Обрыв (Гончаров)/Часть IV/Глава VII

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Обрыв — Часть IV, Глава VII
автор Иван Александрович Гончаров


VII

"Что сделалось с тобой, любезный Борис Павлович? - писал Аянов, - в какую всероссийскую щель заполз ты от нашего мокрого, но вечно юного Петербурга, что от тебя два месяца нет ни строки? Уж не женился ли ты там на какой-нибудь стерляди? Забрасывал сначала своими повестями,то есть письмами, а тут вдруг и пропал, так что я не знаю, не переехал ли ты из своей трущобы - Малиновки, в какую-нибудь трущобу - Смородиновку, и получишь ли мое письмо?

Новостей много, слушай только... Поздравь меня: геморрой, наконец, у меня открылся! Мы с доктором так обрадовались, что бросились друг другу в объятия и чуть не зарыдали оба. Понимаешь ли ты важность этого исхода? на воды не надо ехать! Пояснице легче, а к животу я прикладываю холодные компрессы; у меня, ведь ты знаешь - plethora abdominalis {Полнокровие в системе воротной вены (лат.).}..."

"Вот какими новостями занимает!" - подумал Райский и читал дальше.

"Оленька моя хорошеет, преуспевает в благочестии, благонравии и науках, институтскому начальству покорна, к отцу почтительна и всякий четверг спрашивает, скоро ли приедет другой баловник, Райский, поправлять ее рисунки и совать ей в другую руку другую сверхштатную коробку конфект..." - Вот животное, только о себе! - шептал опять Райский, читая чрез несколько строк ниже.

"...Коко женился наконец на своей Eudoxie, за которой чуть не семь лет, как за Рахилью, ухаживал! - и уехал в свою тьмутараканскую деревню. Горбуна сбыли за границу вместе с его ведьмой, и теперь в доме стало поживее. Стали отворять окна и впускать свежий воздух и людей, - только кормят все еще скверно..."

- Что мне до них за дело! - с нетерпением ворчал Райский, пробегая дальше письмо, - о кузине ни слова, а мне и о ней-то не хочется слышать!

"... на его место, - шепотом читал он дальше, - прочат в министры князя И.В., а товарищем И.Б-а... Женщины подняли гвалт... П.П. проиграл семьдесят тысяч... Х - не уехали за границу... Тебе скучно, вижу, что ты морщишься - спрашиваешь - что Софья Николаевна (начал живее читать Райский): сейчас, сейчас, я берег вести о ней pour la bonne bouche {На закуску (фр.).}..."

- Насилу добрался! - сказал Райский, - ну, что она?

"Я старался и без тебя, как при тебе, и служил твоему делу верой и правдой, то есть два раза играл с милыми "барышнями" в карты, так что братец их, Николай Васильевич, прозвал меня женихом Анны Васильевны и так разгулялся однажды насчет будущей нашей свадьбы, что был вытолкан обеими сестрицами в спину и не получил ни гроша субсидии, за которой было явился. Но зато занял триста рублей у меня, а я поставил эти деньги на твой счет, так как надежды отыграть их у моей нареченной невесты уже более нет. Внемли, бледней и трепещи!

Играя с тетками, я служил, говорю, твоему делу, то есть пробуждению страсти в твоей мраморной кузине, с тою только разницею, что без тебя это дело пошло было впрок. Итальянец, граф Милари, должно быть служит по этой же части, то есть развивает страсти в женщинах, и едва ли не успешнее тебя. Он повадился ездить в те же дни и часы, когда мы играли в карты, а Николай Васильевич не нарадовался, глядя на свое семейное счастье.

Папашу оставляли в покое, занимались музыкой, играли, пели - даже не брали гулять, потому что (и говорю тебе это по секрету, и весь Петербург не иначе, как на ухо, повторяет этот секрет), когда карета твоей кузины являлась на островах, являлся тогда и Милари верхом или в коляске, и ехал подле кареты. Софья Николаевна еще больше похорошела, потом стала задумываться, немного вышла из своего "олимпийского" спокойствия и похудела... Она (бери спирт и нюхай!) сделала... un faux pas {Ложный шаг! (фр.).}! Я добивался, какой именно, и получал такие ответы даже от ее кузины Catherine, из которых ничего не сообразишь: все двойки да шестерки, ни одного короля, ни дамы, ни туза, ни даже десятки нет... все фосски!

