Перейти к содержанию

Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер (Чехов)/Версия 2

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер
автор Антон Павлович Чехов
Опубл.: 1904. Источник: az.lib.ru • 18 июня 1902 года — 30 апреля 1904 года

Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер
В двух томах

Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер

Том второй. 18 июня 1902 года — 30 апреля 1904 года

Сост., коммент. З. П. Удальцовой.

Москва. Издательский дом «Искусство», 2004


Содержание
1902

518. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 июня

519. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 июня

520. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 июня

521. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 19 июня

522. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 июня

523. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 июня

524. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20—21 июня

525. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 июня

526. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 22 июня

527. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 июня

528. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 июня

529. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 июня

530. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 14 августа

531. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 августа

532. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 августа

533. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 августа

534. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 августа

535. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 августа

536. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 августа

537. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 августа

538. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 августа

539. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 августа

540. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 22 августа

541. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 августа

542. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 августа

543. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 24 августа

544. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 25 августа

545. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 августа

546. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 27 августа

547. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 августа

548. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 августа

549. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 августа

550. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 29 августа

551. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 августа

552. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 31 августа

553. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 31 августа

554. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 1 сентября

555. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 сентября

556. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 2 сентября

557. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 3 сентября

558. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 сентября

559. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 5 сентября

560*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 сентября

561. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 6 сентября

562. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 сентября

563. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7 сентября

564. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 сентября

565. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 8 сентября

566. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 10 сентября

567. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 сентября

568. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 11 сентября

569. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 12 сентября

570. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 сентября

571. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 14 сентября

572. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 14 сентября

573. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 сентября

574. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 16 сентября

575. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 сентября

576. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 сентября

577. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 сентября

578. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 сентября

579. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 сентября

580. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 сентября

581. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 22 сентября

582. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 сентября

583. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 24 сентября

584. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 сентября

585. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 сентября

586. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 26 сентября

587. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 сентября

588. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 сентября

589. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 сентября

590. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 30 сентября

591. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 сентября

592. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 октября

593. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 2 октября

594. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 2 октября

595. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 октября

596. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 5 октября

597. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 октября

598. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7 октября

599. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 октября

600. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 8 октября

601. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 октября

602. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 27 ноября

603. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 ноября

604. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 ноября

605. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 ноября

606. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 ноября

607. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 30 ноября

608. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 ноября

609. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 1 декабря

610. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 декабря

611. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 2 декабря

612. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 декабря

613. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 декабря

614. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 4 декабря

615. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 4 декабря

616. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 декабря

617. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 5 декабря

618. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 декабря

619. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 6 декабря

620. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 декабря

621. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 7 декабря

622. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 7 декабря

623. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7 декабря

624. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 9 декабря

625. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 9 декабря

626. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 10 декабря

627. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 декабря

628. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 11 декабря

629. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 12 декабря

630. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 12 декабря

631. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 декабря

632. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 14 декабря

633. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 14 декабря

634. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 декабря

635. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 декабря

636. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 декабря

637. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 декабря

638. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 19 декабря

639. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 декабря

640. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 декабря

641*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 декабря

642. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 21 декабря

643*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 декабря

644. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 22 декабря

645. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 декабря

646*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 декабря

647. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 24 декабря

648*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 декабря

649. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 25 декабря

650*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 25декабря

651*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 декабря

652. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 27 декабря

653*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 декабря

654. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 декабря

655. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 декабря

656. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 декабря

657. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 30 декабря

658**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 декабря

659**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 31 декабря

1903

660. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 1 января

661**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 января

662. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 3 января

663*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 января

664**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 4 января

665. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 5 января

666*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 января

667. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 7 января

668. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7 января

669. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 января

670**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 8 января

671**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 9 января

672. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 9 января

673**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 января

674. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 11 января

675**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 11 января

676. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 12 января

677**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 12 января

678*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 января

679. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 13 января

680. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 13 января

681**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 января

682. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 14 января

683. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 января

684. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 16 января

685. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 января

686*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 января

687. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 января

688. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 января

689**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 января

690. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 января

691. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 января

692**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 января

693. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 января

694. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 января

695**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 января

696. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 января

697. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 24 января

698. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 26 января

699**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 января

700. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 января

701. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 января

702. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 января

703. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 30 января

704. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 31 января

705. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 февраля

706. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 1-2 февраля

707. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 3 февраля

708**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 февраля

709. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 4 февраля

710. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 5 февраля

711. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 февраля

712. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 7 февраля

713. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7 февраля

714. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 9 февраля

715. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 9 февраля

716. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 февраля

717. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 10 февраля

718. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 11 февраля

719. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 11 февраля

720**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 12 февраля

721**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 февраля

722. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 14 февраля

723*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 14 февраля

724. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 февраля

725. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 16 февраля

726. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 февраля

727. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 февраля

728*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 февраля

729**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 февраля

730. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 19 февраля

731. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 февраля

732*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 февраля

733. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 22 февраля

734. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 февраля

735. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 февраля

736. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 февраля

737. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 25 февраля

738. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 25 февраля

739. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 февраля

740. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 27 февраля

741. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 февраля

742. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 февраля

743. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 1 марта

744. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 марта

745. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 3 марта

746. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 марта

747. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 4 марта

748. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 4 марта

749*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5марта

750. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 5-6 марта

751. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7 марта

752**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 9 марта

753. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 10 марта

754**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 марта

755. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 11 марта

756. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 марта

757. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 14 марта

758*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 14 марта

759*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 марта

760. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 марта

761. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 марта

762*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 марта

763**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 марта

764. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 марта

765. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 марта

766*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 марта

767. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 19марта

768. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 21 марта

769*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 марта

770. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 22 марта

771**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 марта

772. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 марта

773**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 марта

774. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 24 марта

775. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 25 марта

776. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 26 марта

777*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 марта

778*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 марта

779. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 марта

780. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 марта

781. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 марта

782**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 31 марта

783**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 апреля

784*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 2 апреля

785*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 апреля

786*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 апреля

787. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 апреля

788. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 апреля

789. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 апреля

790. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 9 апреля

791. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 9 апреля

792. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 апреля

793. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 апреля

794. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 11 апреля

795. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 11 апреля

796. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 12 апреля

797. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 апреля

798. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 14 апреля

799. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 апреля

800. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 апреля

801. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 апреля

802. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 апреля

803. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 апреля

804. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 апреля

805. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 13 мая

806. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 мая

807. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 или 23 мая

808. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 июня

809. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 19 сентября

810. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 сентября

811. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 19 сентября

812. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 сентября

813. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 сентября

814. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 сентября

815. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 сентября

816. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 сентября

817. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 21 сентября

818. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 сентября

819. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 сентября

820. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 сентября

821. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 сентября

822. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 сентября

823. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 25 сентября

824. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 25 сентября

825**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 сентября

826. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 26 сентября

827. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 сентября

828. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 27 сентября

829**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 сентября

830. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 сентября

831. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 29 сентября

832**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 сентября

833. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 30 сентября

834. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 октября

835*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 2 октября

836. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 2 октября

837. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 октября

838. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 октября

839. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 3 октября

840**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 4 октября

841. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 4 октября

842. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 октября

843. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 5-6 октября

844. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 октября

845. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 7 октября

846*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 8 октября

847. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 октября

848**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 9 октября

849. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 9 октября

850**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10октября

851. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 10 октября

852**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 12 октября

853. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 12 октября

854**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 октября

855*. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 14 октября

856. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 14 октября

857. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 14 октября

858**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 октября

859. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 октября

860. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 октября

861. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 октября

862. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 октября

863. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 октября

864. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 октября

865. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 19 октября

866. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 октября

867**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 октября

868. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 21 октября

869**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 октября

870**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 октября

871. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 октября

872. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 октября

873. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 24 октября

874. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 25 октября

875. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 25 октября

876. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 октября

877. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 27 октября

878. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 октября

879. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 октября

880. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 октября

881. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 октября

882. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 октября

883. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 30 октября

884**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 октября

885. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 31 октября

886. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 1 ноября

887**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 2 ноября

888. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 3 ноября

889**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 ноября

890*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 4 ноября

891. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 5 ноября

892**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 ноября

893**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 ноября

894. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 7 ноября

895**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7ноября

896. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 ноября

897. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 8 ноября

898**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 10 ноября

899. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 10 ноября

900**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 11 ноября

901**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 12 ноября

902. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 12 ноября

903*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 ноября

904**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 ноября

905. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 ноября

906. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 16 ноября

907. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 ноября

908. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 ноября

909**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 ноября

910. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 ноября

911**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 ноября

912. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 ноября

913. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 ноября

914**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 ноября

915*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 ноября

916. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 21 ноября

917**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 ноября

918. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 ноября

919. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 ноября

920. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 ноября

921*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 25 ноября

922. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 25 ноября

923**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 ноября

924. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 27 ноября

925. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 29 ноября

926. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 ноября

927. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 ноября

928*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 ноября

929. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 30 ноября

930. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 декабря

1904

931*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 4 января

932. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 февраля

933**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 февраля

934. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 16 февраля

935*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 февраля

936. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 февраля

937*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 февраля

938. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 февраля

939. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 февраля

940**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 февраля

941*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 февраля

942. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 февраля

943**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 февраля

944. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 21 февраля

945*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 февраля

946**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 22 февраля

947. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 23 февраля

948*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 февраля

949. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 24 февраля

950*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 февраля

951. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 25 февраля

952*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 25 февраля

953. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 27 февраля

954**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 27 февраля

955. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 28 февраля

956*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 февраля

957**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 февраля

958. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 1 марта

959*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 1 марта

960. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 3 марта

961*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 марта

962. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 4 марта

963*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 марта

964. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 6 марта

965*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7 марта

966. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 марта

967*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 9 марта

968. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 9 марта

969. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 10 марта

970*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 12 марта

971. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 12 марта

972**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 13 марта

973**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 14 марта

974. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 марта

975. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 марта

976**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 марта

977. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 марта

978**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 18 марта

979. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 19 марта

980**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 марта

981. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 марта

982*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 марта

983*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 марта

984*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 23 марта

985. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 24 марта

986*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 24 марта

987. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 25 марта

988. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 марта

989. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 26 марта

990**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 марта

991. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 26 марта

992*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 28 марта

993. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 29 марта

994*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 марта

995*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 29 марта

996**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 31 марта

997. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 31 марта

998. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 1 апреля

999. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 2 апреля

1000**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 2 апреля

1001**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 3 апреля

1002. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 4 апреля

1003**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 5 апреля

1004**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 6 апреля

1005**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 7 апреля

1006. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 7 апреля

1007. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 8 апреля

1008**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 8 апреля

1009**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 9 апреля

1010. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 10 апреля

1011**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 11 апреля

1012. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 11 апреля

1013*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 12 апреля

1014. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 13 апреля

1015*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 14 апреля

1016**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 15 апреля

1017. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 15 апреля

1018**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 16 апреля

1019. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 17 апреля

1020**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 17 апреля

1021. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 18 апреля

1022. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 19 апреля

1023**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 20 апреля

1024. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 20 апреля

1025**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 21 апреля

1026. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 22 апреля

1027. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 25 апреля

1028*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 26 апреля

1029. А. П. Чехов — О. Л. Книппер 26 апреля

1030. О. Л. Книппер — А. П. Чехову 30 апреля

Дневник О. Л. Книппер в форме писем к А. П. Чехову

Комментарии

Указатель имен

Указатель драматических и музыкально-драматических произведений

1902

518. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
18 июнь 1902 [пароход "Кама"]

Милая, хорошая моя жена Оля, в вагоне я спал чудесно всю ночь, теперь (12 час. дня) плыву по Волге. Ветер, прохладно, но очень, очень хорошо1. Все время сижу на палубе и гляжу на берега. Солнечно. Морозов везет с собой двух добродушных немцев, старого и молодого; оба по-русски — ни слова, и я поневоле говорю по-немецки. Если вовремя переходить со стороны на сторону, то ветра можно не чувствовать. Итак, настроение у меня хорошее, немецкое, ехать удобно и приятно, кашля гораздо меньше. О тебе не беспокоюсь, так как знаю, уверен, что моя собака здорова, иначе и быть не может.

Вишневскому поклонись и поблагодари его; у него температура немножко высока, он трусит и хандрит — это с непривычки.

Маме2 низко кланяюсь и желаю, чтобы ей было у нас покойно, чтобы ее не кусали клопы. Зину приветствую.

Буду писать каждый день, дуся моя. Спи спокойно, вспоминай о муже. Пароход трясет, писать трудно.

Целую и обнимаю жену мою необыкновенную.

Телеграфируй, что сказал Штраух.

Твой Antoine
519. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[18 июня 1902 г. Москва]

Штраух нашел улучшения пятницу разрешил гулять воздухе конце месяца позволяет переезд дачу целую все кланяются. Палочка

520. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[19 июня 1902 г. Москва]

Благополучно сплю отлично немного хожу Альтшуллер был кланяемся целую. Палочка

521. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
19 июнь, под Лаишевым [1902 г.]

Дусик милый, телеграмму в Казани получил, большое спасибо, целую тебя тысячу раз. Теперь я плыву по Каме. Погода чудеснейшая, ясно, тепло. Савва очень в духе. Говорят, что Пьяного Бора мы не увидим, так как будем в нем в пять часов утра. Это обидно. На Каме воды очень много. Я пишу это, а сам посматриваю в окошко: подплываем к Лаишеву.

Береги себя, моя палочка. Без меня на дачу не переезжай, я скоро приеду, раньше 5-го июля. Я здоров, сыт, мне тепло. Не сердись, не скучай, а будь в духе. Поклонись маме, Володе и Эле, а если увидишь Карла Ивановича и дядю Сашу, то и им.

Целую и обнимаю. Храни тебя Создатель.

Твой Antoine.

Проехали мимо Лаишева, почтового ящика на пристани нет.

522. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[20 июня 1902 г. Москва]

Все лучше радуюсь твоему путешествию поклон спутнику целуем. Палочка

523. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
Четверг [20 июня 1902 г. Сарапул]

Милый дусик, пишу это в Сарапуле. Сегодня жарко. Здесь получил твою телеграмму, посланную в Чистополь, и заплатил 1 р. 10 к. штрафу. Береги свое здоровье, по крайней мере хоть до июля, не ешь ржаного хлеба и проч.

Завтра буду в Перми. Целую мою палочку и обнимаю. Я очень здоров.

Твой Antoine.

Нижайший поклон и привет Александру Леонидовичу.

524. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
[20—21 июня 1902 г. Пароход "Кама"]

Дуся, писем я не опускаю в ящик, а отдаю людям. Получаешь ли ты?

Конфеты я не взял, забыл дома.

Будь здорова! Кланяйся, деточка.

Твой Antoine.
Четверг.

Сегодня пятница, а письмо все еще не опущено. Прости, дусик, не виноват. Сегодня жарко, хорошо. В 4—5 часов приходим в Пермь. На пароходе встретил того самого священника из Митавы, блондина, который плыл с нами до Пьяного Бора в прошлом году.

525. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[21 июня 1902 г. Москва]

Гуляла самочувствие хорошее мама уехала пиши целую. Собака

526. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
22 июнь [1902 г. Пермь]

Милый мой дусик, палочка, я уже в Перми. Приехал сюда вчера, переночевал в Клубной гостинице, сегодня в 12 час. дня уезжаю на пароходе вверх по Каме в Усолье, оттуда в имение Морозова, потом опять в Пермь и наконец в Москву. Не знаю, какого числа получишь ты это письмо, вероятно не скоро; но знай, что 2-го июля я буду уже в Москве. Меня ужасно мучает ревность, жене своей я не верю и потому спешу, спешу. Буду тебя колотить.

Кама чудесная река. Надо бы нам как-нибудь нанять для всего семейства пароходик и поехать не спеша в Пермь и потом обратно, и это была бы дачная жизнь самая настоящая, какая нам и не снилась. Надо бы подумать об этом.

Береги свое здоровье, палочка, будь умницей. Если у Алексеева готово на даче, то 3 или 4-го июля мы уже переедем1. Времени терять не будем. Спасибо тебе за добрые телеграммы.

Ну, сейчас еду на пароход, пора. Плыть буду один сегодня, потом ночь, потом в 12 часов на поезд. Целую тебя, а если ты ведешь себя хорошо, то и обнимаю. Поклонись Вишневскому и Зине. Маме, если она все еще с тобой, передай мой сердечный привет.

Каждый день ем стерляжью уху.

К приезду моему ты обязана пополнеть и стать полной, пухлой, как антрепренерша.

Целую еще раз.

Твой Antoine

527. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
Воскресенье [23 июня 1902 г. Усолье]

Милая моя, пишу тебе из Усолья. Ехал сюда долго, в душной, неуютной каютке, а теперь сижу и жду поезда, который пойдет через 4-5 часов. Очень уж жарко. Сегодня в 3 часа буду в Вильве, в имении Морозова, и там высплюсь.

2-го июля буду в Москве. Так выходит по нашему расчету.

Береги себя, дусик, не простудись и не испорть равновесия. Я очень жалею, что я не с тобой, а один. Избаловался я.

Ну, палочка, живи, будь здорова, не скучай. Скоро переедем на дачу. Христос с тобой.

Твой Antoine

528. А. П. Чехов — О. Л. Книппер

Телеграмма

[28июня 1902 г. Пермь]

Телеграфируй Казань, пристань Каменских. Приеду второго.

529. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[29 июня 1902 г. Москва]

Все исправно жду нетерпением1.

530. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
14-ое авг. [1902 г. Любимовка]

Вот тебя и нет со мной, мой дорогой! Кажется, я ведь давно знала, что ты уедешь, и все-таки вышло совершенно неожиданно. И мне тяжело. Мучительно тяжело было расстаться с тобой. Точно все сразу вымерло кругом. Посидела на крылечке у мамани1. Пошла домой и всюду искала тебя, бессознательно. Почистила твой картуз, поцеловала его, понюхала, уложила комод и не знала, куда идти и что делать.

Пила чай одна, сидела и думала. Ни с кем в жизни мне не было так трудно разлучаться, как с тобой.

Как хорошо, что солнышко выглянуло и тебе не пасмурно было ехать. Как ты ехал до Москвы, что там делал, как и где обедал, и как теперь едешь? С жадностью буду читать и ждать первое письмо.

После чая сидела и читала, потом ходила по аллее, сидела и думала о тебе, о себе. Птичка какая-то назойливо свистела.

Обедала у Елиз. Васильевны. Все пошли в церковь, и я почему-то пошла. Народу было много, душно, свечи горели, у попа на носу бородавка. Смотрела на певчих, вспоминала Скитальца2. Вскоре хотела улизнуть, но маманя потащила меня прикладываться, и миром помазали меня.

Мне невыносимо грустно здесь без тебя будет. Прости меня, дусик, за каждую неприятную минуту, кот. я доставила тебе, а их было много, и я негодую на себя, что не сдерживала себя. Но я слишком хорошо знаю, отчего это происходит. Ну, Христос с тобой, дорогой мой, мысленно крещу тебя на ночь и целую мою дорогую голову. Может, ты будешь читать мое письмо в веселом настроении и тебе оно покажется смешным. Только не смейся. Будь здоров, береги себя.

Целую крепко, крепко.

Твоя Оля
531. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
15 авг. [1902 г. По дороге из Москвы в Ялту]

Милая Оля, пишу тебе в вагоне, прости за каракули. Только что был на ст. Белгород, еду хорошо. Жарко. В Курске виделся с М. В. Крестовской, она велела тебе кланяться, в восторге от тебя. Со мной в одном вагоне едет жена Шехтеля с детьми. Не скучай, дуся, будь веселенькой, раскладывай пасьянс и вспоминай обо мне. Прости, в Москве, за неимением ключа, я ножом и долотом отпер твой стол, чтобы достать свои бумаги. Замок цел. Сапоги почистил, фуфайки же в шкафу не оказалось1. Купил много закусок, целый ящик — везу теперь в Ялту. Огурцов не успел купить.

В вагоне пыль.

Хоть ты и не велела писать о приезде, но все же я скоро приеду, очень скоро. Не сердись на своего рыболова. Крепко тебя целую, будь здорова, весела. Кланяйся Елизавете Васильевне, Марии Петровне, Дуняше, Егору, Смирновым2. Буду писать еще на Лозовой.

Твой А.
532. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
15-ое августа [1902 г. Любимовка].

Точно зима… Опять вечер, опять я одна, опять я пишу тебе, а ты в Ялте, дусик. 11 час. — ты уже спишь в вагоне, вероятно. Завтра проснешься и увидишь море. Как ты себя чувствуешь? Я опять целовала твою фуражку, верно, каждый день так буду делать. Мне тоскливо здесь без тебя.

Хочешь знать, что я делала весь день? Встала, по привычке села в саду и слушала доносившееся из церкви пение, читала газеты, потом пришла маманя со всей ватагой, потащила к себе. M-me Кукина учила меня новым пасьянсам. Завтракала там, потом ушла к себе, лежала на балконе и читала «Идиота». Часа в 4 приехал д. Карл на велосипеде, затем приехали Вишневский с Стаховичем, а затем и Немирович. Видишь, сколько визитеров! Сидели, болтали, ходили по аллее. Стахович возмущался [так!] так же, как и ты, садом и клумбами. Говорил, что у него отстраивается флигель, кот. называют Чеховским, и что ждут нас с тобой туда хоть на будущий год. Обедали у мамани. Очень много говорили о тебе, копировали твой тон. Вишневский много рассказывал. Тебе не икалось? Немирович ночь играл в карты и пил шампанское, был бледен и пасмурен. Стахович трещал. Ели все много. После обеда пили у нас чай, и они уехали в 10 Ґ ч.

Вишневский рассказывал, как ты взламывал мой стол. Хорош жулик. А стол не попортили?

Собираюсь с Ворониным рыбу ловить.

Немирович привезет читать «Жертву политики»1.

Как мне скучно без тебя, дорогой мой. Как мне хочется увидать твою фигуру в саду или на плотике, с удочкой.

Кончилось житье в Любимовке, и точно меня вытащили из теплой ванны.

Будь здоров, родной мой, не простудись дорогой.

Сбросил с себя дорожные фуфайки, надел все чистое? Не забыл немку жену?

Целую тебя, дусика моего. Прижимаю тебя нежно и кусаю в ушко, можно?

Пиши мне скорее и подробнее.

Целую крепко.

Твоя Оля.

Кланяйся мамаше и Маше.

533. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
15 авг. [1902 г. Лозовая]

Я на Лозовой. Здравствуй, милая моя. Уже вечер, потемнело, жарко, душно. Выпил на станции молока.

Будь здорова, дуся, да хранит тебя Бог. Дома буду ждать от тебя письма. Целую и обнимаю.

Твой Antoine

534. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
17 авг. [1902 г. Ялта]

Наконец я дома, дуся моя. Ехал хорошо, было покойно, хотя и пыльно очень. На пароходе много знакомых, море тихое. Дома мне очень обрадовались, спрашивали о тебе, бранили меня за то, что ты не приехала; но когда я отдал Маше письмо от тебя и когда она прочла, то наступила тишина, мать пригорюнилась… Сегодня мне дали прочесть твое письмо, я прочел и почувствовал немалое смущение. За что ты обругала Машу? Клянусь тебе честным словом, что если мать и Маша приглашали меня домой в Ялту, то не одного, а с тобой вместе. Твое письмо очень и очень несправедливо, но что написано пером, того не вырубишь топором, Бог с ним совсем. Повторяю опять: честным словом клянусь, что мать и Маша приглашали и тебя и меня — и ни разу меня одного, что они к тебе относились всегда тепло и сердечно.

