - может быть - вспоминает лучшие дни, Райского-юношу, потом вздохнет, очнется - и опять к нему...

Он зорко наблюдал ее.

- Что вы так смотрите на меня, не по-прежнему, старый друг? - говорила она тихо, точно пела, - разве ничего не осталось на мою долю в этом сердце? А помните, когда липы цвели?

- Я ничего не помню, - сухо говорил он, - все забыл!

- Неблагодарный! - шептала она и прикладывала руку к его сердцу, потом щипала опять за ухо или за щеку и быстро переходила на другую сторону.

- Разве все отдали Вере: да? - шептала она.

- Вере? - вдруг спросил он, отталкивая ее.

- Тс-тс - все знаю - молчите. Забудьте на минуту свою милую...

"Нет, - думал он, - в другой раз, когда Леонтий будет дома, я где-нибудь в углу, в саду, дам ей урок, назову ей по имени и ее поведение, а теперь.."

Он встал.

- Пустите, Ульяна Андреевна: я в другой раз приду, когда Леонтий будет дома, - сухо сказал он, стараясь отстранить ее от двери.

- А вот этого я и не хочу, - отвечала она, - очень мне весело, что вы придете при нем - я хочу видеть вас одного: хоть на час будьте мой - весь мой... чтоб никому ничего не досталось! И я хочу быть - вся ваша... вся! - страстно шепнула она, кладя голову ему на грудь. - Я ждала этого, видела вас во сне, бредила вами, не знала, как заманить. Случай помог мне - вы мой, мой, мой! - говорила она, охватывая его руками за шею и целуя воздух.

"Ну, это - не Полина Карповна, с ней надо принять решительные меры!" - подумал Райский и энергически, обняв за талию, отвел ее в сторону и отворил дверь.

- Прощайте, - сказал он, махнув шляпой, - до свидания! Я завтра...

Шляпа очутилась у ней в руке - и она, нагнув голову, подняла шляпу вверх и насмешливо махала ею над головой.

Он хотел схватить шляпу, но Ульяна Андреевна была уже в другой комнате и протягивала шляпу к нему, маня за собой.

- Возьмите! - дразнила она.

Он молча наблюдал ее.

- Дайте шляпу! - сказал он после некоторого молчания.

- Возьмите.

- Отдайте.

- Вот она.

- Поставьте на пол.

Она поставила и отошла к окну. Он вошел к ней в комнату и бросился к шляпе, а она бросилась к двери, заперла и положила ключ в карман.

Они смотрели друг на друга: Райский с холодным любопытством, она - с дерзким торжеством, сверкая смеющимися глазами. Он молча дивился красоте ее римского профиля.

"Да, Леонтий прав: это - камея; какой профиль, какая строгая, чистая линия затылка, шеи! И эти волосы так же густы, как бывало..."

Он вдруг вспомнил, зачем пришел, и сделал строгое лицо.

- Понимаете ли вы сами, какую сцену играете? - с холодной важностью произнес он.

- Милый Борис! - нежно говорила она, протягивая руки и маня к себе, - помните сад и беседку? Разве эта сцена - новость для вас? Подите сюда! - прибавила она скороговоркой, шепотом, садясь на диван и указывая ему место возле себя.

- А муж? - вдруг сказал он.

- Что муж? Все такой же дурак, как и был!

- Дурак! - с упреком, возвысив голос, повторил он. - И вы так платите ему за его доброту, за доверие!

- Да разве его можно любить?

- Отчего же не любить?

- Таких не любят... Подите сюда!.. - шептала опять.

- Но вы любили же когда-нибудь?

Она отрицательно покачала головой.

- Зачем же вы шли замуж?

- Это совсем другое дело: он взял, я и вышла. Куда ж мне было деться!

- И обманываете целую жизнь, каждый день, уверяете его в любви...

- Никогда не уверяю, да он и не спрашивает. Видите, и не обманываю!

- Но помилуйте, что вы делаете!! - говорил он, стараясь придать ужас голосу.

Она, с затаенным смехом, отважно смотрела на него; глаза у ней искрились.