Я начал уже сам сочинять их роман: думал, не застали ли их где-нибудь уединенно-гуляющих, или перехватили письмо, в коем сказано: "люблю, мол, тебя" - или раздался преступный поцелуй среди дуэтов Россини и Феллини. Нет, играли, пели, мешая нам играть в карты (мимоходом замечу, что и без них игра вязалась плохо. Вообще я терпеть не могу лета, потому что летом карты сквозят), так что Надежда Васильевна затыкала даже уши ватой... А в городе и пошло, и пошло! Мезенские, Хатьковы и Мышинские, и все, - больше всех кузина Catherine, тихо, с сдержанной радостью, шептали: "Sophie a pousse la chose trop loin, sans se rendre comte des suites {Софи зашла в своих поступках слишком далеко, не отдавая себе отчета в последствиях... (фр.).}..." и т. д. Какая это "chose", спрашивал я и на ухо, и вслух, того, другого - и, не получая определительного ответа, сам стал шептать, когда речь зайдет о ней. "Oui, - говорил я, - elle a pousse la chose trop loin, sans se rendre comte... Elle a fait un faux pas {Да, она зашла слишком далеко, не отдавая себе в своих поступках отчета... Она совершила ложный шаг... (фр.).}..."

И пожму значительно плечами, когда спросят, какой "pas"?

Таким образом всплыло на горизонт легкое облачко и стало над головой твоей кузины! А я все служил да служил делу, не забывая дружеской обязанности, и все ездил играть к теткам. Даже сблизился с Милари и стал условливаться с ним, как, бывало, с тобой, приходить в одни часы, чтоб обоим было удобнее..."

- Какой осел! - сказал с досадой Райский, бросив письмо, - он думал, что угождает мне...

"А ты, за службу и дружбу мою, - читал дальше Райский, - пришли или привези мне к зиме, с Волги, отличной свежей икры бочонок-другой, да стерлядей в аршин: я поделюсь с его сиятельством, моим партнером, министром и милостивцем..."

Райский читал ниже:

"Так мы и переехали целой семьей на дачу, на Каменный Остров, то есть они заняли весь дом В., а я две комнаты неподалеку. Николай Васильевич поселился в особом павильоне...

Дела шли своим чередом, как вдруг однажды перед началом нашей вечерней партии, когда Надежда Васильевна и Анна Васильевна наряжались к выходу, а Софья Николаевна поехала гулять, взявши с собой Николая Васильевича, чтоб завезти его там где-то на дачу, - доложили о приезде княгини Олимпиады Измайловны. Обе тетки поворчали на это неожиданное расстройство партии, но, однако, отпустили меня погулять, наказавши через час вернуться, а княгиню приняли.

Несчастные мы все трое! ни тетушки твои, ни я - не предчувствовали, что нам не играть больше. Княгиня встретилась со мной на лестнице и несла такое торжественное, важное лицо вверх, что я даже не осмелился осведомиться о ее нервах.

Через час я прихожу, меня не принимают. Захожу на другой день - не принимают. Через два, три дня - то же самое. Обе тетки больны, "барыня", то есть Софья Николаевна, нездорова, не выезжает и никого не принимает: такие ответы получал я от слуг.

Я толкнулся во флигель к Николаю Васильевичу - дома нет, а между тем его нигде не видно, ни на Pointe {На стрелке (фр.).}, ни у Излера, куда он хаживал инкогнито, как он говорит. Я - в город, в клуб - к Петру Ивановичу. Тот уж издали, из-за газет, лукаво выглянул на меня и улыбнулся: "Знаю, знаю, зачем, говорит: что, дверь захлопнулась, оброк прекратился?.."

От него я добился только - сначала, что кузина твоя - a pousse la chose trop loin... qu'elle a fait un faux pas... {Зашла в своих поступках слишком далеко... сделала ложный шаг (фр.).}, а потом - что после визита княгини Олимпиады Измайловны, этой гонительницы женских пороков и поборницы добродетелей, тетки разом слегли, в окнах опустили сторы, Софья Николаевна сидит у себя запершись, и все обедают по своим комнатам, и даже не обедают, а только блюда приносятся и уносятся нетронутые, - что трогает их один Николай Васильевич, но ему запрещено выходить из дома, чтоб как-нибудь не проболтался, что граф Милари и носа не показывает в дом, а ездит старый доктор Петров, бросивший давно практику и в молодости лечивший обеих барышень (и бывший их любовником, по словам старой, забытой хроники - прибавлю в скобках). Наконец Петр Иванович сказал, что весь дом, кроме Николая Васильевича, втайне готовится уехать на такие воды, каких старики не запомнят, и располагают пробыть года три за границей.