Я скоро возвращусь в Москву, здесь не стану жить, хотя здесь очень хорошо. Пьесы писать не буду.

Вчера вечером, приехав весь в пыли, я долго мылся, как ты велела, мыл и затылок, и уши, и грудь. Надел сетчатую фуфайку, белую жилетку. Теперь сижу и читаю газеты, которых очень много, хватит дня на три.

Мать умоляет меня купить клочок земли под Москвой. Но я ничего ей не говорю, настроение сегодня сквернейшее, погожу до завтра.

Целую тебя и обнимаю, будь здорова, береги себя. Поклонись Елизавете Васильевне. Пиши почаще.

Твой А.
535. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
18-ое августа [1902 г. Любимовка]

Дорогой мой, вот уже два вечера, что не писала тебе. Ты не сердишься? Не писалось мне, да и как-то уставала к вечеру. Вчера получила твою открытку; чернила расплылись, т. к. везли под дождем.

Мне очень тоскливо и сильно тянет в Москву. Без тебя мне все здесь чуждо, и я беспокойно слоняюсь.

Третьего дня хандрила, голова болела с утра. Весь день торчала у Елиз. Вас, а вечер у Анны Сергеевны. Не хотелось быть одной. У мамани раскладывала пасьянсы, научилась новым. У Штекер возилась с детьми1. Вчера днем удила рыбу и ловила хорошо ершей. Коля2 насаживал червей. Мне приятно было удить твоей удочкой. Погода стояла славная, а когда приехал Немирович, — пошел дождь, стало холодно, и сегодня хотя солнечно, но холодно. С Немировичем сидели наверху, слушали, как безнадежно идет дождь, раскладывали пасьянсы, болтали. Я прочла пьесу Бьернсона «Свыше нашей силы»3. Сильно, и мне нравится. В 2-х действиях, религиозная; герой — сильно и глубоко верующий пастор. Приедешь — прочтешь.

Сегодня утром много ходила, собирала зелень разных тонов, чтоб сделать огромные букеты на стены в комнату Алексеевых. Они приедут завтра4.

У Елиз. Вас. сегодня было в гостях прекурьезное семейство. Мы бы с тобой похохотали. Мамаша, две дочки трещотки — близнецы, и сын, окончивший духовную семинарию и идущий в университет. Это семья священника из Болшева. Все типы, точно из прошлого столетия. Целое представление. Я тебе их всех представлю. Прямо пиши или играй их.

У меня и сегодня голова дурная и как-то не по себе. Сейчас вечером сидела у Елиз. Вас. и раскладывала пасьянс с m-me Кукиной, а маманя похрапывала. Везде топили печи. Картина покоя.

Будь здоров, дусик дорогой, все тебе кланяются. Целую крепко твои глаза, и губы и щеки крепко, крепко и нежно.

Твоя собака
536. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
18 авг. [1902 г. Ялта]

Дуся моя милая, в Ялте ужасно жарко, так жарко, что сил нет, и я уже стал помышлять о том, не удрать ли мне отсюда. И народ уже стал ходить, визитеры сидят подолгу — и я отчаянно и молча злюсь. Сегодня за обедом подавали очень сладкую, холодную мягкую дыню, я ел с большим наслаждением; после обеда пил сливки.

Прости меня, дуся, вчера я послал тебе неистово скучное письмо. Не сердись на своего мужа.

Приходил Альтшуллер, требует от меня послушания, требует настойчиво и завтра явится выслушивать меня. Опротивело мне все это.

Сад наш в Ялте не высох. Высохла только трава. Еще не было от тебя писем, и я не знаю, как ты живешь. Живи веселей.

Обнимаю тебя тысячу раз, если позволишь, и целую. Целую каждый пальчик на твоей руке.

Твой А.

Кубышке и Цыгану поклон особый1.

Пиши каждый день.

С. П. Средину видели на днях в Москве; ее супруг гостит до сих пор у Соколовых2. Ярцева, как говорят, высылают из Ялты административным порядком, а за что — неизвестно; это человек невиннейший и ленивейший3. Надежда Ивановна, недовольная, с заплаканными глазами, на днях уезжает в Москву к своему художнику. Манефы нет в Ялте, начальница одна теперь.

Дуся моя, пиши!

537. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
20-ое августа [1902 г. Любимовка]

Что ты поделываешь, дорогой мой? Как живешь? Приятно ли тебе в Ялте? Принялся ли писать? На все вопросы прошу ответа. О здоровье не забудь написать. Надеюсь, фуфайки есть в Ялте, хотя там, верно, так жарко, что можно носить сетки.

Как нашел мамашу, Машу? Маленьких наволок я тебе не положила, потому прачка не подала. Скажи Маше, чтоб дала тебе, если нет таковых в Ялте.

У нас холодно и сегодня к тому же дождь с утра. Мне тоскливо.

Вчера приехали Алексеевы. Ругают Запад отчаянно, ругают цивилизацию, культуру, главн. образом Мария Петровна. Страшно рады, что они в России, в Любимовке. Флигель им устроили отлично, уютно и им там гораздо лучше, чем у себя, т.ч. я успокоилась. Много спрашивали о тебе, и ждут тебя непременно сюда. Все они выглядят хорошо. К. С. сегодня читает пьесу Горького1. Легли вчера, конечно, поздно — во втором часу. Говорили о театре и засиделись. Влад. Ив. тоже вчера приехал с К. С. и ночевал, утром поехал в театр.

Меня все-таки тянет в Москву, т. е. тянет домой. В нашу столовую я перетащу мебель из маленькой комнатки, где зерк. шкаф, поставлю письменный стол, chaise-longue, где ты можешь возлежать, а кабинет соединим с столовой, или столовую в маленьк. комнатку. Ты можешь таким образом скрываться от мифических гостей, кот., уверяю тебя, у нас не бывает. Так будет хорошо, увидишь; хорошо и уютно.

От безделья К. С. предлагает мне делать макетки2. Если сумею — буду очень рада. Пиши скорее пьесу, чтобы она успела полежать, как ты любишь.

Ты отдыхаешь без меня? Да?

Как выглядит сад? Напиши мне.

Ты хорошо ешь? Аппетит есть?

Целую тебя, дусик милый. Прости за безвкусные письма. Целую крепко. Спи хорошо, не забывай жену и пиши пьесу.

Твоя Оля.

Будь добр, попроси Машу прислать с тобой часть моих вещей, или же, может, запаковать их все и багажом привези их тогда. Если часть, то привези: капот рыжий и две шерстяные кофты, полотенца, лифчик, наволоки, чулки, если есть. Ночные рубашки и летние кофты не нужно совсем привозить. Бел. кустарное платье привези, т. к. я буду его продавать. Простыни, сорочки денные, может, Маша привезет. Еще раз целую. Все благодарят за поклоны и кланяются тебе.

538. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
20 авг. 1902 [Ялта]

Дуся моя, жена, здравствуй! Вчера получил от тебя два засаленных, помятых письма; очевидно, оба письма были опущены в одно время, одним и тем же лицом. Как живешь? Какова погода? Сегодня в Ялте стало немного прохладней, дышать можно, ночью же было душно и вообще скверно. По соседству умерла татарка, и всю ночь и сегодня весь день голосили по ней родственники.

Долга я не получил1.

С Миролюбовым мы согласились ехать вместе в Nervi в конце ноября или начале декабря. До этой поездки в Nervi все время буду жить в Москве.

Ах, если б ты знала, как лезут у меня волосы! Гляди, как облысею, то перестанешь любить меня. Вчера помыл голову, и сегодня волосы пуще полезли. Подозреваю, что тут виновато мыло, прописанное мне твоей симпатией — Членовым.

Нового ничего нет, все благополучно. Если в самом деле в сентябре ты не будешь принимать участия в репетициях, то попроси Таубе отпустить тебя в Ялту. Здесь совсем нет дождей, все пересохло, но к сентябрю, надо полагать, небеса смилуются и побрызгают. А мне с тобой было бы очень хорошо.

Как пьеса Найденова?2 Читал ли ее Немирович? Напиши, дуся моя, поподробнее.

Скажи Елизавете Васильевне, что я каждый день вспоминаю ее и благодарю за мятные лепешки. Приехала ли Мария Петровна?

Обо всем пиши, собака.

Дома в Москве позабыл свою ручку, позабыл очки, которые в твоем шкафу, — одним словом, как ни вертись, а в Москву придется ехать.

Целую тебя, обнимаю, кусаю за ухо, потом кусаю за плечо, глажу тебя по спине и остаюсь

твой лысенький супруг Antoine.

Пиши, дуся. Отчего сегодня нет письма? К чему этот пост? Не ленись, моя деточка.

539. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
22 [августа 1902 г. Любимовка]

Сегодня только я получила твоих два письма, дорогой мой Антон, а то уже волновалась порядком.

Ты пишешь, что будто я обругала Машу?1 Каким образом? Я, действительно, писала Маше сильно расстроенная, и даже не помню, что я писала. Неужели ты можешь думать, что я обижалась на то, что будто меня не приглашали в Ялту, а только тебя одного? Об этом не могло быть речи. Я не так мелочна.

А странно было ждать тебя на юг, раз знали, что я лежу. Явно высказывалось нежелание, чтоб ты был около меня, больной. Я сознаюсь, что тебе было не полезно пребывание в Москве, да еще при больной жене, но меня сильно огорчали эти слухи, и я высказала это Маше. А обругать ее, как ты пишешь, я не имела в виду, да и не могла бы так грубо это сделать. Но дело не в этом. Если бы Маша действительно любила меня по-прежнему и относилась бы сердечно, она бы никогда не показала тебе моего письма, и чутьем бы отгадала, в каком настроении я его писала. Теперь урок мне. Буду писать только официальные письма, кот. могут читать все и из которых ничего нельзя понять. Когда Маша присылала мне письма, которые, я знала, могли бы взволновать тебя — я их скрывала от тебя, и не впутывала тебя в наши отношения, несмотря на то, что многое было, чего не должно было быть. Ты от меня никогда ничего не слыхал.

Довольно об этом. Ты, дусик, пожалуйста, не спеши сюда, раз тебе хорошо в Ялте, как ты пишешь. Живи и наслаждайся. И я тут ничего себе. Пьесу все-таки пиши. Теперь ты у себя, дома, тебе уютно, тепло, сиди, работай, забудь передряги последнего времени. Успокойся.

Я тебя как будто вышибаю из колеи, тяжелю твою жизнь. Прости мне, родной мой. Боже мой, если бы я умела, если бы я могла сделать тебе жизнь приятной, легкой, если бы я могла измениться — как бы я была счастлива, безумно счастлива! Ах, если бы я могла все тебе рассказать, все, что у меня на душе. Или, может, этого не надо? Надо молчать и носить в себе? Но если я этого не могу, если я хочу много и горячо говорить тебе о всем, о чем хочется говорить? Сколько раз я сдерживала в себе эти порывы. Все мне кажется, что ты осмеешь, не поймешь меня, и я смущалась и молчала.

Стоят чудесные дни, свежие, солнечные, воздух необычайно чистый, звонкий, и чувствуется в нем непонятное обаяние, мягкая грусть, от которой больно на душе. Я ничего ровно не делаю и не хочу делать. Могу целыми часами сидеть и смотреть и прислушиваться. Быть с людьми мне тяжело. Я не знаю, что с ними надо делать. Хожу гулять, катаюсь в лодке.

Вчера были мама. Эля и Володя. Все тебе кланяются. Володя удил рыбу. Конст. Серг. в Москве. Егор взял у меня адрес Ивана Павловича. Ты мне ничего не говорил, что Егор хочет обучаться2. Мария Петр., кажется, не очень довольна его идеями. Я столовуюсь у Елиз. Вас. Егор спросил меня, когда мне представить счет всего съеденного. Видишь? А Вишневский думал прожить на даровщинку. Сейчас получила письмо от Икскуль. Кланяется тебе. Она вернулась с цинги3 и, если бы знала наш адрес, приехала бы ко мне.

Распорядись, чтобы из комнаты, где я лежала, опять бы сделали гостиную, а то приходит народ и эта комната производит неприятное впечатление. Попроси Машу.

Мария Петр, привезла тебе электрич. фонарик, такой, как я тебе показывала — помнишь?

Я собираюсь переехать в Москву, чтоб чинить зубы и быть дома. Если тебе нужно и если тебе хорошо, умоляю оставаться в Ялте. А что дальше будет — увидим. Напиши тогда, что тебе переслать отсюда.

Купальни все сняли, река стала красива, да и все здесь стало красивее, мягче, интереснее при осеннем солнце. Всюду вспоминаю тебя. Плотик пуст без тебя. Тебе все-таки приятно вспоминать Любимовку? Я всю мою жизнь не забуду ее… С твоим отъездом все здесь кончилось для меня. Целую тебя крепко,

твоя Оля.

Умоляю тебя, думай только о себе, о том, как тебе лучше, а обо мне не беспокойся совсем. Я как-нибудь поживу. Из-за меня не спеши в Москву. Мне не пришлось ехать с тобой. Что же делать!

Пиши мне в Москву, Красные ворота, д. Алексеевой, мне, лучше так.

540. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
22 авг. [1902 г. Ялта]

Милый мой, хороший дусик, от тебя долго не было писем, дня три, сегодня пришло одно. У меня по-прежнему жара несноснейшая, хоть караул кричи. Вчера вечером первый раз за все время прошел дождик, чуть-чуть, минуты на три.

Посылаю тебе объявление, которое дала мне Маша1. Прочти его. Быть может, если там пруд велик, можно было бы купить десятинки две-три.

У меня насморк. Волосы лезут, как никогда не лезли, и кожа болит на голове. Погожу еще немного, и если не перестанет болеть, то обреюсь, т. е. обрею голову.

М. С. Смирнова просила купить для нее татарские туфли, а мерки мне не дала.

Приехав сюда, я все свои мелкие долги уплатил, но сам долга не получил, так что С. Т. Морозову не уплачу 5 тыс.2. Буду ему писать.

Про пьесу Найденова ничего не знаю. Какова она? Немирович очень холоден с ним почему-то и, как мне кажется и казалось, несправедлив к нему. Найденов, кстати сказать, как драматург, гораздо выше Горького.

Здесь настоящая засуха, полный неурожай. Учительница Мария Федоровна из Мелихова уезжает завтра, теперь она у нас. Бедовая стала.

Не сердись на меня, жена моя, не сердись, милая. Право, все не так скверно, как ты думаешь. Я приеду, мы будем вместе до декабря, потом я уеду и вернусь не позже марта, а после марта я весь твой, если только я тебе нужен.

Бог тебя благословит, целую тебя крепко и обнимаю. Я сильно по тебе скучаю. Кровохарканий не было ни разу — здесь в Ялте, в Любимовке же были почти каждый день в последнее время, хотя вес и прибавился.

Приедешь в Ялту? Поговори с Таубе.

Целую еще раз. Будь здорова и покойна, собака рыжая.

Твой Antoine
541. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
23-ье августа 1902 г. [Любимовка]

Сегодня удивительный день, дорогой мой. Тепло, солнечно, т.ч. лежала на балконе в одном платье. Утром гуляла, после завтрака ходила за грибами с М. П. и детьми, после чаю удили рыбу с Колей, отъезжала в лодке. Любовалась закатом, слушала вечерние звуки и дышала осенними ароматами. Вот тебе и весь день.

С последним поездом приедет Конст. Сергеевич.

Визитеры, значит, тебя уже одолевают? Но я пришла к тому убеждению, что это тебе нравится, и ты кокетничаешь, когда говоришь, что это злит тебя. Я права?

Я очень рада, что тебе так нравится в Ялте и что тебе так хорошо там. Сиди и не торопись сюда. Оставайся совсем в Ялте на всю осень — это тебе будет очень хорошо, и Альтшуллер будет доволен. Напиши мне, что он тебе сказал. Слышишь? Все напиши, заставь себя. Как твое настроение, твое самочувствие? Пиши больше о себе, умоляю тебя. Как ты перенес дорогу?

Навес над лодками снесли, и теперь свободно. Все мальчики в разговоре копируют тебя1. Хорошая погода меня немного подбодрила, а то тянет меня отсюда. Я очень привыкла быть с тобой. О будущем совсем не думаю, т. е., наоборот, очень много думаю. Я сильно седею и, кажется, старею. Или этого мужьям не говорят? Как ты думаешь?

За пьесу принялся? Не ленись, дусик, отбрось все в мире и пиши, засядь. Это будет хорошо. На другой день приезда К. С. читал вслух «На дне». Все решили, что 3-й и 4-й акты слабее. Восторгов не было. Мике совсем не понравилось2.

Как мне хочется приласкаться к тебе! Я рисую себе зиму с тобой и с нашим будущим пискуном.

Целую тебя крепко. Как тебе спится? Будь весел и не забывай меня.

Напиши подробно о Ярцеве3.

Кланяюсь всем.

542. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
Пятница, 23 авг. [1902 г. Ялта]

Копия

«Аделаида Юльевна Рид Константин Людвигович Андреолетти помолвлены1. Тифлис. Август 1902».

Это прислано в Ялту на твое имя. Писем от тебя нет.

Я здоров. Сегодня ветер. Завтра буду писать. Надежда Ивановна уехала в Москву.

Твой Antoine

543. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
24 авг. [1902 г. Ялта]

Дуся моя, вот уже 3 или 4 дня, как я не получаю от тебя писем. Не хочешь писать — твое дело, только поручи кому-нибудь извещать меня о твоем здоровье, умоляю тебя.

Вот уже четвертый день, как дует ветер, сухой, противный. Я наконец начинаю привыкать и уже сижу за своим столом и кое-что пописываю. Кровохарканий не было. Но зато насморк отчаянный. Пью каждый день сливки, довольно хорошие. В городе не бываю.

Маша уезжает в Москву 4 сентября. Едим арбузы и дыни, винограда же еще нет; есть плохой.

Здесь Карабчевский.

Радость моя, не терзай меня, не мучай понапрасну, давай о себе знать почаще. Ты сердита на меня, а за что — никак не пойму. За то, что я уехал от тебя? Но ведь я с тобой прожил с самой Пасхи, не разлучаясь, не отходя от тебя ни на шаг, и не уехал бы, если бы не дела и не кровохарканье. Долга я не получил, кстати сказать, а кровохарканья нет уже. Не сердись же, родная моя.

Ночью было прохладно, а сегодня утром опять жарко.

Когда переедешь в Москву? Напиши. Была ли у докторов? Что они сказали?

Целую тебя крепко, обнимаю мою радость, будь покойна и довольна и, умоляю, не сердись на своего мужа.

Твой Antoine
544. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
25-ое августа [1902 г. Любимовка]

Я вчера не писала тебе, дусик мой милый. Это ничего? Что ты поделываешь? Хорошее ли настроение у тебя? Сел ли писать пьесу? Здоров ли? Я эти дни провела на людях. Вчера приезжали Симов с помощником1, Стахович, Вишневский и Влад. Ив. Художники и Конст. Серг. клеили макетки для «На дне» и мне велели рисовать подвал. Видела фотографии для пьесы, присланные Горьким2. Умно это он сделал. Много мотивов, гримов.

Вчера был жаркий день с двумя грозами. Ходила гулять с М. П. и детьми. Когда все съехались, мне стало невыносимо тяжело среди них, и я удрала к себе и поревела. Все пристают — отчего я кислая. К. С. рассказывал, как они были с Гиляровским в ночлежке3. К вечеру я немного отошла, подурила с Стаховичем, напевала с ним дуэты даже — все смеялись. Сегодня утром гуляла много с Влад. Ив. В 12 ч. приехала мама и тетя Лёля. Стахович и Вишн. уехали вчера; Вишн. вернулся сегодня. После завтрака все вместе гуляли, были на хуторах. Приезжала m-me Брокар. После обеда сидели у мамани, молодежь и дети танцевали и М. П. тоже. Вечером все уехали, и вот я одна. Устала. Рвусь в Москву, чтоб чинить зубы, и разобраться в квартире. Директора злят меня и уговаривают подождать недельку. Мне нужно заняться хоть чем-нибудь, а то сделаюсь мрачной и ты меня разлюбишь. Воронин и Борис шлют тебе привет и жалеют, что тебя нет здесь. Они сегодня поймали ершей 40. Все копируют твой тон. М. П. тебе кланяется. Ужасно желают видеть тебя здесь и мечтают, что ты здесь поживешь сентябрь и будешь писать. Мы бы с тобой были совсем одни в нашем флигеле. Тихо и спокойно. И ел бы ты один или со мной, как пожелаешь во время работы. Приставать к тебе не буду и буду кротка и мила. Не бойся меня. Завтра иду узнавать о землице.

Наташа Смирнова подарила мне этюд — аллею, и я рада: любуюсь на нее. Привези ей что-ниб. из Ялты и Мане тоже, хоть по паре туфель с кисточками. Письмо мое гадкое, но я очень устала, прости. Если бы я могла понять твои письма! В них столько противоречий. Кланяйся Мирову, Альтшуллеру. Что он тебе сказал?

Целую тебя всего, нежный мой, любимый. Скучно без тебя. Целую и обнимаю.

Оля
545. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
26-ое августа [1902 г. Любимовка]

Два дня не было писем от тебя, дорогой мой! Ты не писал, или почта виновата — не знаю. Но мне скучно без твоих писем. Ты ровно ничего не пишешь о своем здоровье. Ты не хочешь, чтоб я беспокоилась о тебе? Думай, что хочешь, а мне пиши больше о себе, чтобы я чувствовала, как ты живешь там, в Ялте. У тебя какой-то беспорядок в душе. Мне так чуется.

День сегодня ясный, но холодный. Утром мне было не по себе, и я себе места не находила; слонялась. Здесь говорят, что я без тебя одиноко слоняюсь по саду, как Маша в 4-м акте в «Сестрах». На скамеечке слушала службу. Сегодня была обедня — две Наталии именинницы: Сапожникова и Смирнова.

Днем с Елиз. Вас. ездила на фабрику к директору и просила насчет землицы. Обещал хлопотать. Говорит, что место, кот. мы смотрели около Черкизова, очень хорошее, сухое и красивое. Если бы можно было оттянуть десятины у урядника — тебе бы там нравилось или нет? Еще посмотрю около Мамонтовской платформы1, мне говорили сегодня. У директора познакомилась с Боткиным, доктором, женатым на Третьяковой2, в купальне которого ты удил рыбу. Он славный, веселый, уютный и совсем не похож на доктора.

Весь день почти лежала у себя, свернувшись на chaise-longue, и даже не читала, просто лежала. Перед обедом сидела на плотике и любовалась солнечным закатом. Думала много о тебе. Ты удивительно подходишь к этой природе. Я так ясно чувствую и знаю все, что ты любишь. Знаю, какою ты меня любишь. Только я не всегда могу быть такой. Тебе жалко? А я верно говорю? Сад с каждым днем делается красивее по тонам. Хорошо здесь. Я мечтаю пожить здесь с тобой сентябрь.

Слышал ли ты, что Горький на свободе и будет в Москве3. Зимовать будет в Нижнем. Я рада за него.

До завтра, родной мой. Будь счастлив, здоров, не хандри. Целую тебя нежно и любовно.