- Что я делаю!!! - с комическим ужасом передразнила она, - все люблю вас, неблагодарный, все верна милому студенту Райскому... Подите сюда!

- Если б он знал! - говорил Райский, боязливо ворочая глазами вокруг и останавливая их на ее профиле.

- Не узнает, а если б и узнал - так ничего. Он дурак.

- Нет, не дурак, а слабый, любящий до слепоты. И вот - его семейное счастье!

- А чем он несчастлив? - вспыхнув, сказала Ульяна Андреевна, - поищите ему другую такую жену. Если не посмотреть за ним, он мимо рта ложку пронесет. Он одет, обут, ест вкусно, спит покойно, знает свою латынь: чего ему еще больше? И будет-с него! А любовь не про таких!

- Про каких же?

- Про таких, как вы... Подите сюда!

- Но он вам верит, он поклоняется вам...

- Я ему не мешаю: он муж - чего ж ему еще?

- Ваша ласка, попечения - все это должно принадлежать ему!

- Все и принадлежит - разве его не ласкают, противного урода этакого! Попробовали бы вы...

- Зачем же эта распущенность, этот Шарль!..

Она опять вспыхнула.

- Какой вздор - Шарль! кто это вам напел? противная бабушка ваша - вздор, вздор!

- Я сам слышал...

- Что вы слышали?

- В саду, как вы шептались, как...

- Это все пустое, вам померещилось! М-г Шарль придет, спросит сухарь, стакан красного вина - выпьет и уйдет.

Она отошла к окну и в досаде начала ощипывать листья и цветы в горшках. И у ней лицо стало как маска, и глаза перестали искриться, а сделались прозрачны, бесцветны - "как у Веры тогда... - думал он. - Да, да, да - вот он, этот взгляд, один и тот же у всех женщин, когда они лгут, обманывают, таятся... Русалки!"

- Ваше сердце, Ульяна Андреевна, ваше внутреннее чувство... - говорил он.

- Еще что!

- Словом - совесть не угрызает вас, не шепчет вам, как глубоко оскорбляете вы бедного моего друга...

- Какой вздор вы говорите - тошно слушать! - сказала она, вдруг обернувшись к нему и взяв его за руки. - Ну, кто его оскорбляет? Что вы мне мораль читаете! Леонтий не жалуется, ничего не говорит... Я ему отдала всю жизнь, пожертвовала собой: ему покойно, больше ничего не надо, а мне-то каково без любви! Какая бы другая связалась с ним!..

- Он так вас любит!

- Куда ему? Умеет он любить! Он даже и слова о любви не умеет сказать: выпучит глаза на меня - вот и вся любовь! точно пень! Дались ему книги, уткнет нос в них и возится с ними. Пусть же они и любят его! Я буду для него исправной женой, а любовницей (она сильно потрясла головой) - никогда!

- Да вы новейший философ, - весело заметил Райский, - не смешиваете любви с браком: мужу...

- Мужу - щи, чистую рубашку, мягкую подушку и покой...

- А любовь?

- А любовь... вот кому! - сказала она - и вдруг обвилась руками около шеи Райского, затворила ему рот крепким и продолжительным поцелуем. Он остолбенел и даже зашатался на месте. А она не выпускала его шеи из объятий, обдавала искрами глаз, любуясь действием поцелуя.

- Постойте... постойте, - говорил он, озадаченный, - вспомните... я друг Леонтья, моя обязанность...

Она затворила ему рот маленькой рукой - и он... поцеловал руку.

"Нет! - говорил он, стараясь не глядеть на ее профиль и жмурясь от ее искристых, широко открытых глаз, - момент настал, брошу камень в эту холодную, бессердечную статую..."

Он освободился из ее объятий, поправил смятые волосы, отступил на шаг и выпрямился.

- А стыд - куда вы дели его, Ульяна Андреевна? - сказал он резко.

- Стыд... стыд... - шептала она, обливаясь румянцем и пряча голову на его груди, - стыд я топлю в поцелуях...

Она опять прильнула к его щеке губами.

- Опомнитесь и оставьте меня! - строго сказал он, - если в доме моего друга поселился демон, я хочу быть ангелом-хранителем его покоя...

