Обрыв (Гончаров)/Часть V/Глава III

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Обрыв — Часть V, Глава III
автор Иван Александрович Гончаров


III

Все ушли и уехали к обедне. Райский, воротясь на рассвете домой, не узнавая сам себя в зеркале, чувствуя озноб, попросил у Марины стакан вина, выпил и бросился в постель.

Ему было не легче Веры. И он, истомленный усталостью, моральной и физической, и долгими муками, отдался сну, как будто бросился в горячке в объятия здорового друга, поручая себя его попечению. И сон исполнил эту обязанность, унеся его далеко от Веры, от Малиновки, от обрыва и от вчерашней, разыгравшейся на его глазах драмы.

Ему снилось все другое, противоположное. Никаких "волн поэзии" не видал он, не била "страсть пеной" через край, а очутился он в Петербурге, дома, один, в своей брошенной мастерской, и равнодушно глядел на начатые и неконченые работы.

Потом приснилось ему, что он сидит с приятелями у Сен-Жоржа и с аппетитом ест и пьет, рассказывает и слушает пошлый вздор, обыкновенно рассказываемый на холостых обедах, - что ему от этого стало тяжело и скучно, и во сне даже спать захотелось.

И он спал здоровым прозаическим сном, до того охватившим его, что когда он проснулся от трезвона в церквах, то первые две, три минуты был только под влиянием животного покоя, стеной ставшего между им и вчерашним днем.

Он забыл, где он - и, может быть, даже - кто он такой. Природа взяла свое, и этим крепким сном восстановила равновесие в силах. Никакой боли, пытки не чувствовал он. Все - как в воду кануло.

Он потянулся, даже посвистал беззаботно, чувствуя только, что ему от чего-то покойно, хорошо, что он давно уже не спал и не просыпался так здорово. Сознание еще не воротилось к нему.

Но следующие две, три минуты вдруг привели его в память - о вчерашнем. Он сел на постели, как будто не сам, а подняла его посторонняя сила; посидел минуты две неподвижно, открыл широко глаза, будто не веря чему-то, но когда уверился, то всплеснул руками над головой, упал опять на подушку и вокруг вскочил на ноги, уже с другим лицом, какого не было у него даже вчера, в самую страшную минуту.

Другая мука, не вчерашняя, какой-то новый бес бросился в него, - и он так же торопливо, нервно и судорожно, как Вера накануне, собираясь идти к обрыву, хватал одно за другим платья, разбросанные по стульям.

Он позвонил Егора и едва с его помощью кое-как оделся, надевая сюртук прежде жилета, забывая галстух. Он спросил, что делается дома, и, узнав, что все уехали к обедне, кроме Веры, которая больна, оцепенел, изменился в лице и бросился вон из комнаты к старому дому.

Он тихо постучался к Вере; никто не отвечал. Подождав минуты две ответа, он тронул дверь: она была не заперта изнутри.

Он осторожно отворил и вошел с ужасом на лице, тихим шагом, каким может входить человек с намерением совершить убийство. Он едва ступал на цыпочках, трясясь, бледный, боясь ежеминутно упасть от душившего его волнения.

Вера лежала на диване, лицом к спинке. С подушки падали почти до пола ее волосы, юбка ее серого платья небрежно висела, не закрывая ее ног, обутых в туфли.

Она не оборачивалась, только сделала движение, чтоб оборотиться и посмотреть, кто вошел, но, по-видимому, не могла.

Он подошел, стал на колени подле нее и прильнул губами к ее туфле. Она вдруг обернулась, взглянула на него мельком, лицо у ней подернулось горьким изумлением.

- Что это, комедия или роман, Борис Павлович? - глухо сказала она, отворачиваясь с негодованием и пряча ногу с туфлей под платье, которое, не глядя, торопливо оправила рукой.

- Нет, Вера, - трагедия! - едва слышно выговорил он угасшим голосом и сел на стул, подле дивана.