Твоя собака
546. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
27-ое авг. [1902 г. Ялта]

Дусик мой, окунь мой, после долгого ожидания наконец получил от тебя письмо. Я живу себе потихоньку, в городе не бываю, беседую с посетителями и изредка пописываю. Пьесу писать в этом году не буду, душа не лежит, а если и напишу что-нибудь пьесоподобное, то это будет водевиль в одном акте.

Письма твоего Маша не давала мне1, я нашел его в комнате матери, на столе, машинально взял и прочел — и понял тогда, почему Маша была так не в духе. Письмо ужасно грубое, а главное несправедливое; я, конечно, понял твое настроение, когда ты писала, и понимаю. А твое последнее письмо какое-то странное, и я не знаю, что с тобою и что у тебя в голове, дуся моя. Ты пишешь: «А странно было ждать тебя на юг, раз знали, что я лежу. Явно высказывалось нежелание, чтобы ты был около меня, больной…» Кто высказывал желание? Когда меня ждали на юг? Я же клялся тебе в письме честным словом, что меня одного, без тебя ни разу не звали на юг… Нельзя, нельзя так, дуся, несправедливости надо бояться. Надо быть чистой в смысле справедливости, совершенно чистой, тем паче, что ты добрая, очень добрая и понимающая. Прости, дусик, за эти нотации, больше не буду, я боюсь этого.

Когда Егор представит счет, ты заплати за меня, я отдам тебе в сентябре. У меня такие планы: до начала декабря я в Москве, потом уезжаю в Nervi, там и в Пизе живу до Поста, потом возвращаюсь. У меня в Ялте кашель, какого не было в милой Любимовке. Кашель небольшой, правда, но все же он есть. Ничего не пью. Сегодня был у меня Орленев, была Назимова. Приехал Дорошевич. Виделся на днях с Карабчевским.

Писал ли я тебе насчет «Чайки»? Я писал в Петербург Гнедичу слезное письмо, в котором просил не ставить «Чайки»2. Сегодня получил ответ: нельзя не ставить, ибо-де написаны новые декорации и проч. и проч. Значит, опять будет брань3.

Ты же не говори Маше, что я читал твое письмо к ней. Или, впрочем, как знаешь.

От твоих писем веет холодком, а я все-таки пристаю к тебе с нежностями и думаю о тебе бесконечно. Целую тебя миллиард раз, обнимаю. Пиши мне, дуся, чаще, чем один раз в пять дней. Все-таки я ведь твой муж. Не расходись со мной так рано, не поживши как следует, не родивши мне мальчишку или девчонку. А когда родишь, тогда можешь поступать как тебе угодно. Целую тебя опять-таки.

Твой Antoine
547. О. Л. Книппер -- А. П. Чехову
27-ое августа [1902 г. Любимовка]

Опять прошел день и опять ничего от тебя. Что это значит? Сильно удерживаюсь, чтоб не послать телеграмму, т. к. знаю, что ты этого терпеть не можешь и будешь ругаться. Но мне тяжело сидеть здесь одной и к тому же без писем. Здоров ли ты, дусик? Сердишься на меня и потому не пишешь? Я тебе противна, потому что ною? Ты отдыхаешь без меня? Мне всякие глупости лезут в голову, когда я не чувствую, что ты около меня, что ты любишь меня.

Сегодня чудесный день, т.ч. завтракали и пили чай на балконе. Утром я шаталась, лежала на балконе и читала. Днем ходила с Кирой и Игорем на фабрику за медом; принесли фунтик свеженького, вкусненького. После чая удила рыбу, но не клевала совсем. А хорошо было сидеть. Я наслаждалась. Ночь спала плохо. Не могла заснуть, потом мыши завелись и не дали спать, а под утро кошмары. Все я в море купалась.

Приехали сегодня Юрий Сергеевич из Харькова, с женой1, оба румяные, здоровые на вид, но она сильно страдает астмой. Мария Петровна здоровеет здесь и чувствует себя очень хорошо.

Мои кишки без клизмы совершенно не действуют, а вчера и сегодня даже клизма не помогла. Не знаю, что это. Не ем ничего лишнего и ем меньше. Волосы лезут сильно и седеют. Лезут по симпатии к тебе, вероятно. А ты мочи спиртом с нафталином. Ґ золоти, на Ґ бутылки. Делай это.

Как же ты меня зовешь в Ялту, раз ты сам говорил, что мне нельзя ехать? Не понимаю. Вообще ничего не понимаю.

К пасьянсам я охладела. Что с Ярцевым?2 Объясни. Что тебе сказал Альтшуллер? Я ничего здесь не знаю.

Скажи, чтоб Маша не писала на нашу квартиру, а то ее письмо лежало сколько дней. Ведь никто теперь не ездит. Надо писать к Красным воротам3.

Кланяйся матери и Маше, хотя я теперь, верно, в опале. Вероятно, имя мое избегают произносить. Целую тебя, моего дорогого, скучаю без тебя адски. Пиши мне чаще, умоляю. Мне жутко, когда ты не пишешь.

Твоя Оля
548. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
28 авг. [1902 г. Ялта]

Милая моя собака, г-жа Адель, уезжая, просила дать ей какое-нибудь поручение к тебе, и вот я посылаю часть того, что должен был бы сам привезти. Боюсь, как бы она не измяла или не рассердилась на меня за то, что я даю ей так много вещей.

По вечерам в Ялте уже холодно. Обидно становится, что лето уже прошло. Ты с удовольствием удишь рыбу, по целым часам сидишь неподвижно? Ты, значит, становишься такою, как я. Целую тебя, мою дусю ненаглядную, и обнимаю.

Твой Antoine.

Напиши, получила ли вещи, в исправности ли…

549. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
28-ое августа [1902 г. Любимовка]

Сегодня пришли два твоих письма и открытка, милый мой! Спасибо, что не забываешь меня. Тебе, значит, сюда не хочется вернуться? А я-то, дура, мечтала. Отчего ты сразу мне не сказал, что уезжаешь совсем? Недаром я это предчувствовала. Отчего откровенно не сказал мне, что уезжаешь из-за кровохаркания. Это так просто и так понятно. Ты, значит, скрывал от меня. Как мне это больно, что ты относишься ко мне как к чужой или как к кукле, кот. нельзя тревожить. Я была бы спокойнее и сдержаннее, если бы ты был откровенен со мной. Ты, значит, находишь, что мы достаточно пожили вместе. Пора разлучаться? Хорошо. Я чего-то не понимаю во всем. Что-то, должно быть, случилось. Хотя твои письма и ласковы, но отчего меня дрожь пробирает, когда я их читаю по несколько раз.

Как мы с тобой чудесно жили здесь! Хоть бы одним словом ты вспомнил в письмах своих о прошлом месяце! Мне бы так было приятно.

Ты возненавидишь мои письма. А я не могу молчать. Так, не подготовившись — предстоит большая разлука с тобой, потому что осенью тебе никак нельзя приехать в Москву. Я бы поняла провести сентябрь в Любимовке.

Вообще получается чепуха из нашей жизни. Боже мой, если бы я знала, что я тебе нужна, что я тебе могу помогать жить, что ты чувствовал бы себя счастливым — будь я всегда при тебе! Если бы ты мог дать мне эту уверенность! Но ведь ты способен жить около меня и все молчать. И я иногда чувствовала себя лишней. Мне казалось, что нужна я тебе только как приятная женщина, а я сама, как человек, живу чуждая тебе и одинокая. Скажи мне, что я ошибаюсь, разбей меня, если это не так. Не думай, что я болтаю вздор, не думай, что я сердита на тебя, или обвиняю тебя в чем-нибудь. Ты единственный человек в мире для меня, и если я тебе делаю неприятности, то только бессознательно или когда у меня очень уж смутно на душе. Ты не должен винить меня. Ты человек сильный, а я ничтожный совершенно, и слабый. Ты все можешь переносить молча, у тебя никогда нет потребности поделиться. Ты живешь своей, особенной жизнью и на каждодневную жизнь смотришь довольно равнодушно. Как это ужасно, Антон, если все, что я пишу, вызовет улыбку у тебя и больше ничего, или, может, покажешь письмо это Маше, как и она сделала?

Прости мне, дусик мой, нежный мой, любимый мой, не раздражайся на тон моего письма. Пойми только хорошенько, и больше мне ничего не надо. Мне страшно тяжело и пусто без тебя. Я как потерянная и дальнейшую жизнь не рисую себе совершенно. Я знаю, ты не любишь таких писем. Скажи мне, что лучше: написать все так, как я сделала, или все сжать в себе и написать милое, внешнее письмо, а себя оставить в стороне? Как ответишь, так и буду делать. Целую тебя крепко и обнимаю и ласкаю дорогого моего. Будь счастлив.

Оля.

Ко мне приехала Эля на три дня, и я с ней, верно, уеду в Москву. Мне тяжело здесь одной.

550. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
29 авг. [1902 г. Ялта]

Милая моя жена, актрисуля, собака моя, здравствуй! Ты просишь ответа на вопросы, которые предлагаешь в своем последнем письме1. Изволь! Да, визитеры уже одолевают меня. Вчера, например, приходили с утра до вечера — и так, и по делам. Ты пишешь, что визитерство это мне нравится, что я кокетничаю, когда говорю, что это злит меня. Не знаю, кокетничаю или нет, только работать мне нельзя, от разговоров, особенно с незнакомыми, я бываю очень утомлен. Ты пишешь: «я очень рада, что тебе так нравится в Ялте и что тебе так хорошо там». Кто тебе писал, что мне тут так хорошо? Затем ты спрашиваешь, что мне сказал Альтшуллер. Сей доктор бывает у меня часто. Он хотел выслушать меня, настаивал на этом, но я отказался. Настроение? Прекрасное. Самочувствие? Вчера было скверно, принимал Гуниади, а сегодня — ничего себе. По обыкновению, кашляю чаще, чем на севере. Дорогу перенес я очень хорошо; было только очень жарко и пыльно. Ты седеешь и стареешь? Это от дурного характера, оттого, что не ценишь и недостаточно любишь своего мужа. Спится мне как всегда, т. е. очень хорошо, лучше не нужно. Ярцев был у меня вчера, весело болтал, хвалил землю, которую он купил в Крыму (около Кокоз); по-видимому, у него и в Благотв. обществе все благополучно, так как все разъяснилось и начальство увидело, что оно, т. е. начальство, было обмануто доносчиками.

Жарко, ветер, неистово дую нарзан. Сегодня получил от Немировича письмо2, получил пьесу от Найденова3. Еще не читал. Немирович требует пьесы, но я писать ее не стану в этом году, хотя сюжет великолепный, кстати сказать.

Маша получила сегодня письмо из Алупки от Чалеевой. Пишет, что ей скучно, что она больна и что ей читать нечего. Письмо невеселое.

Маша приедет в Москву 6 сентября, привезет вина. Дуся моя хорошая, узнай, не может ли полк. Стахович дать письмо (свое или от кого-нибудь) министру народного просвещения Зенгеру о том, чтобы приняли одного еврея в ялтинскую гимназию. Этот еврей держит экзамены уже 4 года, получает одни пятерки, и все-таки его не принимают, хотя он сын ялтинского домовладельца. Жидков же из других городов принимают. Узнай, дуся, и напиши мне поскорее.

Напиши о своем здоровье хоть два слова, милая старушка. Удишь рыбу? Умница.

Не знаю, хватит ли у тебя денег, чтобы заплатить Егору за обед4. Не выслать ли тебе? Как ты думаешь? Пиши мне, собака, поподробней, будь женой. У нас обеды хуже, чем были в Любимовке, осетрина только хорошая. Я ем гораздо меньше, но молоко пью; пью и сливки, довольно порядочные.

Дождя нет, все пересохло в Крыму, хоть караул кричи. Вчера был у меня Дорошевич. Говорили много и долго о разных разностях. Он в восторге от Художеств. театра, от тебя. Видел тебя только в «В мечтах».

Беру за хвост мою собаку, взмахиваю несколько раз, потом глажу ее и ласкаю. Будь здорова, деточка, храни тебя Создатель. Если увидишь Горького на репетиции5, то поздравь его и скажи — только ему одному, — что я уже не академик, что мною послано в Академию заявление6. Но только ему одному, больше никому. Обнимаю мою дусю.

Твой муж и покровитель

551. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
29-ое августа [1902 г. Любимовка]

Голубчик мой, Антонка моя дорогая! Я тебе написала вчера очень тяжелое письмо. Ты только не обвиняй меня, не сердись на меня, а, повторяю, пойми. Мне ведь некому сказать так все, все, что у меня на душе. Ты только не делай из всего свой обыкновенный вывод: «Ты, дуся, сердита на меня». Если бы я была сердита, я бы никогда не написала тебе так.

Пишу так, потому что меня гнетет моя слабохарактерность и мое ничтожество. Я ужасно хочу, чтоб тебе было хорошо, и вместе с тем вижу, что тебе от меня не лучше. Мне сейчас хочется стоять перед тобой на коленях и просить прощения.

Какой ты там в Ялте? Что ты делаешь? Я еще не привыкла быть без тебя.

Мне грустно, грустно. Ты счастливый. Ты всегда такой ровный, такой безмятежный, и мне иногда кажется, что на тебя не действуют никакие разлуки, никакие чувства, никакие перемены. Это не от холодности твоей натуры, не от равнодушия, а что-то есть в тебе одно, что не позволяет тебе придавать значение всем явлениям нашей каждодневной жизни. Ты улыбаешься? Я вижу твое лицо, когда ты читаешь мое письмо. Вижу твою улыбку, все твои морщинки, кот. я так люблю, и мягкие линии рта. Дорогой мой!

Пьесу начал писать? Борис Серг. кланяется тебе и говорит, чтоб ты не горевал — ерши не клюют. К. С. пишет mise en scХne «На дне». Воронин кланяется, да все о тебе спрашивают, спрашивают, отчего ты хотел приехать, а теперь уже не приедешь. Все кланяются. Сегодня я с Элей в лодке писала масляными красками пейзаж. Гуляла. Целую тебя крепко и люблю.

Твоя Оля

552. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
31 авг. [1902 г. Ялта]

Отчего ты не получаешь моих писем, дуся? Не знаю. Я пишу тебе почти каждый день, редко пропускаю. Прежде писал в Тарасовку1, а теперь по твоему приказанию в д. Алексеева.

Ну-с, в эти последние 3—4 дня я был нездоров, кашлял, тянуло всего, а теперь как будто ничего, только кашель остался. Вообще здесь я кашляю больше, чем на севере. Ты пишешь: «Как же ты меня зовешь в Ялту, раз ты сам говорил, что мне нельзя ехать? Не понимаю. Вообще ничего не понимаю». Я звал тебя в Ялту и при этом писал, чтобы ты попросилась у Таубе и Штрауха. Не я говорил тебе, что тебе нельзя ехать, а доктора. Ты пишешь, что вообще ничего не понимаешь. Чего, собственно, не понимаешь? Я выражаюсь как-нибудь иносказательно? Я обманываю? Нет, нет, нет, дуся, это все нехорошо.

Получил письмо от М. С. Смирновой с фотографиями и от Лили2. Отвечать им едва ли я соберусь когда-нибудь; скажи им, что не пишу, потому что скоро приеду и увижусь с ними. Скажи, чтобы Мария и Наталия прислали мерки со своих ног, без мерок нельзя купить башмаков.

В Ялте жарко, дождей нет совсем, и, похоже, будто не будет, по ночам я обливаюсь потом. Чернила сохнут. А ведь завтра сентябрь! Деревья в саду не пропали, но и ни на один вершок не выросли.

Если урядник уступит свой участок, то все же у нас берега не будет. А без своего берега нельзя. Тогда уж лучше взять около Алексеевых, у уделов. Лучше же всего — подождать случая.

Пьесы Найденова еще не читал3. Как-то не тянет. Читаю богословские журналы и вообще журналы. Ну, будь здорова, дуся моя. Теперь я стал получать от тебя письма чаще, спасибо за это. Пиши же, не ленись, собака моя хорошая, девочка моя великолепная… Целую тебя и обнимаю много раз.

Твой А.
553. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
31-ое августа [1902 г. Москва]

Я в Москве, дусик милый! Ужасно рада. Даже скверный воздух меня не расстраивает. Сейчас была в бане и смеялась. Там была компания развеселых немок, вероятно, хористок; они — ни слова по-русски, и объяснялись и рассчитывались с банщицей прекомично.

Я ехала с Элей и Володей. Волновалась, конечно, при виде поезда и людей. В Москве Эля поехала с вещами, а я с Володей по конкам. Ехали 50 минут. Мне нравилось. Ехали по Садовой и по Покровке до Ильинск. ворот, а потом пересели и прямо до нашего переулка. Дома Маша1 мне обрадовалась неистово. Ждала меня Тамара Адель, привезшая пакет и корзинку винограда, кот. мне посылает ее мать и кот. очень вкусен. Немного неловко, что ты дал им везти такой большой пакет. Маша могла бы привезти. Мне совестно стало, по правде сказать.

Понюхавши московского воздуха, мне вдруг захотелось пожить студентом, есть впроголодь, ходить в театр на галерку и ощущать легкость в движениях и во всем теле. Очень уж я долго жила барыней, как пава какая-нибудь. Надоела мне сытная еда, регулярная, скучная. Отпустили меня дня на два, чтоб испробовать себя. Послезавтра пойду по докторам. Пойду к Чемоданову, к Таубе, может, и к Штрауху. За харчи М. П. не разрешила мне платить2, мы долго с ней беседовали. Она вообще очень сердечна.

Погода стояла славная, воздух чудный. Вчера приезжали Роксанова с мужем3, довольные, веселые, энергичные; был Москвин, удил рыбу, но плохо. Все тебе кланяются.

Отчего, дусик, у тебя душа к пьесе не лежит? Если бы ты мне все написал! Настроение у тебя скверное, правда? Что за фантазия, что я хочу расходиться с тобой? Чем это навеяно? Неужели нашим мирным любимовским житьем? Если и были маленькие эпизоды, то что это доказывает? Ведь мы же люди, а не бескровные существа. Успокой меня, что это все одни фантазии, и больше ничего. Куда ты меня гонишь от себя? Зачем эти намеки? В шутку? Этого не надо. Завтра напишу толковее. Устала и взволнована.

Целую твою, т. е. мою дорогую голову, глаза, всего, всего.

Твоя Оля
554. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
1 сентября [1902 г. Ялта]

Милая моя, родная, опять я получил от тебя странное письмо. Опять ты взваливаешь на мою башку разные разности. Кто тебе сказал, что я не хочу вернуться в Москву, что я уехал совсем и уже не вернусь этой осенью? Ведь я же писал тебе, писал ясно, русским языком, что я приеду непременно в сентябре и буду жить вместе с тобой до декабря. Разве не писал? Ты обвиняешь меня в неоткровенности, а между тем ты забываешь все, что я говорю тебе или пишу. И просто не придумаю, что мне делать с моей супругой, как писать ей. Ты пишешь, что тебя дрожь пробирает при чтении моих писем, что нам пора разлучаться, что ты чего-то не понимаешь во всем… Мне кажется, дуся моя, что во всей этой каше виноват не я и не ты, а кто-то другой, с кем ты поговорила. В тебя вложено недоверие к моим словам, к моим движениям, все тебе кажется подозрительным — и уж тут я ничего не могу поделать, не могу и не могу. И разуверять тебя и переубеждать не стану, ибо бесполезно. Ты пишешь, что я способен жить около тебя и все молчать, что нужна ты мне только как приятная женщина и что ты сама как человек живешь чуждой мне и одинокой… Дуся моя милая, хорошая, ведь ты моя жена, пойми это наконец! Ты самый близкий и дорогой мне человек, я тебя любил безгранично и люблю, а ты расписываешься «приятной» женщиной, чуждой мне и одинокой… Ну, да Бог с тобой, как хочешь.

Здоровье мое лучше, но кашляю я неистово. Дождей нет, жарко. Маша уезжает 4-го, будет в Москве 6-го. Ты пишешь, что я покажу Маше твое письмо; спасибо за доверие. Кстати сказать, Маша решительно ни в чем не виновата, в этом ты рано или поздно убедишься.

Начал читать пьесу Найденова. Не нравится мне. Не хочется дочитывать до конца. Когда переедешь в Москву, то телеграфируй. Надоело писать чужие адресы. Удочку мою не забудь, заверни удилище в бумагу. Будь весела, не хандри, или по крайней мере делай вид, что ты весела. Была у меня С. П. Средина, рассказывала много, но неинтересно; уже ей известно, как ты болела, кто около тебя был, а кто не был. Старуха Средина1 уже в Москве.

Если будешь пить вино, то напиши, я привезу. Напиши, есть ли у тебя деньги, или обойдешься до моего приезда. Чалеева живет в Алупке; дела ее очень плохи.

Ловим мышей.

Напиши, что ты делаешь, какие роли повторяешь, какие учишь вновь. Ты ведь не ленишься, как твой муж?

Дуся моя, будь женой, будь другом, пиши хорошие письма, не разводи мерлехлюндии, не терзай меня. Будь доброй, славной женой, какая ты и есть на самом деле. Я тебя люблю сильнее прежнего и как муж перед тобой ни в чем не виноват, пойми же это наконец, моя радость, каракуля моя.

До свиданья, будь здорова и весела. Пиши мне каждый день непременно. Целую тебя, пупсик, и обнимаю.

Твой А.
555. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
1-ое сентября [1902 г. Москва]

Сейчас вернулась от мамы, дорогой мой, где и обедала с дядями, Володей и Николашей, а мама приехала вечером из деревни от Шлиппе. Там, т. е. у мамы, богема в полном разгаре — темпераменты кипят, говорят громко, хохочут громко, д. Саша не смолкал за весь вечер. Эля и т. Лёля тоже были, и все шумели чрезвычайно; мне это было дико после благовоспитанной Любимовки, но нравилось. Я все-таки люблю дух нашего дома. Не нытики, хотя вспыльчивы и кипятливы, но все искренно любят друг друга и помогают друг другу, и не чувствуешь шпилек или чего затаенного. Дух у всех бодрый, хотя ни у кого гроша за душой.

Утром сегодня Эля и Маша перетаскивали мебель, и я устроила, как писала, — очень уютно и удобно. Потом сидела одна, читала, потом пришел Влад. Ив., много говорила с ним о себе как об актрисе. О тебе много говорили. Пришел д. Саша, и они проводили меня до мамы.

Завтра иду к Штрауху. Если он и Таубе разрешат поездку и если не займут на репетициях, то могу приехать в Ялту, хотя запугивают меня; а я уже нахворалась и побаиваюсь катать. Завтра напишу, что скажут.

Меня мучает, почему ты откладываешь писать пьесу? Что случилось? Так дивно все задумал, такая чудесная будет пьеса — гвоздь нашего сезона, первого сезона в новом театре! Отчего душа не лежит? Ты должен, должен написать ее. Ведь ты любишь наш театр и знаешь, какое ужасное огорчение будет для нас. Да нет, ты напишешь.

Когда увижу Стаховича — не знаю. Напишу ему1.

Отчего ты думаешь, что будет брань по поводу постановки «Чайки»?2 Никогда.

Была Щепкина-Куперник без меня, ей тебя нужно. Был Шехтель, думал, что я в Москве. Мне не хочется ехать в Любимовку. Поживу несколько дней, возьму багаж и уеду или в Ялту или в Москву. Я в Москве повеселела, отлично спала, встала бодрая и не тоскую о чудном воздухе, хотя в Любимовке очень хорошо. Жаль, что я не попросила прислать с Машей бочоночек винограда — такой вкусный, кот. привезла m-me Адель. А винограду я ем порядочно.