Я, однако, добился свидания с Николаем Васильевичем: написал ему записку и получил приглашение отобедать с ним "вечером" наедине. Он прежде всего попросил быть скромным насчет обеда. В доме пост теперь: "On est en penitence - бульон и цыпленка готовят на всех - et ma pauvre Sophie n'ose pas descendre me tenir compagnie {На всех наложено покаяние - и моя бедная Софи не смеет спуститься, чтобы составить мне компанию (фр.).}, - жалуется он горько и жует в недоумении губами, - et nous sommes enfermes tous les deux {И мы оба заперты (фр.).}... Я велел для вас сделать обед, только не говорите!" - прибавил он боязливо, уплетая перепелок, и чуть не плакал о своей бедной Софье.

Наконец я добился, что к прежнему облачку, к этому искомому мною, х, то есть que Sophie a pousse la chose trop loin {Что Софи зашла в своих поступках слишком далеко (фр.).}, прибавился, наконец, и факт - она, о ужас! a fait un faux pas {Сделала ложный шаг (фр.).}, именно - отвечала на записку Милари! Пахотин показал мне эту записку, с яростью ударяя кулаком по столу. "Mais dites donc, dites, qu'est ce qu'il y a la? a propos de quoi - все эти охи, и ахи, и флаконы со спиртом, и этот отъезд et tout ce remue-menage? Voila ce que c'est que d'etre vielles filles! {Но скажите на милость, скажите, что здесь такого? Из-за чего... весь этот переполох? - Чего не выдумают старые девы! (фр.).}"

Он топал, бегал по кабинету и прохлаждал себя, макая бисквиты в шампанское и глотая какие-то дижестивные пилюли вслед за тем. "И что всего грустнее, - говорил он, - что бедняжка Sophie убивается сама: "Oui, la faute est a moi, - твердит она, - je me suis compromise, une femme qui se respecte ne doit pas poisser la chose trop loin... se permettre" {Да, я совершила ошибку, - твердит она, - я скомпрометировала себя, женщина, уважающая себя, не должна заходить слишком далеко... позволять себе (фр.).}. - "Mais qu'as tu donc fait, mon enfant? {Но что ты сделала, дитя мое? (фр.).}" - спрашиваю я. "J'ai fais un faux pas... {Я совершила ложный шаг... (фр.).} - твердит она, - огорчила теток, вас, папа!.." - "Mais pas le moins du monde {Да нисколько. И она плачет, плачет, несчастное дитя! Эта записка! (фр.)}", - говорю я - и все напрасно! Et elle pleure, elle pleure... cette pauvre enfant! Ce billet... {Приходите, граф, я вас жду между восемью и девятью, никого не будет, и, главное, не забудьте папку с этюдами. Остаюсь и т.д. С.Б. (фр.).} Посмотрите эту записку!"

А в записке изображено следующее: "Venez, comte, je vous attends entre huit et neuf heures, personne n'y sera et surfout, n'oubliez pas votre portefeulle artistique. Je suis etc. S.B.". Николай Васильевич поражен прежде всего в родительской нежности. "Le nuage a grossi grace a ce billet, потому что... кажется... (на ухо шепнул мне Пахотин) entre nous soit dit... Sophie n'etait pas tout-a-fait insensible aux hommages du comte, mais c'est un gentilhomme et elle est trop bien elevee pour pousser les choses... jusqu'a un faux pas... {Туча разрослась из-за этой записки... между нами говоря... Софи не была вполне равнодушна к ухаживанию графа, но он благородный человек, а она слишком хорошо воспитана, чтобы допустить... ложный шаг (фр.).}"

И только, Борис Павлыч! Как мне грустно это, то есть что "только" и что я не могу тебе сообщить чего-нибудь повеселее, как, например, вроде того, что кузина твоя, одевшись в темную мантилью, ушла из дома, что на углу ждала ее и умчала куда-то наемная карета, что потом видели ее с Милари возвращающуюся бледной, а его торжествующим, и расстающихся где-то на перекрестке и т.д. Ничего этого не было!