Она обернулась на этот тон его голоса, взглянула на него пристально; глаза у ней открылись широко, с изумлением. Она увидела бледное лицо, какого никогда у него не видала, и, казалось, читала или угадывала смысл этого нового лица, нового Райского.

Она сбросила с себя платок, встала на ноги и подошла к нему, забыв в эту секунду всю свою бурю. Она видела на другом лице такое же смертельное страдание, какое жило в ней самой.

- Брат, что с тобой? ты несчастлив! - сказала она, положив ему руку на плечо, - и в этих трех словах, и в голосе ее - отозвалось, кажется, все, что есть великого в сердце женщины: сострадание, самоотвержение, любовь.

Он, в умилении от этой ласки, от этого неожиданного, теплого ты, взглянул на нее с той же исступленной благодарностью, с какою она взглянула вчера на него, когда он, забывая себя, помогал ей сойти с обрыва.

Она нечаянно заплатила ему великодушием за великодушие, как и у него вчера вырвался такой же луч одного из самых светлых свойств человеческой души.

Его охватил трепет смешанных чувств, и тем сильнее заговорила мука отчаяния за свой поступок. Все растопилось у него в горячих слезах.

Он положил лицо в ее руки и рыдал, как человек, все утративший, которому нечего больше терять.

- Что я сделал! оскорбил тебя, женщину, сестру! - вырвались у него вопли среди рыданий. - Это был не я, не человек: зверь сделал преступление. Что это такое было!- говорил он с ужасом, оглядываясь, как будто теперь только пришел в себя.

- Не мучайся и не мучай меня... - шептала она кротко, ласково. - Пощади - я не вынесу. Ты видишь, в каком я положении...

Он старался не глядеть ей в глаза. А она опять прилегла на диван.

- Какой удар нанес я тебе! - шептал он в ужасе. - Я даже прощения не прошу: оно невозможно! Ты видишь мою казнь, Вера...

- Удар твой... сделал мне боль на одну минуту. Потом я поняла, что он не мог быть нанесен равнодушной рукой, и поверила, что ты любишь меня... Тут только представилось мне, что ты вытерпел в эти недели, вчера... Успокойся, ты не виноват, мы квиты...

- Не оправдывай преступления, Вера: нож - все нож. Я ударил тебя ножом...

- Ты разбудил меня... Я будто спала; всех вас, тебя, бабушку, сестру, весь дом - видела как во сне, была зла, суха - забылась!..

- Что мне теперь делать, Вера? уехать - в каком положении я уеду! Дай мне вытерпеть казнь здесь - и хоть немного примириться с собой, со всем, что случилось.

- Полно, воображение рисует тебе какое-то преступление вместо ошибки. Вспомни, в каком положении ты сделал ее, в какой горячке!..

Она замолчала.

- У меня ничего нет, кроме дружбы к тебе, - сказала потом, протягивая ему руку, - я не осуждаю тебя - и не могу; я знаю теперь, как ошибаются.

Она едва говорила, очевидно делая над собой усилие, чтобы немного успокоить его.

Он пожал протянутую руку и безотрадно вздохнул.

- Ты добра, как женщина - и судишь не умом, а сердцем эту "ошибку"...

- Нет, ты строг к себе. Другой счел бы себя вправе, после всех этих глупых шуток над тобой... Ты их знаешь, эти записки... Пусть с доброй целью - отрезвить тебя, пошутить - в ответ на твои шутки. - Все же - злость, смех! А ты и не шутил... Стало быть, мы, без нужды, были только злы и ничего не поняли... Глупо! глупо! Тебе было больнее, нежели мне вчера...

- Ах, нет! я иногда сам смеялся, и над собой и над вами, что вы ничего не понимаете и суетитесь. Особенно когда ты потребовала пальто, одеяло, деньги для "изгнанника"...

Она сделала большие глаза и с удивлением глядела на него.

- Какие деньги, какое пальто? что за изгнанник? Я ничего не понимаю...

У него лицо немного просветлело.

- Я и прежде подозревал, что это не твоя выдумка, а теперь вижу, что ты и не знала!