Спи спокойно, дусик милый, и почувствуй мой нежный поцелуй на своих губах и щеках и глазах. Как волосы?

Иду спать. Будь здоров и весел.

Твоя собака.

Посылаю мерку ноги М. С. Смирновой для туфель. Длина всей мерки — сбоку ноги, длина до надреза — ступня. Привези подлиннее, и художнице3 тоже. Целую крепко. Поцелуй мамашу. На днях напишу ей.

556. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
2-ое сентября [1902 г. Москва]

Дусик милый, была я сегодня у Штрауха, и он глазам своим не поверил, что это я — так я поправилась, по его словам. Он все смеялся, глядя на меня. Смотрел меня и сказал, что все рассосалось и никакой опухоли нет, сказал, что могу жить и делать, что хочу, но только не жить праздно. Кишками остался недоволен. Таубе сейчас за границей. Если, несмотря на прежнюю подвижную жизнь, кишки все-таки будут бездействовать, то обращусь к Таубе. Спрашивал про тебя. Очень недоволен письмом Немировича, и я с ним согласна1. Бестактно. Штраух много говорил по этому поводу. Поражен был моим бронзовым цветом лица и сказал, что я удивительно здоровая женщина. Ты доволен? Сына тебе хорошего подарю к будущему году. Ты пишешь, что если у нас будет дите, то тогда я могу поступать, как хочу. Значит, я тебе больше не буду нужна? Что это ты изрек?

Штраух только советует бросить эту квартиру. Я, говорит, скажу Вере Ивановне2, чтоб она разрушила контракт. Но квартиры в Москве необычайно дороги. Влад. Ив. ищет и не может найти. Сегодня в конке встретила Самарову. Утром был Членов, потом жена нашего шафера Алексеева3. Она очень симпатичная, занимается переводами и хочет переводить Чехова для Америки. Там сильно интересуются русской литературой. И гонорар будешь получать, кот, буду брать я, т. к. ты его игнорируешь. Ты позволяешь? Алексеева хотела сегодня писать тебе. Ответь, пожалуйста, ей, и мне сообщи свой ответ. И будь добр, не отказывайся. Когда ты думаешь приехать? Или не думаешь? Посылаю записку Конст. Серг., у которого был Киричко и говорил о землице4. Ужасно дорогая арендная плата. Каргашино — это где мы были. В Болшеве посмотрю на днях. На хуторах, говорят, продаются 4 дачи, кот. можно бы снести. Только берег очень высокий. Удобно ли это? Напиши мне, дусик.

Членов много ездил и занимался романчиками; мечтает жить так с любимой женщиной, как мы с тобой, т. е. чтоб она работала, и съезжаться на несколько месяцев. Была Ольга Мих., Эля, вечером пришла мама и приехала Дроздова, кот. завтра утром переедет ко мне на несколько дней, пока найдет комнату. Заходил Влад. Ив. узнать результат визита к Штрауху. Я его побранила за письмо, он защищался. Завтра я позвала его обедать, а потом пойдем смотреть репетицию «Власти тьмы». Начнут репетировать Горького5. Я буду играть или Василису или Настю6.

Я радуюсь увидеть Машу. Привезет ли она мое остальное белье? Если нет, привези ты, дусик. Если бы я знала, что ты едешь на долгий срок, я бы все уложила с тобой. Зачем ты меня обманывал, говоря, что едешь на несколько дней? Я ведь все равно не верила и говорила это тебе. Мне нужно всегда говорить правду, всегда, — тогда я не буду нервить и все пойму. И приставать не буду. Как это ты меня не раскусил до сих пор с этой стороны? Неужели у тебя шаблонный взгляд на вздорность женщины? Прости и меня за нотации — больше не буду. 4-ого утром поеду в Любимовку и 5-ого вернусь совсем. Распрощусь с местами, где мне было так удивительно хорошо.

Не забудь привезти мне свои книжки, ты обещал мне. Мне сдается, что ты теперь засядешь писать, и когда втянешься, то приедешь.

Целую тебя крепко. Ешь и спи как следует. Не скучаешь без меня? Будь, дусик, мягкий, милый, нежный, каким был в Любимовке. Не сердись на меня и прости мне. Целую всего тебя горячо, горячо.

Твоя собака
557. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
3 авг. [сентября 1902 г. Ялта]

Оля, прелесть моя, дуся, вчера получил твое великолепное письмо, прочел и успокоился. Спасибо тебе, родная. Я живу помаленьку, приеду, вероятно, 20 сентября, если не случится чего-нибудь; если случится, тогда попозже приеду.

Маша уезжает завтра, мне теперь будет скучно. А у меня совсем нет аппетита, ем мало, сравнительно с прежним (любимовским) очень мало. Писем получаю еще меньше.

Целую мою жену великолепную, обнимаю. Пиши хоть через три дня в четвертый. А когда я начну адресовать свои письма не на Красные ворота?

Твой А.
558. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
5-ое сентября [1902 г. Москва]

Я что-то два дня, кажется, не писала тебе, дусик мой родной. Прости мне все мои «странные» письма, умоляю тебя. Никогда не допускай мысли, что мне кто-нибудь может наговорить на тебя. Это слишком чудовищно. Нет такого человека, кот. мог бы вложить мне недоверие к тебе. Не считай меня низкой. Писала то, что меня мучило; если писала непонятно, то потому, что чувствую себя виноватой, чувствую, что не так живу, как надо. Не могла примириться с твоим отъездом и черт знает что в голову лезло. Умоляю — не волнуйся из-за меня, не стою я этого. Даю тебе слово, что буду весела, мягка и приятна.

Сегодня приехала совсем в Москву. Вчера уехала в Любимовку. Я ужасно к ней привязалась, т. е. к месту. Сегодня был теплый, солнечный летний день. Я с любовью обошла все местечки, где ты сиживал, всплакнула. Вспоминала, как мне было там блаженно хорошо. Много в душе пробежало. Деревья стоят все желтые, красивые, река темная, даль мглистая, воздух звонкий, доносилось пение из церкви (Близ. Вас. именинница). Сложила удочку. Весь день шаталась. В 6 ч. уехала. Именинный обед был у Штекер, т. к. у мамани в доме больная — жена Юрия Серг. ужасно страдает астмой. Взяли с меня слово, что я буду приезжать. Повезу Машу, завтра она приедет. Я ей поставила цветы в комнату. Пожалуйста, не думай, что я Машу обижаю, и не оправдывай ее. Я не зверь, а Маша далеко не тот человек, кот. даст себя в обиду. Она сильнее меня. А я кажусь такой, потому что говорю громко и кипячусь. Не относись ко мне с недоверием.

Иду спать, голова трещит. Поставила клизму из одного прованского масла, а то кишки не действуют. Устала, т. к. разбиралась и много волновалась. Целую тебя крепко, крепко. Не осуждай меня.

Оля

559. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
5 сент. [1902 г. Ялта]

Дусик мой хороший, пишу я тебе, и мне кажется почему-то, что письма мои не доходят до тебя, — и потому нет охоты писать. Когда я начну адресоваться на Неглинный? Этот адрес на дом Алексеева представляется мне крайне туманным, в чем, конечно, я и ошибаюсь.

У меня бывает Суворин, который теперь в Ялте. Сегодня он уезжает. Бывают Миролюбов и Дорошевич.

Пиши мне побольше. Я отдал г-же Адель твои вещи потому, что она сама просила.

Ну, дусик, переменяй же адрес. Жара здесь невозможная, дождей нет и, похоже, не будет. Я замучился, можно сказать.

Храни тебя Бог. Целую и обнимаю.

Твой А.

У меня народ непрерывно, писать нет возможности.

560. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[6 сентября 1902 г. Москва]

Пиши Москву.

561. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
6 сент. [1902 г. Ялта]

Крокодильчик мой, жена моя необыкновенная, не приехал я в Москву вопреки обещанию вот почему. Едва я приехал в Ялту, как барометр мой телесный стал падать, я стал чертовски кашлять и совершенно потерял аппетит. Было не до писанья и не до поездок. А тут еще, как нарочно, дождей нет и нет, хоть погибай, душа сохнет от жары. Хотел было принять по обычаю Гуниади Янос, но сия вода оказалась в Ялте поддельной, и у меня ровно два дня от нее были перебои сердца.

Видишь, какой скучный твой муж! Сегодня, чувствую, мне гораздо легче, но дождя нет, и не похоже, что он будет когда-нибудь. Поехал бы в Москву, да боюсь дороги, боюсь Севастополя, где придется сидеть полдня. А ты не приезжай сюда. Мне неловко звать тебя сюда в знойную пыльную пустыню, да и нет особенной надобности, так как мне уже легче и так как скоро я приеду в Москву.

100 р. за десятину — это сумасшедшая цена, нелепая. Брось, дусик, осматривать дачи, все равно ничего не выйдет. Будем ждать случая, это лучше всего, или будем каждое лето нанимать дачу.

Про какое письмо Немировича пишешь ты? Письмо к Штрауху? Какое? В чем дело?1

В случае, если захочешь приехать в Ялту, то привези плевальницу (синюю, я забыл ее), pince-nez; рубах не привози, а привези фуфаечное белье, егеровское.

Суворин сидел у меня два дня, рассказывал разные разности, много нового и интересного — и вчера уехал. Приходил почитатель Немировича — Фомин, читающий публичные лекции на тему «Три сестры» и «Трое» (Чехов и Горький), честный и чистый, но, по-видимому, недалекий господинчик. Я наговорил ему что-то громоздкое, сказал, что не считаю себя драматургом, что теперь есть в России только один драматург — это Найденов, что «В мечтах» (пьеса, которая ему очень нравится) мещанское произведение и проч. и проч. И он ушел.

Пишу тебе твой собственный московский адрес, так как ты, если верить твоему последнему письму, уже перебралась в Москву. И великолепно.

Целую мать моего будущего семейства и обнимаю. Скажи Вишневскому, чтобы он написал мне строчки две о том о сем.

Делаю salto mortale на твоей кровати, становлюсь вверх ногами и, подхватив тебя, перевертываюсь несколько раз и, подбросив тебя до потолка, подхватываю и целую.

Твой А.
562. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
6-ое сент. [1902 г. Москва]

Дорогой мой Антон, что ты поделываешь? Каким это моим письмом ты остался так доволен? Что же в нем хорошего?

А если бы ты знал, сколько я читаю в твоих письмах! Как я всего тебя чувствую в них!

Значит, ты приедешь к 20-му, а то и позднее. А по-моему, тебе не надо осенью приезжать в Москву. Перетерпи, дусик, а там что Бог даст, может, лучше так. А я среди зимы возьму отпуск. Подумай, милый мой, и не приезжай сюда в слякоть. Был бы смысл прожить здесь сентябрь. Раз этого нельзя, то что же делать. Покоримся.

Сегодня Горький читал сам пьесу. Волновался страшно и несколько раз плакал. Он выглядит нехорошо, кашляет и ужасно нервен. Были: Л.Андреев, Найденов, Чириков, Пятницкий, Шаляпин.

Как тебя не хватало!

Все кланяются тебе и спрашивали о тебе. Вся труппа была в сборе. Вечером беседовали о пьесе. Были все те же. Горький много и приятно говорил.

Стаховичу говорила о еврейчике1. Он завтра уезжает в деревню, и говорит, что письмом этого нельзя устроить. Если бы он был в Петербурге, то поговорил бы с кем следует и был бы рад быть тебе полезным. Морозов говорил мне, что ты отказался быть пайщиком. Он огорчен и говорит, что если это только денежное затруднение, то об этом не может быть и речи. Дорого, чтоб ты был сосиетером, а деньги ты можешь внести, когда хочешь. Он боится, что у тебя есть другая загвоздка, почему ты не хочешь быть в нашем театре. Ответь мне на это, будь добр.

Напиши мне, какая дума царит в твоей голове?

Мне ужасно противна наша квартира, и теперь еще больше по воспоминаниям. Была Мария Григорьевна Средина. Мне очень тоскливо. На людях оживляюсь и волнуюсь. А в общем все чепуха. Отчего ты мало ешь? Это нехорошо, постарайся есть побольше, порадуй меня. Целую тебя, дусик мой единственный.

Твоя собака.

Принес ли гурзуфский учитель томик моего Скитальца?

563. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

7-ое сент. [1902 г. Москва]

Как я буду жить без тебя, родной мой?! Никак не пойму, и не рисую себе, и не привыкну. А самое лучшее, кажется, не писать сегодня, т. к. хорошего не напишу.

Вообще буду писать только о внешней жизни и о фактах.

Сегодня была на экзамене1. Удивительные есть нахалы. Некоторые просто показывали процесс чтения и больше ничего. Одна просила разрешения импровизировать прозу. Конечно, это была приготовленная импровизация. Было и жалко и смешно. Особа двигалась по эстраде, ходила и изображала девочку в институте после смерти матери. Особа была не молодая и южанка, и некрасивая и неизящная. Приняли одного, кончившего низшее технич. училище где-то. Он отлично прочел «Ворону и лисицу». Никогда не играл. Говорит: что-с, да-с, нет-с. Очень много читал, читает твои рассказы вслух, играет на гитаре, на балалайке, поет, и на скрипке играет. Он очень симпатичный. Приняли Асланова (племян. Вл. Ив.), модный молодой человек, хорошо прочел «Лжеца»2.

Я играю Настю в «На дне». Костылев — Бурджалов, Василиса — Муратова, Клещ — Загаров, Анна — Савицкая, Сатин — Конст. Серг., Актер — Тихомиров, Лука — Москвин, Наташа — Андреева, Кривой Зоб — Судьбинин, татарин — Вишневский, Бутарь — Грибунин, Квашня — Самарова, Бубнов — Лужский, Алешка — Адашев, Васька Пепел — Харламов3. Это ужасно, что после «Мещан» сейчас же — «На дне». Если бы была твоя пьеса! Отчего ты не начал ее писать в Любимовке! Ты был в таком чудесном настроении. Как было хорошо! Как я была счастлива с тобой. Теперь у тебя ялтинская физиономия? Не люблю.

Сегодня были Малкиели, Членов, Вишневский, m-me Коновицер с братом, мама.

Целую тебя и люблю тебя, тебя одного. Антон, надо всегда молчать, что бы ни было на душе? Все люди должны так делать?

Твоя собака
564. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
8 сент.[1902 г. Ялта]

Сегодня, дуся, стало прохладно, дышится легко, и здоровье мое можно назвать великолепным. Сегодня даже есть хотелось.

Получил письмо от Валерии Алексеевой с просьбой — разрешить ей для Америки перевод моих рассказов. Ты, помнится, уже писала мне об этой нелепости1. Разрешить ей я не могу, так как, кажется, разрешил уже другим; да и она может переводить без разрешения.

Ищешь квартиру? Напиши, как и что.

На дождь похоже, но, кажется, дождя не будет. Просто хоть караул кричи.

Будь здорова, моя милая воробьиха. Целую тебя, дусю мою ненаглядную.

Твой А.
565. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
8-ое сент. [1902 г. Москва]

Представь, дусик, — сегодня выпал снег, т. е. выпал и пропал, но курьезное было зрелище — при зеленых деревьях.

Днем сегодня я была у Саши Средина. Шла пешком и ехала на конке. У них славная, светлая квартирка, просторная и уютная на Остоженке, в переулке. Детка у них очень славная — толстая, свежая, аппетитная девчонка. Вообще мне у них понравилось. Они еще разбираются, устраиваются. Мария Григорьевна здесь гораздо лучше и отношения у них наладились, как пожили одни, без родственников. Саша показывал этюды. Есть интересный портрет, но во всем преобладает как будто серый оттенок. Обедала у них. Потом вместе с ними отправилась к маме, где была и Надежда Ивановна. Бедная старушка выглядит нехорошо, похудела. Когда она ехала из Ялты, у нее в вагоне сделался приступ подагры, и она не могла выйти на станции, где ее ждал Саша. Она живет в том же доме, где и мама, у наших общих знакомых, внизу. У мамы не может поселиться из-за лестницы. Вечером мама пела, а я лежала на диване. Володя пел, и пел хорошо; у него гораздо меньше слащавости. Я с мамой поиграла в 4 руки Бетховена и была очень довольна. Мама с Володей пели дуэт. И я бы попела, да сделалась нездорова и на репетицию «Сестер» не пошла сегодня и завтра буду полеживать, хотя завтра первая репетиция «На дне».

Завтра день моего рождения, и у меня будут обедать мои. Вот и сегодняшний день прошел, наступит завтрашний. Дядя Карлун перечитывает твой «Сахалин» и велел тебя еще раз расцеловать за него.

И я тебя целую и говорю спокойной ночи, дусик милый. Пиши больше о себе, умоляю тебя. Пиши все. Кто это меня уверял, что едет на несколько дней в Ялту, и кто этому не верил? И кто оказался прав?

Целую крепко тысячи раз.

Твоя Оля
566. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
10 сентября [1902 г. Ялта]

Милый мой карапузик, насчет еврейчика не хлопочи1, он уже учится в гимназии. У нас дождя нет и нет, и не похоже, что он будет когда-нибудь. Воды нет. В воздухе взвешена невидимая пыль, которая, конечно, делает свое дело. Но все же я поправился, мне гораздо легче; кашляю меньше, и уже хочется есть.

Я отказался быть пайщиком у Морозова, потому что долга не получил и, по-видимому, не скоро его получу или совсем не получу. Быть же пайщиком только номинально, по названию я не хочу. Ты артистка, получаешь ты меньше, чем заслуживаешь, и потому ты можешь быть пайщицей в кредит, ну а я нет.

Ходишь ты теперь пешком или ездишь на извозчике? Бываешь в театрах? Вообще что поделываешь? Что читаешь? Если кто-нибудь поедет в Ялту, то пришли плевальницу и очки.

В этом году я непременно поеду за границу. Здесь зимовать по многим причинам я не могу.

А позволил ли Штраух тебе иметь детей? Теперь же или после? Ах, дуся моя, дуся, время уходит! Когда нашему ребенку будет полтора года, то я, по всей вероятности, буду уже лыс, сед, беззуб, а ты будешь, как тетя Шарлотта2.

О, если бы дождь! Подло без дождя.

Целую мою старушку и обнимаю. Пиши мне, не ленись, снисходи. Когда кончится постройка театра? Напиши, дуся.

Твой муж А.
567. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
10-ое сент. [1902 г. Москва]

Дорогой мой, милый мой, как мне хочется понежничать с тобой, приласкаться. Не могу тебе высказать, как мне обидно, что ты был так суров и не взял меня с собой. Я бы за тобой ходила, пока ты был нездоров, развлекала бы тебя, хотя не знаю, что бы могло тебя развлечь, серьезный ты мой человек. Я думаю, твое нездоровье в связи с грозой, во время которой ты сидел в купальне.

Я эти дни сижу дома, полеживаю, хотя мало. Сейчас к вечеру почувствовала, что я простужена — насморк, горло не в порядке. Пришла из Большого театра с «Гугенот», у мамы была ложа. Хотели с Володей послушать наших знакомых, дебютирующих в «Фаусте» в Частной опере, и пошли туда, но оказалось, что они не поют сегодня, т.ч. мы прошли в Большой. Я прослушала половину и ушла. На дворе мокрый снег.

Вчера у меня обедали мои, была и бабушка. Николаша мне достал чудесный маленький инструмент, совсем новый, с фабрики, за 12 р. в месяц. Жаль, что не могу его купить. Надо сейчас 200 р. и потом по 20 р. в месяц. Это не пианино, а маленький рояль. Он отлично стал в столовой и оживил комнату. Вечером вчера сидел Конст. Серг. очень долго, пришел осведомиться о здоровье, испугался, что я послала записку относительно нездоровья. Говорил, что как режиссер томится по твоей пьесе. Горький, говорит, сильный, яркий, но надоедает скоро, т. е. приедается, нет твоей глубины. Тебя как-то не исчерпаешь. Я уверена, что ты, как почувствуешь себя лучше, сядешь писать.

Письма твои все получаю и целую крепко, крепко моего дорогого мужа. Как мне трудно без тебя! Я какая-то бесприютная без тебя. Когда мы будем вместе, голубчик мой?! А все-таки умоляю не ездить на октябрь в Москву. Перетерпи, дусик, лучше будет. Ты это должен понять. Ведь осень в Ялте приятная. А мы с тобой еще поживем, увидишь. Отчего ты мне не прислал с Машей сладкого винца? Я его люблю. Спи спокойно. Я к тебе приду во сне и поцелую нежно и шепну кое-что на ушко. Хочешь? Спасибо за salto mortale. Отвечаю тем же. Целую, обнимаю.

Оля

568. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
11-ое сент. [1902 г. Москва]

Как я счастлива от твоего сегодняшнего письма, дорогой мой! Значит, тебе легче, слава Богу. Как это мучительно думать о тебе и знать, что тебе нехорошо и не ешь ты опять.

У меня сильный насморк, адский, глаза выворачивает, приму хины и завтра тоже. Лихорадит. Маша вернулась с совета1 и просила тебе передать, что деньги она получила. Вечер сидела я одна и музыканила.

Днем заходил Вишневский. Он тебе будет писать. Все радуется, как хорошо дело ведет и дешевле все устраивает2. Вспоминали Любимовку. А ты ее не забыл? Надо будет с Машей съездить туда.

Завтра пойду на репетицию, а то без меня размечали первый акт. Надумываю фигуру Насти. Трудновато будет. Пробовала сегодня. Театра я еще не видала3.

Сегодня утром шаталась с Машей по магазинам, покупали то да се.

Мне хочется быть с тобой. Из бывшей столовой вышел славненький кабинетик, и я мечтаю, как бы мы с тобой посиживали на диване и чтобы твоя голова была бы близко от моего лица или бы я у тебя под мышкой лежала. Я бы тебя гладила, целовала, понежила бы. Хочешь, Антончик? Помнишь, как мы леживали в Любимовке, в моей комнате на тахте, и солнышко заходило, и так все было мирно, тихо и так чудесно освещено? Помнишь? Как было хорошо.

Отчего ты так против переводов? Тебе ведь все равно, а гонорар бы получал. Ответь потолковее Валерии Алексеевой. Она славная.

Ну, дусенок мой, надо идти греться в постель и принимать хину. Кончаю, до завтра.

Тебе не скучны мои письма? Т. к. у меня в голове одна преобладающая мысль, то все кругом как-то стушевывается, и я равнодушна ко всему почти и оттого пишу скучно и однообразно. Целую тебя и ужасно хочу видеть твою улыбку и твои глаза. Будь здоров, дусик, родной мой. Обнимаю горячо, целую ухо и затылочек.

Твоя собака
569. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
12 сентября [1902 г. Ялта]

Милая моя, дуся, ты пишешь, что 9-го сентября было твое рождение. Отчего же я не знал этого? Поздравляю мою новорожденную и конечно извиняюсь, так как ничего больше не остается, как только извиняться. В своем последнем письме ты, между прочим, упрекаешь меня за то, что я обманул тебя, остался в Ялте. Но разве я мог приехать? Ведь я кашлял неистово, зверски, всего меня ломало, я злился и скрипел, как старый воз с неподмазанными колесами. У вас снег, а здесь погода мерзкая, ни капли дождя, дует сухой пыльный ветер, по вечерам очень холодно. И вот теперь изволь решать вопрос, здесь ли мне оставаться или в Москву ехать.