Но здесь хватаются и за соломинку, всячески раздувают искру - и из записки делают слона, вставляют туда другие фразы, даже нежное ты, но это не клеится, и все вертится на одной и той же редакции; то есть "que Sophie a pousse la chose trop loin, qu'elle a fait un faux pas"... Я усердно помогаю делу со своей стороны, лукаво молчу и не обличаю, не говорю, что там написано. За мной ходят, видя, что я знаю кое-что. К. Р. и жена два раза звали обедать, а М. подпаивает меня в клубе, не проговорюсь ли. Мне это весело, и я молчу.

Через две недели они едут. И вот тебе развязка романа твоей кузины! Да, я забыл главное - слона. Николай Васильевич был поставлен сестрицами своими "dans une position tres delicate {В очень щекотливое положение (фр.).}" объясниться с графом Милари и выпросить назад у него эту роковую записку. Он говорит, что у него и подагра, и нервы, и тик, и ревматизм - все поднялось разом, когда он объяснялся с графом. Тот тонко и лукаво улыбался, выслушав просьбу отца, и сказал, что на другой день удовлетворит ее, и сдержал слово, прислал записку самой Беловодовой, с учтивым и почтительным письмом. "mais comme il riait sous cape, ce comte (il est tres fin), quand je lui debitais toutes les sottes reflexions de mes cheres soeurs! Vielles chiennes!.. {Но как он смеялся исподтишка, этот граф (он очень хитер), когда я излагал ему все глупые соображения моих дорогих сестриц! Старые дуры! (фр.)}" - отвернувшись добавил он и разбил со злости фарфоровую куклу на камине.

Вот тебе и драма, любезный Борис Павлович: годится ли в твой роман? Пишешь ли ты его? Если пишешь, то сократи эту драму в двух следующих словах. Вот тебе ключ или "le mot de l'enigme {Ключ к загадке (фр.).}", как говорят здесь русские люди, притворяющиеся неумеющими говорить по-русски и воображающие, что говорят по-французски.

Кузина твоя увлеклась по-своему, не покидая гостиной, а граф Милари добивался свести это на большую дорогу - и говорят (это папа разболтал), что между ними бывали живые споры, что он брал ее за руку, а она не отнимала, у ней даже глаза туманились слезой, когда он, недовольный прогулками верхом у кареты и приемом при тетках, настаивал на большей свободе, - звал в парк вдвоем, являлся в другие часы, когда тетки спали или бывали в церкви, и не успевая, не показывал глаз по неделе. А кузина волновалась, "prenant les choses au serieux {Приняв все всерьез (фр.).}" (я не перевожу тебе здешнего языка, а передаю в оригинале, так как оригинал всегда ярче перевода). Между тем граф серьезных намерений не обнаруживал и наконец... наконец... вот где ужас! узнали, что он из "новых" и своим прежним правительством был - "mal vu {На подозрении (фр.).}", и "эмигрировал" из отечества в Париж, где и проживал, а главное, что у него там, под голубыми небесами, во Флоренции или в Милане, есть какая-то нареченная невеста, тоже кузина... что вся ее фортуна ("fortune" - в оригинале) перейдет в его род из того рода, так же как и виды на карьеру. Это проведала княгиня через князя Б.П.... И твоя Софья страдает теперь вдвойне: и оттого, что оскорблена внутренне - гордости ее красоты и гордости рода нанесен удар - и оттого, что сделала... un faux pas и, может быть, также немного и от того чувства, которое ты старался пробудить - и успел, а я, по дружбе к тебе, поддержал в ней...

Что будет с ней теперь - не знаю: драма ли, роман ли - это уже докончи ты на досуге, а мне пора на вечер к В. И. Там ожидает меня здоровая и серьезная партия с серьезными игроками.

Прощай - это первое и последнее мое письмо, или, пожалуй, глава из будущего твоего романа. Ну, поздравляю тебя, если он будет весь такой! Бабушке и сестрам своим кланяйся, нужды нет, что я не знаю их, а они меня, и скажи им, что в таком-то городе живет твой приятель, готовый служить, как выше сказано. -

И. Аянов