Он коротко передал ей содержание двух писем, с просьбой прислать денег и платье.

У ней побелели даже губы.

- Мы с Наташей писали к тебе попеременно, одним почерком, шутливые записки, стараясь подражать твоим... Вот и все. Остальное сделала не я... я ничего не знала!.. - кончила она тихо, оборачиваясь лицом к стене.

Водворилось молчание. Он задумчиво шагал взад и вперед по ковру. Она, казалось, отдыхала, утомленная разговором.

- Я не прошу у тебя прощения за всю эту историю... И ты не волнуйся, - сказала она. - Мы помиримся с тобой... У меня только один упрек тебе - ты поторопился с своим букетом. Я шла оттуда... хотела послать за тобой, чтобы тебе первому сказать всю историю... искупить хоть немного все, что ты вытерпел... Но ты поторопился!

- Ах, - вырвалось у него, - это удар ножа мне!

- Оставим все это... после, после... А теперь я потребую от тебя, как от друга и брата, помощи, важной услуги... Ты не откажешь?..

- Вера!

Он ничего не сказал больше, но, взглянув на него, она видела, что может требовать всего.

- Я, пока силы есть, расскажу тебе всю историю этого года...

- Зачем! Я не хочу, не могу, не должен знать...

- Не мешай мне! я едва дышу, а время дорого. Я расскажу тебе все, а ты передай бабушке...

У него глаза остановились на ней с удивлением и в лицо хлынул испуг.

- Я сама не могу, язык не послушается. Я умру, не договорю...

- Бабушке? зачем! - едва выговорил он от страха. - Подумай, какие последствия... Что будет с ней?.. Не лучше ли скрыть все?

- Я давно подумала: какие бы ни были последствия, их надо - не скрыть, а перенести! Может быть, обе умрем, помешаемся - но я ее не обману. Она должна была знать давно, но я надеялась сказать ей другое... и оттого молчала... Какая казнь! - прибавила она тихо, опуская голову на подушку.

- Сказать... все, и вчерашний вечер?.. - спросил он тихо.

- Да...

- И имя?..

Она чуть заметно кивнула утвердительно головой и отвернулась.

Она посадила его подле себя на диван и шепотом, с остановками, рассказала историю своих сношений с Марком. Кончив, она закуталась в шаль и, дрожа от озноба, легла опять на диван. А он встал бледный.

Оба молчали, каждый про себя переживая минуту ужаса, она - думая о бабушке, он - о них обеих.

Ему предстояло - уже не в горячке страсти, не в припадке слепого мщения, а по неизбежному сознанию долга - нанести еще удар ножа другой, нежно любимой женщине!

"Да, это страшное поручение, в самом деле - "важная услуга", - думал он.

- Когда сказать ей? - спросил он тихо.

- Скорей! я замучаюсь, пока она не узнает, а у меня еще много мук... "И это не главная!" - подумала про себя. - Дай мне спирт, там, где-то... - прибавила она, указывая, где стоял туалет. - А теперь поди... оставь меня... я устала...

- Сегодня говорить с бабушкой нельзя: гости! Бог знает, что с ней будет! Завтра!

- Ах! - сделала она, - доживу ли я! Ты до завтра как-нибудь... успокой бабушку, скажи ей что-нибудь... чтоб она ничего не подозревала... не присылала сюда никого...

Он подал ей спирт, спросил, не надо ли ей чего-нибудь, не послать ли девушку.

Она нетерпеливо покачала головой, отсылая его взглядом, потом закрыла глаза, чтоб ничего не видеть. Ей хотелось бы - непроницаемой тьмы и непробудной тишины вокруг себя, чтобы глаз ее не касались лучи дня, чтобы не доходило до нее никакого звука. Она будто искала нового, небывалого состояния духа, немоты и дремоты ума, всех сил, чтобы окаменеть, стать растением, ничего не думать, не чувствовать, не сознавать.

А он вышел от нее с новой, более страшной тяжестью, нежели с какою пришел. Она отчасти облегчила ему одно бремя и возложила другое, невыносимее.