Л. Средин приехал, был у меня. Скоро в Москву прибудет Миролюбов, побывает у тебя. Вероятно, и я скоро приеду, так как сидеть здесь невесело, да и все равно надо уехать, как ни финти. Кровохарканья не было ни разу.

Ты пишешь, что, по словам Штрауха, ты уже выздоровела, а между тем не ездишь на извозчике, все ходишь пешком. Почему это так? Или выздоровела, да не совсем?

Пиши о здоровье подробней — об этом просил и прошу настойчиво, на основании законов, по которым жена должна быть на повиновении у мужа.

Дусик мой, целую тебя в лоб и затылок, скучаю без тебя отчаянно. Веди себя хорошо, не простуживайся, не хандри. Бог тебя благословит.

Твой А.

570. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
13-ое сент. 1902 [Москва]

Дусюка моя, вчера я не писала тебе. Ты не сердишься? Ужасно хочу тебя видеть, говорить с тобой, слышать твой голос, видеть твою улыбку. А тебе хочется меня видеть? Мне кажется, что целая вечность прошла со дня нашей разлуки.

Вчера я была в первый раз на репетиции в этом противном помещении1. Пока все смотрю по сторонам, привыкаю. Разбирались в 1-м акте, сегодня уже горячо поработали, только не я, т. к. не нашла еще Настю. Тончики наклевываются у Самаровой, Москвина, а пока еще темно. Влад. Ив. ведет пьесу. Конст. Серг. пока отсутствует эти дни. После репетиции Вл. Ив. водил меня в новый театр, и я пришла в восторг. Чудесный театр! Удобный, симпатичный2. Если приедешь, поведу тебя. Тебе понравится непременно. Какие славные уборные! Фойе дамское и мужское. Удивительно хорошо. А главное, чисто будет благодаря Вишневскому, твоему другу.

Вечером у нас были Бунин, Найденов, Дроздова, Членов. Средины сидели недолго, и Ваня. Найденов пока неинтересен. Не знаю, что будет потом. Спрашивал, каково твое мнение о его пьесе. Я молчала, а Маша лавировала. Всё спрашивает о твоей пьесе.

Сегодня вечером у меня была репетиция «Дяди Вани», т. е. чтение. Влад. Ив. привез Петрову — Соню, и Чайку она могла бы играть. Вишневский тоже был. Читали все ее сцены. Она мне очень понравилась. Очень глубоко чувствует, голос приятный, мягкий, лицо нервное, и последний монолог говорит, как тебе нравится. Страшно очаровываться, а хорошо очень. Не знаю, как будет со сцены. Ты должен ее послушать. Она славная и с каким-то благоговением относится к театру. Она страшно волновалась, что читала с «настоящими» артистами3. Говорит, что со мной ей удивительно легко играть и что ей на самом деле захотелось рассказать мне о своей любви к Астрову. Мне было приятно ее слушать.

Мечта о землице пока, значит, в ящичек улеглась? Подождем случая. 100 р. — цена адская и безумная. Жизнь входит в колею. Что дальше будет — ничего не знаю. Пока только хочу видеть тебя, целовать, ласкать, голубить, Антона моего дорогого, единственного. А уж два дня не было письма.

Целую крепко, сильно, отчаянно.

Твоя Оля
571. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
14 сент. [1902 г. Ялта]

Собака, здравствуй! Здоровье мое теперь в общем недурно, кашель гораздо меньше. В купальне я не простужался, не выдумывай, сделай милость. У меня просто произошло обострение легочного процесса вследствие ялтинского зноя и невообразимой пыли. Теперь стало холодно — и я ожил.

Опять-таки повторяю: я не взял тебя с собой, потому что Штраух не позволил. И мне кажется, что ты со мной все равно бы не поехала. Ты была уже охвачена своими интересами — театром, съездом актеров, живыми разговорами, и тебе было уже не до Ялты. Ну, да все равно, дусик мой необыкновенный, скоро, вероятно, увидимся. Я отсюда поеду в Nervi через Москву и буду сидеть в оной Москве, около своей супружницы столько времени, сколько только можно.

Поздравляю с роялью1. Поиграй на нем, и если он окажется в самом деле хорошим, то не купить ли нам его в собственность? Подумай, собака. Я приеду, и тогда решим. Ведь Николаша не выберет дурного инструмента.

Вина я не выслал тебе, потому что сам привезу. Пьесы не могу писать, меня теперь тянет к самой обыкновенной прозе.

Холодно, барометр тянется все выше и выше, дождя нет, и не похоже, что он будет когда-нибудь. Я стал есть помногу. Мух теперь в комнатах чертова пропасть (на дворе им холодно), попадаются они в кофе и в супе. На море качает. Пыль.

Миролюбов поехал, привезет от меня 200 р. — это на харчи тебе и Маше. Он или теперь вручит деньги, или вышлет из Петербурга, это смотря по обстоятельствам.

Каждый день ем арбузы.

До свиданья, деточка моя! Целую тебя, подбрасываю вверх, потом ловлю и, перевернув в воздухе неприлично, обнимаю, подбрасываю и опять обнимаю и целую мою актрисулю.

Нет ли каких новых пьес? Не предвидятся ли?

Твой А.
572. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
14-ое сент. [1902 г. Москва]

Где ты, дуся моя? Простить тебе не могу, что ты не взял меня с собой. До сей поры мы были б вместе и так до 1-го окт. Зачем ты был так суров со мной? И так мы все врозь, а ты еще устроил ненужную разлуку. Я потом решила, что ты уехал отчасти, чтоб отдохнуть от меня. Какой я гадкий, гадкий человек!

Значит, у тебя теперь есть аппетит? Ты ешь хорошо? А сливки пьешь? Умоляю тебя, питайся как следует. Сам ты медик и должен это отлично понимать. Ходит ли к тебе народ? И как ты к этому относишься?

У меня, дуся, нет охоты работать, ничего меня не радует, нет у меня почвы под ногами, как себя ни настраивай. Все это разрешится чем-нибудь.

Хожу я больше пешком, извощиков избегаю. Ноги болят все-таки. Вероятно, подагрические боли. Кишки бездействуют. Я уже похудела в Москве.

Театр еще не готов, т. е. зрительный зал. На сцене все главное сделано, уборные готовы совсем. Вишневский орудует вовсю и экономит, молодчина. Сегодня я навещала Раевскую, кот. больна инфлуэнцой. Была у Маши Васильева с сестрой, опять ищет квартиру.

Что я читаю? Ничего ровно. Конец моей покойной жизни. Даже газету просматриваю довольно быстро. Нервлюсь и беспокоюсь — вот мое состояние. А главное — ничего не понимаю. Пишу я тебе каждый день почти. Ты не жалуешься? А письма бессодержательны и сухи, сама знаю. Только не от того, что я к тебе охладела, как ты думаешь, а себя презираю — вот отчего. Я знаю, ты не любишь, когда я так выражаюсь, но это верно. Когда я думаю о тебе, я всегда представляю себя, стоящею перед тобой на коленях и просящею прощения (нехорошо звучат два слова).

Тебе хочется иметь детку? Отчего ты раньше противился? Будет у нас детка непременно.

Целую тебя, моего дорогого.

Оля.

Будь добр, напиши Морозову то, что ты мне написал. Передавать такие вещи неудобно. Но ему это будет очень обидно.

573. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
15-ое сент. 1902 г. [Москва]

Мне скучно, когда нет письма от тебя, дорогой мой, а сегодня не было. Ты, вероятно, нехотя пишешь мне. Я тебя понимаю. Когда нет главного…

Сегодня был теплый, солнечный день и люди ожили. Я пошла на репетицию в летнем костюме и было как раз. Репетицию отменили. Влад. Ив. не мог быть. Я пошла домой, хотела пойти с Машей посмотреть мебель для уборной, на кот. выдают 75 р. Но Маша уже ушла. Я помузыканила, поиграла, попела, занялась ролью. Пробовала прямо третий акт, от которого пойдет уже первый, а то в первом только фразочки, нет сцены. Пробовала сделать то, что мне мерещилось, и разревелась — так, что-то на меня нахлынуло, сильно очень почувствовала бедную Настю, мечтающую о «настоящей» любви. Не знаю, как она у меня выйдет. Первый акт не могу схватить. В третьем, может, и не то, что надо, но схватила.

Обедал у нас сегодня Вишневский и Дроздова. Вишневский киснет, что-то нездоровится ему.

Как твои волосы, дуся моя? Перестали лезть? Мои еще лезут. Самарова дала мне рецепт, попробую делать.

Что ты делаешь целыми днями? Много ли сидишь в саду? О чем думаешь упорнее всего? Ешь хорошо? Смотри, дусик, ешь, как ел в Любимовке, я тебя еще больше буду любить за это. После обеда мы с Машей на резиночках1 съездили в Петровское-Разумовское, немного погуляли там; чудесно пахнет пожелтевшим листом. Маша с Дроздовой собираются завтра съездить в Царицыно на этюды. А мне хочется навестить Любимовку. Исполню это на днях, если удастся.

Поклонись мамаше и скажи, что я ужасный поросенок перед ней — давно уже не писала. Да как-то странно в один дом посылать по два письма. Хотя надо ей написать. Кланяйся всем, кто меня знает и кто не презирает меня. Целую тебя крепко. Пиши мне, что ты меня любишь, мне тогда легче. Обнимаю и прижимаюсь к тебе.

Твоя собака

574. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
16 авг. [сентября 1902 г. Ялта]

Дуся моя, птица моя, здравствуй! Как живешь-можешь? Что новенького? У нас ничего, если только не говорить о погоде, которая потеплела, стала приличной. А дождя все-таки нет, и не похоже, что он когда-нибудь будет.

Зачем и что я буду писать Валерии Алексеевой, если, во-первых, я не знаю, умеет ли она переводить, и, во-вторых, не знаю даже, как ее величать по батюшке. Для чего тебе нужно, чтобы я вышел в Америке? Да еще в дамском, т. е. очень плохом переводе? Ответь ей сама что-нибудь.

Передай М. С. Смирновой, что я не отвечу ей на письмо до тех пор, пока она не пришлет мне своего московского адреса и мерки с ноги сестры своей Наталии.

Была в новом театре? Ну как?

Сегодня получил жизнерадостное письмо от Вишневского, который, очевидно, как только окунулся в театральное дело, так и ожил. Я очень хочу тебя видеть и потрогать тебя за щеку, за плечо. Ведь я твой муж и имею право делать с тобой все, что угодно, — имей это в виду.

Бываешь ли на репетициях, работаешь ли? Идут ли «Столпы общества»? Все, все напиши подробнейшим образом.

Целую моего карапузика и обнимаю. Бог тебя благословит, дуся. Я тебя люблю.

Твой А.
575. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
16-ое сент. [1902 г. Москва]

Голубчик мой, не говори, что я тебя упрекаю и что ты меня обманул, оставшись в Ялте. Если и упрекала, то с отчаяния, что не была с тобой все это время. Не думай очень уж дурно обо мне. Ты пишешь, приехать ли тебе в Москву. Во-первых, как ты себя чувствуешь? Во-вторых, смотря по тому, какая погода здесь установится. Ты ведь непоседа знаменитый. A la longue1 тебе все надоедает. Мне кажется, если бы мы были вместе все время, ты бы охладел ко мне или бы привык, как привыкают к столу, стулу… Я права?

А мы с тобой оба недоконченные какие-то.

Сейчас пришли с Машей из театра Корш. Смотрели «Холостую семью». Изображена маменька с 3-мя дочерьми и с их любовниками, дающими деньги на содержание всей семьи. Маменька потакает. У младшей зарождается настоящее чувство. Она молода, еще не испорчена душой, хотя на содержании у старика. Человек, кот. она любит, узнает о ее старике и отказывается от нее. Вот и вся пьеса. Примитивно. Славная актриса Грановская2, игравшая младшую. В четверг пойдем смотреть твою «Свадьбу». В театре мне все плакать хотелось, трогало меня все. Верно, нервы еще не совсем крепки. Здоровье мое хорошо, отлично, кроме кишок, кот. не работают. Каждый день клизма.

Была на репетиции. Влад. Ив. беседовал с каждым отдельно; каждый проходил свою роль в тон, при всей честной публике. Я сначала не хотела, а потом хватила с приблизительной силой 3-ий акт, помнишь, про Гастошу с леворвертом? Говорят, вышло сильно по искренности и темпераменту, и по надрыву. Я чувствую эту сцену, мечту о любви и разбитую душу Насти. Как выйдет — не знаю.

Видела Морозова, передала то, что ты мне писал. Он говорит, чтоб ты ему дал бумаги и поручил бы взыскать долг, если не хочешь быть пайщиком в кредит. Вообще советую тебе написать Морозову, передавать все это я не берусь, выйдет чепуха. Так и Морозову скажу. Пусть сам тебе пишет. Умоляю — напиши ему.

Была сегодня m-me Адель. Вишневский был с нами в театре. Посмотрели Мартынову в одном акте «Бойкой барыни»3. Стара и тривиальна, игра из XVII века точно. Целую моего дусика золотого в уста, в глаза, в щеки, в затылочек и кусаю за ушко и шепчу кое-что.

Твоя Оля

576. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
18 сент. [1902 г. Ялта]

Супружница моя славная, у меня целое событие: ночью был дождь. Когда утром сегодня я прошелся по саду, то все уже было сухо и пыльно, но все же был дождь, и я ночью слышал шум. Холода прошли, опять стало жарко. Здоровье мое совершенно поправилось, по крайней мере ем я много, кашляю меньше; сливок не пью, потому что здешние сливки расстраивают желудок и насыщают очень. Одним словом, не беспокойся, все идет если и не очень хорошо, то по крайней мере не хуже обыкновенного.

Сегодня мне грустно, умер Зола. Это так неожиданно и как будто некстати. Как писателя я мало любил его, но зато как человека в последние годы, когда шумело дело Дрейфуса, я оценил его высоко1.

Итак, скоро увидимся, клопик мой. Я приеду и буду жить до тех пор, пока не прогонишь. Успею надоесть, будь покойна. Скажи Найденову, если речь зайдет насчет его пьесы, что у него большой талант — что бы там ни было. Я не пишу ему, потому что скоро буду говорить с ним — так скажи.

Морозову я писал то же самое, что написал тебе, т. е. что я выхожу из пайщиков по безденежью, так как не получил долга, который рассчитывал получить.

Не хандри, это тебе не к лицу. Будь веселенькой, дусик мой. Целую тебе обе руки, лоб, щеки, плечи, глажу тебя всю, обнимаю и опять целую.

Твой А.

Где Котик?

Мать кланяется тебе и все жалуется, что ты ей не пишешь.

577. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
18-ое сент. [1902 г. Москва]

Я ужасно утомлена, дусик дорогой мой, необыкновенный. Я только что вернулась из Любимовки. Весь день было много впечатлений. Осенняя природа, бледное солнце, сквозной лес. Все грустно, все сжимается, угасает… Переживала свой первый приезд в Любимовку, все свои ощущения, весь блаженный месяц. Самые чудные минуты были, когда я совершенно одна пошла в наш флигелек. Шаги как-то одиноко звучали. Вошла в спальню — все стоит, как было при мне. Отчего мне стало так ужасно больно, так защемило, так сжалось сердце? Как было все полно летом! Сочная зелень, запах сена, липового цвета, церковное пенье, колокольный звон… Как все было гармонично, и как у меня на душе было тихо и полно! Повторится ли это?! На балконе все маркизы были спущены, висели грустно, уныло, только ветер их шевелил и возил металлические кольца по полу — единственный звук, нарушавший тишину. Я сбегала на плотик, посмотрела, нет ли Антона моего там, хотела позвать его чай пить, но он ушел… Постояла на плотике, посмотрела на темную, холодную, стальную воду, на берега и думала о двух удивительных художниках, таких близких друг другу, — о Чехове и Левитане. И обожала их. Это были лучшие моменты этого дня. Всюду я видела тебя, моего нежного, мягкого, изящного поэта. Видела тебя за удочкой, и лежащего на балконе с газетой, и на лавочке в саду во время обедни, и в спальной на диване. Весь июль месяц пережила вновь. Ты не смейся над моей сентиментальностью. А если смешно, так смейся. Мне было очень хорошо.

Конст. Серг. много говорил о тебе. Я гуляла с Марией Петр. Было холодно: +2®.

Без меня был Миров, сидел с Машей. Жалею, что не видела его. Прости за бестолковое письмо. Вчера обедали у Ивана.

Целую тебя, мою драгоценность, целую тепло и горячо и сильно и нежно, как хочешь. Не хандри, дусик. Мы еще дождемся жизни. Не сердись на меня, не разлюби меня.

Твоя собака
578. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
19-ое сент. [1902 г. Москва]

Я сегодня кислая, противная, разбитая. Ты меня не любишь такой? В такие дни мне не хочется видеть ни одного человеческого лица. Мне трудно говорить с людьми, и все кажется ненужным. Надо бы сидеть в это время одной, взаперти, чтоб не раздражать людей.

Ну, это неинтересно.

Была сегодня на репетиции. Ужасно горячусь на сцене. Кисло шло. Влад. Ив. нездоров, горло болит и лихорадит, но все-таки был на репетиции. Шли 1-ый и 2-ой акты.

После репетиции пошла к маме. Мама счастлива: ее ученицы произвели фурор на экзамене; это ее подбодрило, а то она очень уж утомляется. Я боюсь, что долго она не вынесет такой огромной нервной работы. А как человек самостоятельный, она будет биться изо всех сил, чтоб жить на свои гроши, без помощи детей. Она какая-то растерянная и нервная, и все просит Володю подольше не жениться, чтоб он не ушел от нее. Дядя Карл по обыкновению ругается с больницей. Д. Саша пропадает без вести. Верно, пьет. Видела Володю во фраке, прямо из суда. Адель доволен им и говорит, что выйдет толковый адвокат, не банальный. Во время обеда был Членов, негодующий и разносящий Москву. После обеда я лежала; тело какое-то разбитое. Штопала чулки, чинила белье. Часов в 10 пошли с Машей к Коршу, смотреть «Свадьбу», но ее отменили по болезни кого-то. Жаль. Маша вечер была у Желябужских, а я по гостям совсем не в состоянии ходить.

«Столпы» пойдут, верно, во 2-м полугодии1. Репертуар скрипит отчаянно, и все стонут. Без твоей пьесы будет очень слабо. Читал, что Аркадину играет Савина, Шамраева — Санин, а Нину — Селиванова?2 И что тебя ждут. Я ужасно хочу тебя видеть, дорогой мой, хочу тоже потрогать тебя, поговорить, поласкать. Ты не смеялся над моим вчерашним письмом?

Обнимаю тебя, дусю мою, крепко и сладко.

Твоя Оля
579. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
20 сент.[1902 г. Ялта]

Оля, мордуся моя милая, здравствуй! В последних письмах своих ты совсем превратилась в меланхолию и, быть может, совсем уже стала монашкой, а мне так хочется видеть тебя! Я скоро, скоро приеду и, повторяю, буду жить до тех пор, пока не прогонишь, хоть до января. Мать выезжает из Ялты 3 октября — так, по крайней мере, она говорила вчера. Сначала она проедет в Петербург и потом уж, вернувшись оттуда, будет жить в Москве, у Ивана. Так я ей советую.

Что тебя так беспокоит мой пай у Морозова? Велика важность! Когда приеду в Москву, поговорю с ним, а пока не трогай его, дуся.

Итак, я в Москву поеду без плевальницы, а в вагоне это ух как неудобно. Ты не присылай, а то, пожалуй, разминусь с посылкой. В день моего приезда прикажи Маше зажарить телячью котлету, ту самую, которая стоит 30 коп. И пива бы Стрицкого «Экспорт». Кстати сказать, я теперь ем много, но сил и энергии все-таки мало, и опять стал кашлять, опять стал пить эмс. Но настроение ничего себе, не замечаю, как проходит день. Ну, да все это пустяки.

Ты пишешь, что если бы мы жили вместе неразлучно, то ты надоела бы мне, так как я бы привык к тебе, как к столу, к стулу. «А мы с тобой оба недоконченные какие-то». Не знаю, дуся, докончен я или нет, только уверен в том, что чем дольше жил бы с тобой вместе, тем моя любовь становилась бы глубже и шире. Так и знай, актрисуля. И если бы не болезнь моя, то более оседлого человека, чем я, трудно было бы сыскать.

Дождь покрапал ночью третьего дня, чуть покрапал вчера днем, и больше ни капли. Солнце жжет по-прежнему, все сухо. Насчет кишечника ты поговорила бы с Таубе. Вернулся он из-за границы? Ты справлялась? Ведь от плохого кишечника меланхолия, имей сие в виду. Под старость, благодаря этой болезни, ты будешь колотить мужа и детей. Колотить и при этом рыдать.

Завтра приедет Альтшуллер, будет выслушивать меня — это первый раз за всю осень. Я все отказывал ему, а теперь как-то неловко. Он все пугал, грозил тебе написать. (Здесь в Ялте все почему-то думают, что ты строгая, держишь меня в субординации.)

Что же еще? Ну, еще целую моего клопика. Пиши о своем здоровье подробнее, повидайся, повторяю, с Таубе и опять-таки пиши. Итак, целую и глажу по спине, потом обнимаю. До свиданья.

Твой А.

Пиво Стрицкого называется «Экспорт». Если будешь выписывать из склада 20 бут., то выпиши так: 10 бут. «Мартовского» и 10 бут. «Экспорт». Перед приездом буду телеграфировать.

580. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
21-ое сент. [1902 г. Москва]

Дусик милый, единственный, здравствуй! Как много мне хочется сказать тебе, и поговорить, и посидеть молча с тобой! Ты пишешь, что приедешь. Хорошо ли это? Подумай, родной мой.

Зола жалко, жалко, что умер как-то нелепо. Если бы жена не просила его встать, чтоб открыть окно, он бы не попал головой на пол и, может быть, спасся1.

Очень рада, что был дождь, хотя, по-видимому, толку мало. Опять все сухо, как ты пишешь.

Вчера не писала тебе, потому что пришла из бани и была утомлена. У нас столуется Вишневский, платит 20 р.; просится еще в нахлебницы Инна Воронина; кажется, возьмем. Все доход.

Сегодня и вчера были славные репетиции с Конст. Серг. Вчера смотрел два акта, а сегодня занимались тонами. Неожиданные тона услыхал у Вас. Вас. и у меня. Хвалит Харламова — Пепла, Самарову — Квашню, остальные еще не утвердились. Сегодня очень было интересно. Каждый пробовал роль в разных тонах, пробовали походку, манеры. Ты бы смеялся сильно. Качалов очень смешил. Тихомирова жучили, Загарова, но все было приятно, гнета не было.

Сейчас вечером были у меня Конст. Серг., Влад. Ив., Вишневский и Петрова и читали «Дядю Ваню». К. С. в восторге от Сони, но говорит, что Мария Петровна будет ревновать. Я это понимаю. Посмотрим, какова Петрова будет со сцены2. Чайку будут пробовать с ней. У нее есть настоящий нерв и большое чутье. Занимался с ней Вл. Ив.