- Не говорите, ах, не говорите мне страшных слов... - почти простонала она. - Вам ли стыдить меня? Я постыдилась бы другого... А вы! Помните?.. Мне страшно, больно, я захвораю, умру... Мне тошно жить, здесь такая скука...

- Оправьтесь, встаньте, вспомните, что вы женщина... - говорил он.

Она судорожно, еще сильнее прижалась к нему, пряча голову у него на груди.

- Ах, - сказала она, - зачем, зачем вы... это говорите?.. Борис - милый Борис... вы ли это...

- Пустите меня! Я задыхаюсь в ваших объятиях! - сказал он, - я изменяю самому святому чувству - доверию друга... Стыд да падет на вашу голову!..

Она вздрогнула, потом вдруг вынула из кармана ключ, которым заперла дверь, и бросила ему в ноги. После этого руки у ней упали неподвижно, она взглянула на Райского мутно, сильно оттолкнула его, повела глазами вокруг себя, схватила себя обеими руками за голову - и испустила крик, так что Райский испугался и не рад был, что вздумал будить женское заснувшее чувство.

- Ульяна Андреевна! опомнитесь, придите в себя! - говорил он, стараясь удержать ее за руки. - Я нарочно, пошутил, виноват!

Но она не слушала, качала в отчаянии головой, рвала волосы, сжимала руки, вонзая ногти в ладони, и рыдала без слез.

- Что я, где я? - говорила она, ворочая вокруг себя изумленными глазами. - Стыд... стыд... - отрывисто вскрикивала она, - боже мой, стыд... да, жжет - вот здесь!

Она рвала манишку на себе.

Он расстегнул или скорее разорвал ей платье и положил ее на диван. Она металась, как в горячке, испуская вопли, так что слышно было на улице.

- Ульина Андреевна, опомнитесь! - говорил он, ставши на колени, целуя ей руки, лоб, глаза.

Она взглядывала мельком на него, делая большие глаза, как будто удивляясь, что он тут, потом вдруг судорожно прижимала его к груди и опять отталкивала, твердя: "стыд! стыд! жжет... вот здесь... душно..."

Он понял в ту минуту, что будить давно уснувший стыд следовало исподволь, с пощадой, если он не умер совсем, а только заглох: "Все равно, - подумал он, - как пьяницу нельзя вдруг оторвать от чарки - горячка будет!"

Он не знал, что делать, отпер дверь, бросился в столовую, забежал с отчаяния в какой-то темный угол, выбежал в сад, - чтоб позвать кухарку, зашел в кухню, хлопая дверьми, - нигде ни души.

Он захватил ковш воды, прибежал назад: одну минуту колебался, не уйти ли ему, но оставить ее одну в этом положении - казалось ему жестокостью.

Она все металась и стонала, волосы у ней густой косой рассыпались по плечам и груди. Он стал на колени, поцелуями зажимал ей рот, унимал стоны, целовал руки, глаза.

Мало-помалу она ослабела, потом оставалась минут пять в забытьи, наконец пришла в себя, остановила на нем томный взгляд и - вдруг дико, бешено стиснула его руками за шею, прижала к груди и прошептала:

- Вы мой... мой!.. не говорите мне страшных слов... "Оставь угрозы, свою Тамару не брани", - повторила она лермонтовский стих - с томной улыбкой.

"Господи! - застонало внутри его, - что мне делать!"

- Не станете? - шепотом прибавила она, крепко держа его за голову, - вы мой?

Райский не мог в ее руках повернуть головы, он поддерживал ее затылок и шею: римская камея лежала у него на ладони во всей прелести этих молящих глаз, полуоткрытых, горячих губ...

Он не отводил глаз от ее профиля, у него закружилась голова... Румяные и жаркие щеки ее запылали ярче и жгли ему лицо. Она поцеловала его, он отдал поцелуй. Она прижала его крепче, прошептала чуть слышно:

- Вы мой теперь: никому не отдам вас!..

Он не бранил, не сказал больше ни одного "страшного" слова... "Громы" умолкли...