Заезжал Морозов, сидел, пил чай. Был доктор Раткевич, с кот. Маша познакомилась в вагоне и которого, оказывается, я тоже знаю. Утром мы с Машей были в новом театре, и Маша пришла в восторг. Шехтель ходил с нами, по-видимому, очень довольный. Писала ли я тебе, что он ничего не берет за работу? Надо теперь заниматься устройством уборной, выдают по 75 р. — на это не разъедешься. На эти деньги надо купить драпировки, ковер, кушетку и кресло. Стол и шкаф с зеркалом дают. Неужели ты со мной здесь поживешь? Дуся моя, какое это будет для меня счастье! Я так же буду волноваться, как и прошлую осень. Как я тебя буду ласкать, целовать! Родной мой, голубчик. Полтора месяца мы уже врозь. Как я буду всматриваться в твое лицо, черты, глаза, в твою улыбку. А ты как? Приедешь так, будто уже 50 лет женат, или нет? Скажи.

Дусик милый, попроси m-me Бонье купить длинную коралловую цепь (нешлифованн. коралл), длинную, как теперь носят для часов и для побрякушек. Наша кассирша просила меня еще в прошлом году привезти ей из Ялты, но в феврале таковой не было, их можно найти во время сезона у итальянцев. Я не имею понятия, сколько она стоит. Будь добр, скажи это своей «подруге».

Покойной ночи, дусик. Смирновых не видаю. Туфли привези одинаковые, ведь они обе полные и приблизительно одного роста.

Целую тебя много, много раз. Ешь побольше и сливки пей непременно. Это мой приказ, и изволь слушаться; как-никак, а я жена твоя. Отчего же ты летом их переносил так хорошо?

Спи спокойно, да посетят тебя сны золотые, ласковые!

Обнимаю моего дорогого писателя, моего поэта.

Твоя собака
581. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
22 сент. [1902 г. Ялта]

Милая моя философка, немчушка моя, здравствуй! Сегодня получил от тебя великолепное письмо — описание поездки твоей в Любимовку и, прочитавши, порадовался, что у меня такая хорошая, славная жена. Вчера был у меня Альтшуллер, смотрел меня в первый раз за эту осень. Выслушивал, выстукивал. Он нашел, что здравие мое значительно поправилось, что болезнь моя, если судить по той перемене, какая произошла с весны, излечивается; он даже разрешил мне ехать в Москву — так стало хорошо! Говорит, что теперь ехать нельзя, нужно подождать первых морозов. Вот видишь! Он говорит, что это помог мне креозот и то, что я зиму провел в Ялте, а я говорю, что помог мне это отдых в Любимовке. Не знаю, кто прав. Из Москвы, по требованию Альтшуллера, я должен буду уехать тотчас же по приезде. Я сказал: «Уеду в декабре, когда жена пустит». Теперь вопрос: куда уехать? Дело в том, что в Одессе чума и очень возможно, что когда в феврале или марте я буду возвращаться из заграницы, то меня задержат на несколько суток и потом в Севастополе и Ялте будут смотреть как на прокаженного. Возвращаться же зимой мне можно только через Одессу. Как теперь быть? Подумай-ка!

У нас нет дождя. Ветер.

Читал статью Августа Шольца о Художественном театре1. Какой вздор! Чисто немецкая хвалебная галиматья, в которой больше половины сведений, которые автор уделяет публике между прочим, сплошное вранье; например, неуспех моих пьес на сцене московских императорских театров. Одно только и хорошо: ты названа самой талантливой русской актрисой.

Пиджаки и брючки мои износились, я стал походить на бедного родственника… Тебе будет совестно ходить со мной по Москве, и так и быть уж, я буду делать вид на улице, что ты со мной незнакома, — и так, пока не купим новых брюк.

Ну, светик мой, мордочка, будь здоровехонька. Не хандри и не распускай нервов. Знай, что я обнимаю тебя и треплю изо всех сил. Скоро увидимся, дусик.

Твой А.

Итак, стало быть, я здоров. Так и знай.

582. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
22-ое сент. [1902 г. Москва]

Я мало спала последнюю ночь, дорогой мой. Было беспокойно, и сердце что-то колотится. Я какая-то взбудораженная. Попробую не пить кофе по утрам.

Занималась Настей, потом пошла на репетицию, потом было заседание о расценке мест в театре1, о том, как надо благодарить Морозова, Шехтеля. Потом обедала, легла; пришел Членов, пришла m-me Коновицер и сидела вечер — вот и день мой весь.

Шел снег, холодно.

Зубы мои портятся отчаянно, и все не соберусь к дантисту.

Весь вечер пропал зря за беседой с m-me Коновицер. Время летит, а все ничего не делаю. Вишневский рад твоему письму2. Он сегодня репетировал в татарском кафтанчике и тюбетейке. Мария Федоровна тоже оделась для настроения3.

Мучительно репетировать в этом помещении4. В конце недели переходим в театр. Приезжает Горький. Будет смотреть «Мещан», репетицию.

Ну, пойду спать, не сердись, дусик, что пишу мало, и глупо, и сухо. Я устаю от репетиций и уже лежу после, и довольно долго.

Обнимаю мою дорогулю крепко, крепко. Кланяюсь мамаше, Альтшуллеру, гимназии.

Целую тебя со вкусом. Какие свиньи французы по отношению к Зола!5

А фон Валя-то повысили как!6 Вместо Трепова7 у нас будет, говорят, Гадон — адъютант Сережи8. Слышал? В Москве грязь и гадость.

Целую тебя, милый мой, и люблю, люблю.

Твоя Оля

583. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
24 сент. 1902 [Ялта]

Дусик мой замечательный, у нас был дождь, довольно хороший, стало грязно. Стало быть, о дожде писать тебе больше уже не буду.

Прис. пов. Аделя я видел на пароходе, когда передавал его жене посылку. Он мне понравился, хотя пришлось недолго разговаривать. Я дразнил m-me Адель пирожками Бартельс1, говоря, что его надо в тюрьму, а он, т. е. ее муж, принял это всерьез и стал в защиту Бартельса и твоего брата.

Не забудь, собака: когда приеду в Москву, купим духов «Houbigant», самый большой флакон или два-три поменьше, и вышлем Альтшуллеру. Не забудь, пожалуйста, напомни мне.

Мать уезжает в Москву 1 окт. или самое позднее — 3-го. Берет с собой кухарку Полю, горничную отпускают; остаемся я, бабушка и Арсений. Предполагается, что я буду обедать в городе. К 15 октябрю приедет в Москву сам. Трепещи. Возьму с собой пальто осеннее, шапку и шляпу. Если будет холодно, то шубу привезешь на вокзал. Но думаю, пальто достаточно. Возьму и плед.

Буду жить в Москве до декабря и даже дольше, смотря по обстоятельствам. Если чума будет в Одессе и зимой, то за границу не поеду — по причинам, о которых я уже писал тебе. В Москве буду только есть, пить, ласкать жену и ходить по театрам, а в свободное время — спать. Хочу быть эпикурейцем.

Не хандри, золото мое, это нехорошо. У вас Вишневский столуется и платит по 20 р. в месяц? Скажите, пожалуйста!

Если приедешь на вокзал встречать меня, то приезжай одна, умоляю тебя. Если же тебе еще трудно ездить на извозчиках, то не смей приезжать, сиди дома, я и сам приеду. Опять-таки умоляю.

Получил от Суворина письмо. Ставит одну свою пьесу в Москве, другую — у себя в театре в Петербурге2. Стало быть, он приедет в Москву, будет ходить в дом Гонецкого, рассуждать о театре…

Ну, храни тебя Бог, моя жена хорошая. Благословляю тебя, целую, переворачиваю, поднимаю вверх за ногу, потом за плечи, обнимаю тысячу раз.

Твой А.

Не забывай меня, пиши. Твои последние письма очень хороши, спасибо тебе.

584. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

24-ое сент. [1902 г. Москва]

Вчера пропустила день, дорогой мой, не писала. Была очень уставши. Целый день бегала с Машей для обмундировки уборной, а вечером была репетиция «Мещан» для новых исполнителей1. Я еле лопотала. Вообще «Мещане» мне стали противны по воспоминанию о моей болезни, противна роль.

Ты мне милое письмо прислал, дусик мой. Я тебя люблю за это. Что-то в нем есть существенное. Только нехорошо, что ты опять кашляешь. Умоляю, не приезжай, если тебе не по себе, если не чувствуешь в себе достаточно сил. Думай о нашем будущем младенце и веди себя благоразумно, чтоб младенец не унаследовал легкомыслия. Ты понимаешь сие?

Плевательницу послать не с кем. Не слыхать, кто бы ехал в Ялту. Погода у нас не солнечная, было холодно, перепадал снежок, сегодня было +6®. Сносно.

Деньги Миров прислал. Спасибо тебе, дусик мой родной. Маша получила их через госуд. банк.

У нас теперь живет портниха из Василь-Сурска, по рекомендации Дроздовой. Она все будет шить, и это дешевле, чем все отдавать, и в доме она будет помогать. Зовут ее Ксения, она стриженая, рябинькая, знакома с Горьким. Была оклеветана в распространении прокламаций. Но она простая и далека от всех этих историй, рассуждает здраво. Славная, по-видимому. Дело в том, что у хозяйки, где она работала в Нижнем, были сходки и аресты, и потому она ушла от нее.

Репетируют теперь 2-ой акт, где меня нет, и потому я свободнее эти дни. В конце недели переходим в новый театр2. Будет треволнительное время. Конст. Серг. вступает теперь во «Власть тьмы». Играет Митрича. Мы совсем отвыкнем играть «господ». Репертуарчик-с! Нечего сказать. Если успею, напишу сейчас несколько строк Санину. Почему-то хочется.

Посылаю тебе телеграмму3.

Мунт играла Ирину (ты счастлив?), Кошеверова — Ольгу, Буткевич4 (ты ее не знаешь) Машу, Кошеверов — Вершинин, Снигирев — Чебутыкин.

Ах, Антон, Антон…

Как я хочу тебя видеть! Мне так пусто без тебя. Хотя дни полны, набиты всякой всячиной, но все же пусто. Отдыхаю, когда думаю и стряпаю роль, только.

Обнимаю тебя, моего дорогого, любимого, хорошего, нежного. Насколько ты лучше и выше меня! Сделай меня такой же. Переделай меня. Голубчик мой!

Целую крепко и шепчу много тепленьких слов на ушко и целую затылочек и крепко тебя прижимаю.

Твоя Оля

585. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
26-ое сент. утро [1902 г. Москва]

Я чуть до потолка не подпрыгнула, когда прочла вчера твое письмо, дусик милый, любимый!

Значит — улучшение! Но помни, что надо еще большее улучшение и потому, повторяю, веди себя хорошо, не делай легкомысленных поступков.

Значит, можно начать ждать тебя и думать о телячьей котлете в 30 к. и о Стрицком. Милый Стрицкий! Когда в старости буду вспоминать о нем — сейчас же нарисуется славная полоска нашей жизни — тишина, покой, Любимовка. Дусик мой!

Брюки и сюртучок мы здесь закажем тебе, обмундируем. Ночные рубашки, длинные, я на днях закажу для тебя. Тебе будет хорошо здесь, уютно. Поживем хоть немножко.

Шольца я не читала; я ведь знаю его, т. е. беседовала с ним1.

Кушай хорошенько, милый, наедайся, будь всегда сытым. Когда буржуй сыт, то это противно, когда ты сыт, то это великолепно, так и знай.

Когда приедет мамаша? Она должна непременно пожить и у нас, а то обидно. Если она будет после твоего отъезда или до, то она может спать у Маши, а Маша у меня. Места довольно, и будет хорошо. Так и передай, да, впрочем, я сама напишу. Поведем ее в наш новый театр, будем увеселять.

Привези мне своих томиков, я хочу все отдать переплесть. Сделай мне этот подарок. Труда тебе никакого, а мне приятно и трогательно. Будь мил.

Лаврики растут. Воздух в квартире хороший. Будешь единственный мужчина в нашем женском монастыре. Хорошо тебе будет! Кормить отлично будем.

Сейчас пойду на репетицию размечать 4-ый акт «Дна».

Вчера была у нас Мария Федор. Желябужская с Женичкой2. Влад. Ив. болен, сидит дома.

Все благополучно. Вишневский с Инночкой столуются у нас и счастливы ужасно.

Ну, спешу, будь здоров, весел. Скоро увидимся, а? Родной мой, протертые мои брючки, берегите себя. Заклинаю.

Целую крепко, нежно и обнимаю. Мамаше целую ручку.

Твоя Оля

586. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
26 сент. [1902 г. Ялта]

Здравствуй, собака! В последнем письме ты жалуешься, что у тебя сердце колотится, что ты точно взбудораженная и что ты не будешь уже больше пить кофе. Кофе безвредно, дусик мой. Вся беда это твой кишечник, вялый и тугой. Тебе бы надо попробовать питаться молоком, т. е. кроме всего прочего съедать в день еще 5-6 стаканов молока. Ну, да об этом скоро поговорим.

Скажи Горькому, что я скоро приеду в Москву, чтобы он был на первых представлениях. Я ведь еще не видел «Мещан», не видел «В мечтах». Все теперь посмотрю, клопик мой, и похвалю мою жену необыкновенную.

Мать едет в почтовом поезде, потому что почтовый останавливается чаще; она не может ни стоять, ни ходить в вагоне, когда идет поезд.

Вчера был у меня Куприн, женатый на Давыдовой («Мир Божий»), и говорил, что его жена плачет по нескольку раз в день — оттого что беременна. И совы по ночам кричат, и кажется ей, что она умрет во время родов. А я слушал его и на ус себе мотал. Думал: как моя супруга станет беременной, буду ее каждый день колотить, чтобы она не капризничала.

Покашливаю, но мало. Все обстоит благополучно. На сих днях пойду стричься, потому что Ольга Леонардовна не любит у своего мужа длинных волос.

Итак, будь здорова и весела. Не гонись за работой, еще успеешь. Бери пример с меня.

Твой А. 587. О. Л. Книппер -- А. П. Чехову
27-ое сент. вечер [1902 г. Москва]

Как здравствуешь, дусюка? Что делаешь? Пишешь ты что-нибудь или нет? Об этом молчишь. Что-то ты сообразил про себя и молчишь. Много ли сидишь в саду, и какой он вид имеет? Хорошо ли ешь и почему опять-таки не пьешь сливки?

Сегодня приехал Горький, очень спрашивал про тебя, хочет видеть тебя. Останется здесь дней десять. Учил меня делать «собачью ножку», т. е. крутить папироску из бумажки и насыпать махорку; конечно, я буду сыпать табак, а не махорку. Придет к нам, сказал.

Представь, «На дне» идет раньше в Берлине, чем у нас1.

Завтра смотрят декорации «Власти тьмы» в Лианоз. театре2. Понемногу будем перебираться.

Вишневскому вчера д-р Степанов давил гланды. Он не ходит пока на репетиции, говорит не совсем свободно. Сегодня кончили разметку 4-ого акта, а 3-ий еще не трогали. Надеюсь, Горький посмотрит репетиции «Мещан» и «Дна». У меня очень сильный 4-ый акт, сильный по нерву. Мне бы хотелось, чтобы Горький послушал меня. Сам он очень нервен, все плачет. Начал рассказывать, как он читал «На дне» в ночлежке, где был настоящий барон Бухгольц3, настоящая Настя, и говорил со слезами, все давился. Говорит, плакали в ночлежке и кричали, что «мы хуже, хуже». Целовали его, обнимали. Рассказывает, а сам плачет. Опять он за кого-то вступается, защищает. Остановился у Скирмунта.

Для уборной мы с Машей почти все соорудили, слава Богу. Была сегодня твоя подруга Кундасова. Зелена, страшна. Ужасно она несчастная.

Влад. Ив. все еще болен, находится у сестры жены. Завтра хотим с Самаровой навестить его. Маша пошла сейчас к Корш, а я поеду на поганую Божедомку, на «Мещан». Там так пустынно и страшно вечером.

Плечо у меня все время побаливает, а вчера сильно разболелось, т.ч. Маша растирала скипидаром с вазелином, но я думала, что это что-то вроде неврита. Тяжелого не могу поднимать правой рукой, даже лампу не могу. Ты мне будешь массировать, дусик? Мне так это приятно будет.

А теперь, роднуля, до завтра, иду на репетичку. Напиши, когда соберешься в поездку. Веди себя умно в вагоне, не простуживайся. Целую и обнимаю крепко необыкновенного моего, целую глаза и морщиночки около рта. Будь здоров, весел.

Твоя Оля
588. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
28 сент. [1902 г. Ялта]

Актрисуля, ты каждый день, буквально каждый день ходишь покупать мебель для своей уборной (что видно из твоих писем), но не догадаешься купить широкое камышовое кресло для отдыха, кресло с покатой спинкой, в котором ты могла бы сидеть в то время, когда не играешь. Затем нужен хороший пульверизатор, нужен ковер, который легко снимался бы с пола при ежедневной уборке.

Я здоров совершенно; стало быть, оставаться мне в Ялте незачем, и я приеду к 15 или 16 октября, а если театр открывается позже, то к 20. Одним словом, приеду не позже 20-го, и вероятнее всего, что раньше 20-го, даже, быть может, раньше 15-го1. Без жены жить и в то же время быть женатым человеком — необыкновенно скучно.

Мать будет в Москве 4 октября.

Настойчиво уверяют, что между Ялтой и Севастополем будет строиться скоро железная дорога и что до постройки, теперь же, билеты от Севастополя до Москвы будут продаваться не в Сев., а в Ялте.

Я люблю тебя, мой балбесик, бабочка моя, актрисуля. Господь с тобой, будь здорова и покойна. Будь весела. Целую тебя и обнимаю.

Твой А.

Сегодня послал письмо Мейерхольду2.

589. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
28-ое сент. [1902 г. Москва]

Антошка, милый мой, золотой, мы увидимся скоро!!! Урррааа!!! Можно опять жить надеждой, можно быть бодрой, не все уже так черно! Как я тебя буду целовать, как буду глядеть на тебя, рассматривать всего моего человека хорошего.

Твое письмо пришло как раз, когда был у нас Горький. Ему очень нужно тебя видеть, и он приедет, когда ты будешь в Москве. Он сидел долго, говорил. Чудак, хочет ехать сам к Шрамму хлопотать за Сулержицкого1 — много бы он сделал! Мы его отговорили и сказали, что мы похлопочем через Стаховича, и завтра назначили им обоим свидание у нас.

Сегодня утром я была с Самаровой у Влад. Ив. Лежит бедный, да еще не дома, как-то неуютно. Жалко его. Вчера ему было нехорошо. Беляев проколол ему нарыв в ухе, а промывали ему неумелыми руками, раздражили, и у него поднялась рвота, продолжавшаяся 1 Ґ ч. Гриневский говорит, что это очень нехорошо. Он ужасно слаб, хотя лежит одетый на диване. Котик приезжает во вторник. Они перебрались на другую квартиру на Б.Никитскую.

Потом я была в театре. Демонстрировались звуки. Гром удивительный. Все зааплодировали, и братья Жуйкины раскланивались2. Проезжала пожарная команда, гудел ветер, завывал, свистел. Театр удивительный. Все тебе будем показывать. Вишневский уже мечтает, как ты будешь лежать на его тахте. Завтра будут сцену вертеть.

Я просила Гриневского побывать у меня насчет плеча. Он был недавно, всю меня слушал, стукал. Говорит, что боль нервно-мышечная, обострилась вследствие болезни. Прописал мазь, а через несколько дней начнет массажем лечить, массажистку привезет. Говорит, что дыхание в правой стороне боязливое, и правда, мне ведь больно дышать и вздыхать.

Была m-me Фейгина, был Членов, но я их мало видела, занята была с доктором.

На вокзал я обязательно приеду, привезу шубу; а если будет пакостно в природе, позволь в маленькой каретке встретить тебя. Позволь, дусик! Чистенькую возьму. Поболтаем по крайней мере. Можно ведь? Ответь. Ехать ли тебе за границу — поговорим здесь. Телеграфируй день мамашиного приезда, я хочу ее встретить. Непременно. Слышишь? А то рассержусь. Меня мучает — где ты будешь есть? В городе — это чепуха. Очевидно, Марьюшка должна раскачаться. Умоляю только, не мори себя голодом и заказывай сам и помногу. Сделай это, умоляю тебя. Пока до свиданья, целую и обнимаю и перекувыркиваюсь через тебя.

Твоя Оля
590. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
30 сент. [1902 г. Ялта]

Актрисуля, угадай-ка, кто у меня был вчера. Не угадаешь ни за какие пряники. Вчера часа в четыре вдруг является твой доктор Штраух, одетый франтиком, с пестреньким галстучком; оказывается, он делал в Гурзуфе операцию. Говорил, что ты совершенно выздоровела и можешь играть сколько тебе угодно.

Вчера я переделывал один свой старый водевиль1. Сегодня перепишу и отправлю Марксу.

Завтра уезжает мать. Я остаюсь solo.

Здоровье мое становится все лучше и лучше. Ем за десятерых. Только вот не пью, ибо пива порядочного нет, а вино здесь тяжелое, неинтересное. Мать привезет Ґ бут. вина красного, для пробы. Попробуй с Машей, и если найдете, что оно хорошо, то я привезу. Кажется, ничего себе. Только скорее напиши, так как очень возможно, что я скоро выеду.

Значит, я буду на первом представлении! И вдруг мне не окажется места и придется сидеть в ложе вместе с Котиком!

Ну, балбесик мой, обнимаю тебя крепко. Не забывай, что у тебя есть муж. Вспоминай об этом хоть раз в два дня. Если вздумаете менять квартиру, то поищите в доме Гонецкой, повыше. Если дороже на 100—200 р., то это ничего. Как ты думаешь?

Твой А.
591. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
30-ое сент. [1902 г. Москва]

За твои последние письма, дусик мой, целую крепко-накрепко. Не дождусь тебя, дорогой мой. Ужасно хочу тебя видеть, тебя слышать, тебя обнимать.

Только что вернулась с Божедомки, где «марали» (играли) 3 акта «На дне» при Горьком. Играли вяло, скучно. Все волновались, что автор смотрит самую черновую работу, а по-моему, это хорошо. По крайней мере они высказались с Алексеевым, чего каждый хочет. Алексеев, конечно, волнуется, потому что Горький, как не актер, хвалит тех, кто идет чистенько на общих тонах. Устали все сильно. Долго слушали, что говорил Горький. Мария Петр. была; она выглядит очень хорошо, свежа и бодра и играть будет. Все сетует, что нет твоей пьесы и потому она без роли.

Вчера у нас были Горький и Стахович, и д-р Коробов. Первые два говорили о Сулержицком, как его бы вернуть в Москву. После их визита я поехала с Вишневским навестить Влад. Ив. Там были доктора, его belle-soeur1, с кот. мы и беседовали большую часть времени. Появился Влад. Ив., очень слабый; это история скверная и продолжительная у него. Воспаление среднего уха. Теперь ему лучше все-таки. Он говорил о тебе. Все говорят о тебе и не могут помириться, что ты из-за денег выходишь из пайщиков, как будто твоя главная подмога в деньгах. Конст. Серг. ведь писал тебе?2 Приедешь, переговоришь обо всем.

Сегодня утром Гриневский привез электрич. машину и электризовал меня. Думаю, что поможет и что плечо и рука не будут болеть. Кишки мои понемногу приходят в норму и действуют.

Завтра напишу тебе хорошее письмо, а сейчас устала, золото мое, иду спать. Завтра октябрь. Сегодня целый день шел мокрый снег. Целую, обнимаю и ласкаю мужа моего ненаглядного.

Твоя собака.

Умоляю есть хорошенько. На коленях горячо умоляю. Целую тысячу раз.

До свиданья.

592._О. Л. Книппер — А. П. Чехову
1-ое окт. [1902 г. Москва]

Твое письмо пахнет фиалкой, дусик мой родненький! Отчего это? Так тонко и так приятно.

Спасибо тебе, что ты заботишься о моей уборной. Меня это ужасно трогает. Вместо камышового кресла у меня будет удобная кушетка, на кот. я могу вытянуться, перед столом будет мягкое кресло, тоже удобное. Ковер будет. О пульверизаторе я еще не думала.

Мамаша, значит, уехала. Как ты теперь будешь питаться? Меня это смущает. Ведь бабушка очень стара. Будь милый, заказывай сам себе. Будешь, дусик мой нежный? Капризничать не будешь? Я поеду встречать мать, Маша будет на уроке.

Сегодня у меня был день без репетиций. Сидела утро дома, был Гриневский, электризовал меня. Пела я, потом навестила Надежду Ивановну и вместе с ней обедала у мамы. Как у нас там людно и шумно! Все время звонки, приходят, уходят, кое-как обедают, но обедают очень вкусно. У мамы работы масса. Как только она выносит такую беспокойную трудовую жизнь! Володя недавно выиграл дело одно и получил через него трех клиентов. Адель его приближает к себе, дает ему тоже работу. Я очень рада за Володю. Эля работает запоем в мастерской Мешкова. Они теперь очень скоро поженятся. Успокойся. У Бартельс выстроили чудесную новую печь и хлебы пекут отменные, но Эля худеет все-таки. Вечером мы все перекочевали к нам, пили чай, я пела с мамой дуэты, играла с Николашей в четыре руки. На моем рояльчике играть просто наслаждение, такой он мягкий и бархатный. Услышишь. Маша была у Ивана. У Володи корь, но он встал уже. Маша ездит в мастерскую с сестрой Марии Федоровны — Женичкой1.

Собирались мы сегодня с Горьким в цирк, но он должен был быть у Симова, и потому не состоялось. Жаль. А с тобой мы пойдем в цирк? Пойдем? Когда ты у меня будешь в объятиях? Когда ты меня приласкаешь? А то мне сухо. Я не могу так жить. Затылочек выстриг? Прижимаю твою милую голову к своей груди и целую до тех пор, пока заснешь. Будь здоров, милый, будь покоен. Целую тебя.

Твоя собака
593. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
2 окт. [1902 г. Ялта]

Актрисуля, для чего это понадобилась тебе карета? Ведь карет порядочных нет в Москве, в карете всегда тошнит. Давай проедем просто на извозчике. Я буду в осеннем пальто, и шубы, быть может, не потребуется. Буду иметь плед, калоши.

Мать уехала вчера на мальпосте1 с тем, чтобы отправиться в Москву на почтовом. Не телеграфировал тебе, потому что не знаю наверное, найдет ли она в Севастополе билет, или нет. Говорят, поезда полны, билеты раскупаются за 2 недели.

То, что у Немировича была рвота, это в самом деле нехорошо. По крайней мере было нехорошо. Когда увидишь его, скажи, что я очень беспокоюсь и желаю ему скорейшего выздоровления.

В газетах печатают, будто все билеты на курьерском поезде и добавочном до 15 окт. уже распроданы. Каково, если это справедливо? Я написал в Севастополь, авось найдется местечко.

Живу во всем доме один. И ничего. Хотел было завести себе любовницу, да раздумал: осталось до отъезда так немного!

Будь здорова, собака моя хорошая, дворняжка. Если приедешь на вокзал встретить меня, то найми извозчика на вокзал и обратно.

Ну, кланяюсь тебе в ножки и обнимаю. Помни обо мне, а то будешь бита. Ты ведь знаешь, как я строг.

Твой Antoine.

Матери и Маше поклонись.

594. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
2-ое окт. [1902 г. Москва]

Сегодня неожиданно был у меня д-р Штраух, дорогой мой! Поразил и своим появлением и тем, что приехал от тебя1. Говорит, что ты очень хорошо выглядишь и хорошо чувствуешь себя. Как я рада была этим вестям! Дусик мой нежный.

Сегодня у меня опять свободный день. Утром я мыла цветы, много пела, была в голосе. Электризовалась. Ходила в Лианоз. театр насчет устройства уборной опять-таки, была в магазинах. Вечером сейчас были с Машей, Инночкой и Вишневским в Малом театре и смотрели Джерома «Мисс Гоббс»2. Пьеса неважная, наивная, играется неинтересно. Обстановка хорошая. Разрез каюты довольно мил, и двигают декорацию справа влево — это должно изображать качку. Та же Лешковская, тот же Южин — все в том же виде. Шла еще «Тяжба» Гоголя с Ленским и Рыбаковым. Последний был ужасен. Да и вообще к чему это. Скучно отчаянно. Во время пьесы Джерома я вздремнула раза два, а ведь радовалась пойти в театр! Теперь надо еще посмотреть Ермолову и потом — adieu Малый театр на весь сезон. J’en ai assez3. Было очень много наших художественных в театре.

Завтра придется идти на «четверг» у Желябужских. Маша с ними чего-то подружилась, и мне уже неловко, раз она к ним ходит, вечно отказываться. Я не люблю ходить в гости и разводить разговоры.

Сегодня ужасная слякоть на дворе, хотя тепло и к вечеру теплеет еще. Если бы скорее погода установилась, чтобы тебе, моему писателю, было бы совсем хорошо здесь! Я утром опять думала о младенчике, о нашем будущем младенчике. Мне даже показалось, что он у меня на руках лежит. Я дура, а? Я уже рисовала себе, как я поеду встречать тебя, как ты выйдешь из вагона и так далее…

Теперь уже скоро увидимся и потому мне не так будет хотеться писать тебе.

Милый, привези мне, пожалуйста, складную рамку в моей комнате (если она еще существует), в которой вставлен твой портрет и портрет детишек. Я привыкла, чтоб это стояло на моем столе. Привезешь?

Пора спать. Целую тебя, моего хорошего, золотого, удивительного. Ласкаю нежно и ушко покусываю.

Твоя Оля
595. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
5-ое окт. [1902 г. Москва]

Два вечера не писала тебе, дорогой мой! Это ведь ужасно. И сейчас напишу нелепое письмо, чувствую. Все спешу куда-то. Подходит открытие, а у меня как будто ничего не готово.

Сегодня тепло, +10®, но слякотно. Вчера я была в отчаянии. Ездила вчера встречать мать, как ты написал 4-ого с почтов. поездом, и никого не встретила. Сначала испугалась, а потом решила, что виновато твое враждебное отношение к телеграммам: ты вот сэкономил, а я израсходовала 1 р. и зря протряслась на вокзал и обратно. Чувствуешь, тиран души моей? Да еще плюс беспокойство. Приезжал и Иван с супругой, и все не знали, что думать. Подождем сегодня.

Дни заняты «Мещанами» и «Властью тьмы». Третьего дня вечером первый раз репетировали на новой сцене. Чудесно! Просторно, аппетитно. Все хорошо. Только мы репетировали плохо. Пьесу играли мало, а уже надоела. Невольно все вспоминают твои пьесы, уже игранные без конца, но не надоевшие.

Почему ты нам не прислал переделанный водевиль?1 Маркс напечатал, и его сыграют раньше, чем у нас. Это нехорошо. Конст. Серг. возмутился.

Вчера жарили «Мещан» за столом, с часу до 6-ти. Во как! Вечерком я съездила к Немировичам. Посидела недолго. Вл. Ив. все еще слаб и посидит еще с неделю. Котик устраивает квартиру и возмущается толщиною Южина. Там была m-me Качалова, и она утащила меня к себе. Качалов ужасно смешной дома, не такой, как в театре.

Будь покоен, тебя усадят в театре и будешь все смотреть, и Котик не будет мешать.

Дуся моя, когда же ты приедешь? Как ты питаешься? Пиши все и подробнее, умоляю.

Целую тебя крепко и нежно, моего милого, дорогого.

Твоя собака
596. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
5 окт. [1902 г. Ялта]

Актрисуля, здравствуй! Мать выехала первого октября, затем я получил от нее письмо, из которого узнал, что она на поезд не попала и осталась ночевать в Севастополе и ночевала, вероятно, в какой-нибудь дешевой разбойницкой гостинице. Где она теперь, не знаю. Быть может, продолжает жить в Севастополе. А ты 4-го окт. ходила на вокзал встречать ее? Да, вот что значит — не слушаться меня! Ведь я писал, чтобы не ездила встречать, потому что она приедет в Москву не раньше 27 ноября и не иначе, как в товаро-пассажирском поезде, в IV классе. Дуся, ради Создателя, пригляди, чтобы она в Петербург поехала на почтовом в 1-м классе или же на том поезде, который отходит и приходит в Петербург на Ґ часа позже почтового.

Как только узнаешь из письма или из телеграммы, когда я приеду, тотчас же пошли в аптеку взять для меня

1/2 ф. рыбьего жиру чистого, светлого.

10,0 (10 грамм) Kreosoti fagi.

Поняла? А приеду я или 14-го или 17 окт. Говорят, что все билеты до 15 уже разобраны, и если это правда, то приеду не раньше 17-го. Во всяком случае, я написал в Севастополь и теперь жду ответа.

Я обедаю хорошо. Бабушка готовит суп или борщ и жаркое. Ем и арбуз. Скажи матери, если она приехала, что Настя еще не ушла, чему я рад, так как есть кому собрать на стол и встретить гостя. Журавли сыты и довольны. Целый день отдыхают, а от какой работы — неизвестно. Собаки целый день едят и спят. Погода солнечная, теплая, даже жаркая.

Ну, Христос с тобой, моя радость. Будь покойна и весела, за это я буду тебя любить еще больше.

Твой А.
597. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[6 октября 1902г. Москва]

Мамаша приехала вчера здорова целую. Оля

598. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
7-ое октября [1902 г. Москва]

Дусик ненаглядный, здравствуй! Я совсем засохла без любви, без ласки. Нехорошо так. Да и тебе нехорошо. Я стала писать неаккуратно. Какое-то суматошливое время, я устаю, путаю дни, числа.

Мамаша приехала благополучно. Сейчас у нее насморк. Спит она у Маши, а Маша у меня. Вчера обедали у нас Иван с супругой, была Надежда Ивановна. Третьего дня был старик Суворин, много говорил, говорил, что тебя очень любит, и прослезился, когда увидел тебя1. Прислал нам читать свою пьесу «Вопрос», кот. пойдет на Мал. сцене2. Был в нашем театре, говорит, что очень нравится сцена и уборные, а зрительный зал, говорит, современный, а я этого не понимаю.

В одно время с ним был и Бунин и Мария Григор. Средина, кот. была очень интересна, первый раз за все время, что я ее знаю, я хоть немного поняла, что Саша мог ею увлечься. Она перевела с итальянского драму, и, кажется, эта драма пойдет в Новом театре3.

Вчера была у нас генеральная «Мещан». Ничего, все подобрались. Был Найденов и кроме него никого. Горький, кажется, еще не уехал.

Мамаша сегодня была с Полей в Кремле, потом обедала у Ивана. Простуженную ее нельзя пускать в Петербург. Мы с Машей смеемся — мать и здесь все ходит двери запирает. Завтра я ее поведу в Пассаж, если насморк будет лучше. Ей у нас нравится, по-видимому.

У нас тепло; сегодня был чудесный день. Вечер я была дома, у нас сидела Хотяинцева, я с ней пойду завтра в кружок послушать, о чем говорят умные люди, и посмотреть на них. А больше всего мне хочется увидеть моего умного, чудесного писателя, моего поэта с лучистыми глазами и с чистой душой. Ты меня не забыл? Не разлюбил? Я тебя буду долго разглядывать. Мне почему-то кажется, что твой приезд, т. е. наше свиданье, должно что-то решить, то, что сидит у меня в душе. Ты, конечно, не понимаешь меня. Ну, да это все равно. Что со мной будет в ту минуту, когда я увижу твою физиономию, вылезающую из вагона! Ты, конечно, состроишь самую равнодушную и спросишь о чем-нибудь постороннем. Я уж это знаю. И знаю, что у тебя внутри будет в эту минуту. Целую крепко, любовно, тысячу раз моего дорогого, и затылочек, и глаза, и губы, и усы и кусаю и шепчу в ушко.

Твоя собака.

Ты переделал «Юбилей». Верно? Я угадала?4

599. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
8 окт. 1902 [Ялта]

Актрисуля, если не получишь от меня телеграммы, то знай, что выезжаю я из Ялты, а в Москву приезжаю 14 октября. Так и знай. Билет уже заказан, отъезд решен окончательно. Итак, стало быть, 14-го буду в Москве.

Да ты с ума сошла!!! Давать водевиль в Художеств. театр!1 Водевиль с одним действующим лицом, которое только говорит, но не действует вовсе!! Для театра я пьесу напишу, это будет лучше.

Несчастные Смирновы заказали мне купить для них крымские башмаки, и я никак не найду; сегодня Синани купил и прислал с Арсением, но это обыкновенная мужицкая обувь, я не понимаю, для чего он купил, пропали только деньги.

Значит, жди, приеду. Я буду скверно одет, потому не подходи ко мне в Москве, не узнавай; вместо того, чтобы здороваться с тобой на вокзале, я только подмигну тебе.

Погода в Ялте теплая.

Сегодня подали мне кофе с мухой, вываренной мухой. Такая гадость!

Ну, собачка, будь здорова и весела. Обнимаю тебя и целую миллион триста тысяч раз.

Твой А. 600. О. Л. Книппер -- А. П. Чехову
8-ое окт. [1902 г. Москва]

Ты теперь успокоился, что мать благополучно прибыла в Белокаменную? Дусик мой родной! Только что приехали с Машей из кружка, видела много людей. Ехала назад, думала о тебе, и весь ты как-то стоишь отдельно от них всех, такой чистый, такой светлый. Мне безумно захотелось видеть тебя, услышать голос твой. Встречусь с тобой, и мне опять покажется, что я еще не жила с тобой. Все будет ново и интересно. Это хорошо или скверно? Или я глупый вопрос предлагаю?

Я не думаю, чтобы театр открылся 15-го. Ты во всяком случае должен быть на открытии — хоть на ковре-самолете прилетай. Сегодня говорили о девушке Насте, и пожалуйста, если она нужна и если она хорошая — не надо отпускать ее.

Рыбий жир и креозот приготовлю, будь покоен. И пиво будет тебе, и баня, и теплая постель, и еще кое-что.

Говорили в кружке о романтизме Горького. Говорил Любошитц, оппонировали Михеев, Голоушев и какие-то два задорные братья Койранские1 (кажется). Влетело и Худож. театру, но он говорил так смешно, что я хохотала. А что они вообще говорили, резюмировать я отказываюсь. Все как-то мелко и ненужно, и неглубоко. «Чайка» идет в Питере 23-го, говорил Эфрос. Маша, может, увидит. Она едет 18-го в Питер к Мише на неделю. Был Фейгин, были Кожевниковы, и все по-старому.

Сегодня я наконец снималась у Набгольца2. Через неделю посмотрим.

У нас тепло, приятно, дождя нет. Хоть бы тебя погода побаловала!

Неужели не будет твоей пьесы? У нас воют все. Я молчала, но тоже начну говорить.

Целую тебя крепко и говорю до скорого свиданья, дорогой мой.

Твоя Оля
601. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
10-ое октября [1902 г. Москва]

Сегодня, дорогой мой, мы проводили мамашу в Петербург. Отъехала благополучно с Полей. Поехали обе в 3-м классе; Маша уверяет, что так лучше, т. к. Поля все время при мамаше. Там очень чисто, места спальные, билеты Маша брала утром в Wagons-lits, бюро которых переехало теперь к нам на Неглинную. Вчера на ночь я напоила мать яблочным чаем, и ей стало гораздо лучше. Получил ли ты в воскресенье телеграмму, кот. я прислала на другой день по приезде матери?1

Что ты делаешь, мой Антон? Что ты делаешь целыми днями? Что ты думаешь? Куда глядишь? Чего ждешь? Как я хочу пожить с тобой! Хочу чувствовать тебя около себя, всегда, всегда.

Театр откроется не раньше 20-ого. Не справились с освещением. Вишневский волнуется, что все убыток для нас каждый пропущенный день. Да и правда. Вообще все волнуются и тревожатся. «На дне» сильно помарала цензура, т.ч. Горький в таком виде не хочет ставить. Вл. Ив. поедет в Питер хлопотать2. «Столпы» так помарали, что нечего играть. Пьес совсем нет. Наш любимый автор молчит. Для меня лично — пока тайна, это молчание. Поговорим еще с тобой, дусик.

Вчера снимали «Мещан». Утомительно было. Приехал Горький с женой, Скирмунт и Пятницкий, и я даже снялась с ними всеми, только в своем виде. Горький сегодня уехал, а приедет к открытию.

Вечер вчера мы сидели дома, пришли Иван с женой, беседовали мирно, я раскладывала пасьянс. Ты вспоминаешь Любимовку? Я как вспомню ее, так на душе тепло станет. О многом мне надо будет поболтать с тобой.

Сегодня был Бунин. Я пошла на репетицию «Сестер», но ее отменили, и я поехала с Вишневским к Влад. Ив. Сидели, говорили о театре. Котика не было дома. Получила письмо от Мани Смирновой, очень любовное, спрашивает о тебе и кланяется. Привезешь ли ты мне коралловую цепь? Не забыл? Попроси m-me Бонье.

Целую тебя крепко, крепко много раз. Ленюсь писать, т. к. знаю, что скоро увижу тебя.

Твоя Оля.

Прилагаемое письмо посылает Алекс. Алексеевна Андреева, сестра жены Бальмонта. Телеграмму вчера передали мне3.

602. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
27 ноябрь [1902 г. Тула]

Дусик мой, тяжело было с тобой расставаться1. Скоро после Москвы подсел ко мне Шубинский, муж Ермоловой; беседовали, говорили о театрах, об Ермоловой, о художниках, т. е. о вас.

Я уже закусил, спасибо тебе, радость моя. Господь тебя благословит. Живи тихо, не горюй, не сердись. Целую тебя. Кажется, я ничего не забыл, все взял. Это опускаю в Туле.

Целую и обнимаю.

Твой А.
603. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
27-ое ноября 1902 г. [Москва]

Голубчик мой, дуся моя, опять ты уехал… Я одна, сижу в спальной и строчу. Все тихо. Ты, верно, около Орла, или уже в нем. Мне так многое хотелось бы тебе сказать, и я чувствую, что ничего не напишу толком, как-то дико сразу писать, а не говорить. Отвыкла. У меня так врезалось в памяти твое чудное лицо в окне вагона! Такое красивое, мягкое, изящное, красивое чем-то внутренним, точно что-то сияет в тебе. Мне так хочется говорить тебе все самое хорошее, самое красивое, самое любовное. Мне больно за каждую неприятную минуту, кот. я доставила тебе, дорогой мой.

Целую тебя. Как ты едешь? Что думаешь? Кушал ли? Спишь теперь, верно. Скоро час. В спальной пахнет вкусно тобой. Я полежала на твоей подушке и поплакала. Перестелила свои простыни на твою кровать и буду спать на твоей; моя с провалом.

С вокзала я завезла домой шубу и ботики, посмотрела на милого пса, кот. привезли без меня. Шнапсиком зовем. Породистый, отличный.

Дома оставаться было тяжело. Репетиции не было. Я села и поехала к Ольге Мих. (моей, а не твоей), на дороге встретила Володю с Элей и с ними пошла на выставку. Это было хорошо. Долго смотрела на лицо Демона. «Сирень» мне понравилась сегодня, нашла место, откуда смотреть1.

Видела m-me Бальмонт. С выставки пошли обедать к маме, потом я была у Ольги Мих., потом ездила к Эле за Гаршиным2 и от нее прямо в театр, играть «Мещан». Трудно было играть. Пришла домой и — как пусто! И спешить некуда. Ах, Антон мой! Не дура ли я?

Умоляю, говори обо всем дома, чтоб тебе было уютно и хорошо и тепло. Христос с тобой, родной мой, крещу тебя на ночь и целую много тысяч раз. А рука ночью кренделем ложится? До свиданья, моя любовь.

Твоя собака.

Мамашу целую.

604. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
28 ноябрь [1902 г. Лозовая]

Пишу это в Лозовой. Холодно, мороз градусов десять, солнечно. Я здоров, ем рассольник. Скучаю по своей хозяйке. Милая дуся, пиши мне обо всем, не ленись. Шубинский покинул меня только сегодня утром. Поезд почти пустой.

Господь тебя благословит. Целую и обнимаю. Поклонись Маше.

Твой А.
605. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
28-ое ноября [1902 г. Москва]

Сейчас пришла домой и нашла твою открытку, дорогой мой, и поцеловала ее. Ты теперь спишь в вагоне, дусик милый! Видишь ли сны?

А как мы с тобой сжились за это время, правда? Ты мне стал гораздо ближе. А я тебе тоже? Какой ты чудесный!

А как без тебя пусто. Я сейчас еще не понимаю ясно, что тебя нет со мной. Дальше будет яснее и тоскливее. Как скучно приходить домой! Никто не взглянет ласково, никто не погладит, не поцелует. За обедом скучно. Чавкает Вишневский. Вечером нет работы с кроватями, нет передвигания. Нет красивого мужа с мягкими глазами. Стоит пустая кровать. Некому давать рыбий жир. А он едет себе в теплом вагоне по снежным полянам…

Сегодня была приблизительная генералка 2-х актов «На дне». Показывали грим, костюмы. Не было Конст. Серг. и Грибунина. Актера играет Громов, и очень хорошо, сильно, захватывает. Местами 2-ой акт интересен. Завтра опять чистая генеральная, а затем примемся за 3-ий акт. Я очень рада, т. к. у меня до 3-его нет роли. Декорация была приблизительная, но, кажется, будет хороша. Завтра все будет яснее и я напишу тебе.

Голова у меня тяжелая. После обеда лежала, читала Гаршина. В 8 час. поехала в Филармонию на ученический вечер, где пели мамины ученицы. Мама просила меня послушать их. Я с удовольствием слушала, волновалась их волнением. Пила чай и ужинала у мамы, слегка поругалась с д. Карлуном из-за современного направления в искусстве. Но он со мной не позволяет себе выходок, только погорячился.

Все в театре спрашивают о тебе, и я без конца отвечаю.

Электричество давно уже потухло, значит, поздно. Кончаю. Пасьянс раскладывал?

Сделай все возможное, чтоб у тебя было тепло. По субботам меняй белье и вспоминай обо мне. Жена, мол, приказала. Будешь?

Целую всего тебя горячо, обнимаю, ласкаю.

Твоя Оля
606. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
29-ое ноября [1902 г. Москва]

Здравствуй, золотой мой, ненаглядный мой! Как ты доехал? Как нашел в Севастополе мать, какими путями дальше ехали? Погода, правда, хорошая? Я ужасно рада. При солнце все легче. Тепло ли у тебя в кабинете? Все ли в порядке? Приспособь к себе Арсения, чтоб он при тебе состоял и все тебе делал. Напиши, если что не ладится. Как сад, журавли? Все напиши. А главное, как твое самочувствие? В духе ли ты? Или уже ялтинское выражение на лице? Не кисни, умоляю тебя. А сегодня я не получила открытки.

Читал в «Русск. ведомостях» о постановке «Мещан» в Вене и критику?1 Умные там люди.

Я вчера очень поздно заснула, и мыши все пугали, а утром разбудили рабочие рядом в помещении. Кофе пила и читала газеты в постели; в 12 ч. пошла на репетицию.

Два акта двинулись. Конст. Серг. будет хорошо играть. Фигура и грим отличные. Москвина все очень хвалят, Качалова, Громова. Сегодня Алешку репетировал опять Адашев, и очень удачно, дает удаль, орет вовсю, озорно. Мария Петровна была на репетиции. Говорит, что 1-й акт очень интересен, а второй скучноват, длинен. Странно, что в чтении — наоборот.

Домой шла пешком, уже не летела на извозчике к мужу моему милому.

После обеда играла в четыре руки с Инночкой; заезжала Мария Петровна, звала завтра обедать к ним. Потом пришел Елпатьевский, Членов.

Первый едет месяца на три в Петербург. Оказывается, что попадья, у кот. жила и столовалась мама летом, — его двоюродная сестра. Он ездил к матери, 2-го он смотрит «Власть тьмы»2. Спрашивал о тебе, спрашивал, отчего я такая худая. Пил чай у нас.

Часу в девятом приезжал Влад. Ив., я просила прослушать прозу Гаршина, кот. я завтра читаю3. Я еще ни разу не читала прозы на вечере, а в этой сказке много очень тонов — разговоры животных. Прочла ему раза три, он мне сделал много дельных замечаний.

Вечер сидела, читала, учила роль, попела и поплакала.

На дворе тепло — ноль. Мало места для прощания. Целую крепко мою любовь, ласкаю и люблю.

Твоя Оля.

Умоляю, вышли копию с договора или пошли ее прямо к Пятницкому4.

607. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
30 ноябрь [1902 г. Ялта]

Радость моя, дусик, вчера вечером я приехал в Ялту. Ехал я хорошо, народа в вагоне было мало, всего четыре человека; пил чай, ел супы, ел то, что ты дала мне на дорогу. Чем южнее, тем холоднее; в Севастополе застал я мороз и снег. Плыл в Ялту на пароходе, было спокойно на море, обедал, беседовал с генералом о Сахалине. В Ялте застал холод, снег. Сижу теперь за столом, пишу тебе, моей жене бесподобной, и чувствую, что мне не тепло, что в Ялте холоднее, чем в Москве. С завтрашнего дня начну поджидать от тебя письма. Пиши, моя дуся, умоляю тебя, а то я тут в прохладе и безмолвии скоро заскучаю.

Мать доехала благополучно, хотя и ехала на лошадях. Дома застал я все в порядке, все в целости; впрочем, дорогие яблоки, которые я оставил дома до декабря (они созревают только в декабре), Арсений и бабушка положили в кислую капусту. Когда у нас узнали, что ты привезешь такса, то все очень обрадовались. Собака очень нужна. Не захочет ли такс приехать с Машей на Рождестве? Подумай-ка.

Не скучай, светик, работай, бывай везде, спи побольше. Как мне хочется, чтобы ты была весела и здорова! В этот мой приезд ты стала для меня еще дороже. Я тебя люблю сильнее, чем прежде.

Без тебя и ложиться, и вставать очень скучно, нелепо как-то. Ты меня очень избаловала.

Сегодня приедет Альтшуллер, отдам ему твой бумажник. Собачка, цуцык мой, я целую тебя бесконечное число раз и крепко обнимаю. Пришел Жорж. Будь здорова. Пиши мне.

Твой А.

Ты положила мне в чемодан очень много сорочек. Для чего мне столько? В шкафу у меня образовалась целая гора.

Поклонись своей маме, поблагодари за конфеты, пожелай ей всего самого лучшего. Дяде Карлу, дяде Саше, Володе и Элле тоже поклон нижайший.

608. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
30-ое ноября [1902 г. Москва]

Дуся моя, целую тебя крепко. Как ты далеко от меня! Сегодня получила открытку из Лозовой. Спасибо, милый. Ужасно жалею, что не взяла с тебя слова известить меня телеграммой сейчас же, как приехали в Ялту. Жди теперь письма! Как мамаша перенесла дорогу? Скажи ей, что шляпа ее готова и вышла хорошо; я думаю, она останется довольной.

В спальне пусто, скучно, противно. Нет моего Антона, нежного и ласкового.

Сегодня был пестрый день. Утром была одна полтавянка, молоденькая, хорошенькая, приходила к тебе и ко мне просить помочь устройством концерта, что ли; семь человек ссылают на Дальний Восток за мартовские беспорядки в Полтаве и за типографию, кот. закрыли. В числе этих 7-ми — ее муж; и она-то без права въезда в столицы. Жалко ее. Много рассказывала. Уже в декабре высылают их и еще 12 крестьян. Я обещала поговорить с Горьким. Короленко много уже помогал им. Горького я видела на репетиции, но не удалось толком поговорить с ним. Он какой-то взбудораженный. Размечали 3-й акт, и он делал свои замечания.

Получила письмо от Пятницкого. Просит прислать ему копию с неустоечной записи, о которой упоминается в договоре. Копия договора у него есть. И еще просит копию с доверенности, по кот. заключал договор Сергеенко1. Неустоечную запись ты должен был выдать Марксу, и с минуты ее подписания договор вступил в силу. Пришли мне копию со всего этого моментально, умоляю. Я перепишу и перешлю Пятницкому. Умоляю.

В 5 Ґ ч. мы поехали с неизбежным Вишневским обедать к Алексеевым, но во время обеда меня по телефону потребовали играть «Мещан». Савицкая уехала в Тверь на похороны своего учителя, кот. она обожала. Он последние годы был монахом. И не вернулась. Т.ч. я и в кружке не читала. Влад. Ив. сообщил туда. Принимали хорошо.

Леонидова от Корша уже взяли, т. е. сезон он доиграет там, а с Поста он наш. Завтра Горький читает «На дне», собрали больше 1000 р.2.

Напиши, когда сядешь за работу.

Как это ты вылезал из вагона в такой холод в осеннем пальто? Умоляю думать о своем здоровье, не делать глупости. А шею приучай к воде, меньше простужаться будешь. Целую твои глаза, губы, щеки, лоб, волосы и прижимаюсь к тебе, милый.

Твоя Оля
609. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
1 дек. [1902 г. Ялта]

Радость моя, голубчик, дуся, жена моя, как живешь без меня? Что чувствуешь, о чем думаешь? У меня все благополучно, я здоров, не кашляю, сплю хорошо и ем хорошо. Скучаю по тебе жестоко, моя бабуся, и злюсь поэтому, пребываю не в духе. Вчера был Альтшуллер. Твоему подарку (бумажнику) он очень обрадовался, о чем, вероятно, напишет тебе. Была начальница гимназии. Сегодня снегу уже нет, стаял. Солнечно. Кричат журавли. Здесь уже скоро, через месяц, через полтора, будет весна.

Когда получишь собаку, то опиши, какая она.

Газет скопилась чертова пропасть, никак не сложу их; сколько в них всякого вранья! Вчера ел осетрину с хреном, который привез с собой. Скажи Маше, чтобы она непременно купила у Белова хрена и привезла, также и окорок и прочее тому подобное. Завтра засяду писать. Буду писать с утра до обеда и потом с после обеда до вечера. Пьесу пришлю в феврале1. Жену буду обнимать в марте2.

Не ленись, дусик, пиши своему злому, ревнивому мужу, заставляй себя.

Здесь, в Ялте, новая церковь, звонят в большие колокола, приятно слушать, ибо похоже на Россию. На сих днях будет решен вопрос о железной дороге, зимой начнут строить. Скажи Маше, что воды у нас много, пей сколько хочешь. Водопровод аутский пускают теперь только в одну сторону — в нашу.

Бабуня моя хорошая, Господь тебя благословит. Обнимаю тебя много раз. Не забывай своего мужа.

А.
610. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
1-ое декабря [1902 г. Москва]

Ни весточки от тебя сегодня, родной мой. Как ты, что ты? Не забыл ли уже меня по своему легкомыслию?

Все ли в порядке в твоих комнатах? Тепло ли тебе спать? Ты, кажется, укрывался тигровым пледом, кот. остался здесь; хотя он очень тяжел. Приятно ли тебе чувствовать себя среди своих вещей, давно знакомых? Приятно ли сидеть за письменным столом? Тебе здесь так было все неудобно, и как это меня мучило! А ты, милый мой, нежный мой, все молчал и терпел. Голубчик!

Сегодня славный морозный день после слякотной погоды. Встала я поздно, читала газеты, пела. Часам к двум пошла в театр «посмотреть» на чтение Горького, т. е. на публику. Все, конечно, именитое купечество налицо: нарядные дамы, мужчины. Горький читал неважно, да ведь с эстрады чтение совсем другое, чем в комнате. Публика сухо, кажется, отнеслась. Общий вид был смешной: точно Горького подносили на блюдечке горсти любопытных. После 2-х актов предложен был чай, фрукты и конфекты в чайной. Странно было видеть Горького в таком обществе. Я сидела с ним и с Варв. Алексеевной Морозовой, кот. много о тебе спрашивала и жалела, что не пришлось видеться с тобой.

Я послушала один акт и отправилась домой, пообедали, попили чайку, и я пошла на «Мечты». Сбор хороший, контрамарок в партер не давали. Принимали хорошо. Горький смотрел первый раз и ругал отчаянно Костромского и говорил Немировичу это. Они сидели у меня в уборной. В антрактах мы с Марией Федор, кормили его и поили чаем, т. к. он не обедал. А и наивен же он, этот Максим!

Вот пришла из театра, села тебе писать. Обнимаю тебя тепленько, муж мой милый, необыкновенный, и шлю тебе тысячи сладчайших поцелуев. Хорошо ли спишь, ешь? Обо всем пиши. А здоровье как? Целую крепко. Христос с тобой!

Твоя Оля
611. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
2 дек. [1902 г. Ялта]

Здравствуй, жена моя хорошая! Сегодня пришло от тебя первое письмецо, спасибо тебе. Без твоих писем я здесь совсем замерзну, в комнатах, как и в Ялте, холодно. Только, дуся, надо запечатывать письма получше, в другие конверты.

Вчера был Средин, была Софья Петровна, сильно похудевшая и постаревшая. И мадам Бонье была. Тут много сплетен, говорят про москвичей черт знает что. Все спрашивают о здоровье Леонида Андреева, ибо кто-то пустил слух, что Л.А. с ума сошел. А он, по моему мнению, совсем здоров.

Посылаю тебе вырезки из газет. Отдай их по прочтении Вишневскому или Тихомирову. Это из одесских газет.

Ты пишешь, что тебе больно за каждую неприятную минуту, которую ты доставила мне. Голубчик мой, у нас не было неприятных минут, мы с тобой вели себя очень хорошо, как дай Бог всем супругам. Рука моя, когда ложусь в постель, сворачивается кренделем.

Поздравляю со Шнапсиком. Пришли его в Ялту, а то здесь лаять некому.

Здешний архиерей Николай, посетив гимназию, очень расхваливал Горького, говорил, что это большой писатель, меня же порицал — и педагоги почему-то скрывают от меня это.

Итак, веди себя хорошо, как подобает жене моей. Господь тебя благословит. Обнимаю, складываю руку кренделем, кладу твою головку и целую.

Твой А.
612. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
3-ье декабря [1902 г. Москва]

Милый друг, Антон мой, вчера вечером не писала, потому что была с Машей в бане и раскисла. Пишу утром. Сегодня −21® — каково?

Сейчас была одна несчастная старуха, актриса, без места, жалко ее ужасно. Просит хоть что-нибудь сделать. Пущу подписку пока, потом постараюсь пристроить ее где-нибудь. Она такая чистенькая, говорит просто, без вычур, не клянчит. Хотела рассказать, что довело ее до такого состояния, но, говорит, боится расплакаться. Я ей велела завтра прийти. Она мне на прощание руку поцеловала. Как это ужасно!

Потом приходила барышня из Петербурга, хотела тебя видеть. Принесла отчет сестры Мейер, кот. работает на Сахалине, куда она пошла под впечатлением книги Чехова о Сахалине. Вы чувствуете? Пожалуйста, прочти его. Эта Мейер, верно, удивительный человек. У нее только совершенно нет помощников, и она бы хотела познакомить публику с этим отчетом. Я думаю отправить его к Эфросу, не поместит ли он хоть выдержки, тем более что он уже восторженно писал об этой Мейер1. Ты ему напишешь? Или перешли отчет мне, и я сама съезжу к Эфросу. Так?

Сейчас получила от мамы записочку, что Володя выиграл дело, за кот. получил 200 р., помирил двух противников, и обе стороны наугощали его здорово, т.ч. он только мог спать лечь.

Вчера репетировали 3-й акт, и Горький все торчит. По-моему, это стеснительно.

Милый мой, ты греешься на солнышке? Сидишь в садике? Не дождусь письма из Ялты. Странно — так долго не знать о тебе ничего. Целую тебя крепко, со вкусом. Как мне хочется обнять тебя! Дорогой мой, любовь моя, прощай.

Твоя собака
613. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
3-ье декабря [1902 г. Москва]

Пишу тебе второй раз на день, чтоб не нарушить порядка. Дорогой мой Антончик, как мне тебя не хватает! Я с тобой спокойнее и лучше. Я люблю чувствовать твою любовь, видеть твои чудные глаза, твое мягкое, доброе лицо. Стараюсь ясно, ясно видеть тебя близко. Как-то ты там поживаешь?! Что думаешь? Ласкаешь ли меня хоть мысленно? А главное, не простудился ли в дороге.

До сих пор ни одного письма. Меня это сильно волнует, хотя стараюсь быть покойной. Безбожно морить так без вестей. Хоть бы телеграмму прислал! Варвар.

Как мамаша? Поцелуй ее. Сейчас отыграли «Дядю Ваню» с Петровой1, т. к. Мария Петровна на бенефисе Шаляпина2. Воображаю, что там творится. Придет Маша — расскажет.

Ну, спи спокойно, милый мой. Целую тебя и обнимаю.

Твоя собака
614. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
4 дек. [1902 г. Ялта]

Здравствуй, собака моя сердитая, мой песик лютый! Целую тебя в первых же строках и глажу по спинке. Нового ничего нет, все по-старому, все благополучно. Холодно по-прежнему. Сегодня в Ялте происходило освящение новой церкви, мать была там и вернулась веселая, жизнерадостная, очень довольная, что видела царя и все торжество; ее впустили по билету. Колокола в новой церкви гудят basso profundo1, приятно слушать.

Новые полотенца скоро промокают, ими неудобно утираться. У меня только два полотенца, а казалось, что я взял с собой три. Ем очень хорошо, кое-что пописываю, сплю по 11 часов в сутки. Условие, подписанное мною с Марксом (копия), находится, вероятно, у начальницы женской гимназии, у себя я не нашел. Уезжая, я все важные бумаги оной начальнице отдал на хранение. Да и не улыбается мне возня с этим условием. Ничего не выйдет. Подписавши условие, надо уж и держаться его честно, каково бы оно ни было.

Человечек ты мой хороший, вспоминай обо мне, пиши. И напомни Немировичу, что он обещал мне писать каждую среду. Свинья с поросятами, которую ты дала мне, восхищает всех посетителей.

Напиши, что нового в театре, как здоровье Марии Петровны, не надумали ли ставить какую-нибудь пьесу. Если надумали, то пусть Вишневский напишет подробности.

Выписываю «Мир искусства» — скажи об этом Маше. Дусик мой, хозяечка, я забыл в Москве черное мыло, которым мыл голову (мыло от головной пыли и перхоти), отдай его Маше, чтобы привезла. Не забудь, родная.

Когда ты ляжешь в постель и станешь думать обо мне, то вспомни, что я тоже думаю о тебе и целую и обнимаю. Господь с тобой. Будь весела и радостна, не забывай твоего мужа.

А.
615. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
4-ое декабря [1902 г. Москва]

Я не знаю, что думать, дорогой мой! Ни одного письма, ни одной весточки о том, как ты доехал. Я не знаю, что думать. Каждый день жду, как дура, кругом все спрашивают, и я не знаю, что отвечать. Я волнуюсь. Неужели тебе жалко было полтинника на телеграмму! Я сейчас ни о чем толком и писать не могу. Уехал — как в воду канул.

Я сегодня была у Таубе. Он нашел боль в том же месте, как и летом. Кишки настолько засорены, что он даже и исследовать не может. Велел сегодня вечером поставить клизму из прованс. масла, а завтра утром из воды и в 10 час. уже быть у него опять.

Был очень мил, любезен. Спрашивал о тебе. Говорил, что «Дядю Ваню» ставят в Берлине1.

Вчера был бенефис Шаляпина. В газетах яд. Настоящего энтузиазма и не было, подъема. Я жалею, что никто мне не сказал о существовании литерат. лож. Я бы могла пойти после спектакля, кот. рано кончился, а бенефис длился до 2-х. Маша сказала, что она приглашена и что на тебя рассчитывали, если бы ты был. А мне никто даже не намекнул. Почему это? Мне немножко обидно. Значит, если бы я была свободна, я бы все равно не могла пойти. А мне было жаль, что я не была в театре. Маша кутила со всей компанией у Тестова2.

Ну, не хочется больше писать. Скучно.

Целую тебя, моего дорогого.

Твоя Оля
616. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[5 декабря 1902 г. Москва]

Писем нет, беспокоюсь, телеграфируй. Оля

617. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
5 дек. 1902 [Ялта]

Дусик мой милый, собака, без тебя мне очень скучно. Сегодня всю ночь шел снег, а сейчас — лупит дождь, стучит по крыше. Время идет тягостно медленно. Я сижу и думаю: в будущем году на всю зиму останусь в Москве. Здоровье мое не дает себя чувствовать, т. е. оно недурно. В комнатах холодно.

Получил телеграмму от шаляпинцев, ужинавших после бенефиса1. Получил длинное письмо из Смоленска от какого-то поповича или попа, написанное человеком, по-видимому, исстрадавшимся, много думающим и много читающим; в письме этом сплошное славословие по моему адресу. Получил почетный билет от студентов-техников. Одним словом, жизнь вошла в свою колею.

Сегодня не получил от тебя письма, но видел тебя во сне. Каждую ночь вижу.

Погода в Ялте сквернейшая, больные чувствуют себя плохо, — так говорят доктора.

Целую мою жену превосходную, обнимаю, ласкаю. Не изменяй мне, собака, не увлекайся, а я тебя не буду бить, буду жалеть. Обо всем пиши мне, ничего не скрывай, ведь я самый близкий для тебя человек, хотя и живу далеко.

Духи у меня есть, три четверти флакона, но все же скажу спасибо, если пришлешь с Машей еще небольшой флакон. Одеколон есть, мыло тоже есть. Головная щетка ежедневно употребляется.

Часы стенные довез благополучно, теперь они на месте, идут хорошо.

Ну, пупсик мой, целую тебя еще раз. Благословляю тебя. Пиши же, не ленись.

Твой А.

В городе еще ни разу не был. Холодно, дует ветер неистовый.

618. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
5-ое дек. [1902 г. Москва]

Наконец-то получила сегодня два письма сразу, милый мой, а то уж начала беспокоиться. И как ты мне хорошо пишешь, золото мое! Так бы тебя и зацеловала!

Я счастлива, что ты хорошо доехал и что хорошо себя чувствуешь. Я охотно верю, что тебе скучно ложиться и вставать без меня. Мне то же самое без тебя. Дусик мой. Я тебя люблю.

Славно, что ты слышишь колокольный звон и вспоминаешь о Москве. А у нас стужа невозможная сегодня; ветер адский при −15®. А ты на солнышке — цени.

Пес наш славный. Маша прозвала его Фомкой, хотя его кличка Шнап. Породистый. Ему в Ялте будет отлично.

Очень жаль, что хорошие яблоки попали в капусту. Глупо.

Я сегодня была опять у Таубе. Он нашел большую чувствительность и боль около слепой кишки, а может, и она сама болит. Велел есть по часам, употреблять молочный сахар, по утрам есть мед, непременно завтракать в 12 час. яйца, холодное мясо, простокваша. К обеду овощи и никаких супов, есть чернослив, финики, ничего жирного. Через день клизму из прованс. масла и на ночь компресс и принимать облатки, что-то там вроде: Natri citrici, Magnes.carbonic, Extr. Belladonnae. В понедельник опять поеду. Вот все о моей физике.

Проходили 3-ий акт. У меня роль не ладится пока. Горький был с женой; сегодня уехали в Нижний. Харламов, Грибунин, Самарова больны. С сценой убийства возились.

А чистят ли тебе костюм? Умоляю делать это. Я не люблю, когда у мужа моего изящного посыпаны плечи манной головной.

Вечером я с Машей, Алексеевы, Лужские и Вишневский были на спектакле Общ. искусства и литер. «У телефона»1. Чисто французская вещица, построенная на эффектах. Но так страшно, что кричать хочется. Потом была пародия на эту пьесу, в веселом духе. Мы были в своей компании, и потому ничего, приятно было. Москвин еще был, острил. Все тебе кланяются.

Вчера я была у Шлиппе, слышала там, что продают участки в имении Мещерского или Голицына, по Брянской ж.д., час езды, версты 4 на лошадях, но выстроят полустанок и тогда будет чуть ли не верста. Огромные пруды. Управляющий там — мой знакомый. Все-таки посмотрю.

Целую моего родного, дивного моего мужа, обнимаю и ласкаю нежно. Так ты меня больше любишь? Ненаглядный мой, покойной ночи.

Твоя Оля.

Девица Швабе принесет мамаше шляпку. Понравится ли она мамаше? Т. е. шляпа. Кланяюсь всем.

619. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
6 дек. [1902 г. Ялта]

Дусик мой, пришла твоя телеграмма1. Ответ послать не с кем, все пошли в церковь, да и едва ли нужен сей ответ, ибо письмо мое уже получено тобой.

Неустоечной записи у меня нет и не было, и, помнится, при составлении договора с Марксом мы такой записи не делали вовсе. Копию с доверенности, выданной Сергеенку, выслать тоже не могу, так как у меня ее нет и не было. У меня есть только копия с договора, того самого, который есть, как ты пишешь, и у Пятницкого. Честное слово, дуся, у меня нет ни записи, ни доверенности, не думай, что я плутую, прячу эти бумаги.

Вчера была О. М. Соловьева, приглашала к себе.

За работу я уже сел, пишу рассказ2. В комнате моей холодно, жены нет, пиджака никто не чистит, кто-то унес все журналы, полученные в мое отсутствие… Но я все же не падаю духом и с надеждой взираю на будущее, когда мы опять встретимся и заживем вместе.

Конверты твои никуда не годятся, письма доходят почти распечатанные. Купи себе на пятачок простых конвертов, а эти аристократические брось. Или купи английской бумаги, тонкой, и таких же конвертов — у Мерилиза. Я завтра пришлю тебе письмо на английской бумаге.

Как суворинский «Вопрос»?3 А Чириков пишет уже третью пьесу?4 Какое обилие пьес, однако! Этак театр распухнет.

Погода сквернейшая.

Вот, цапля, какой усердный у тебя муж: пишу каждый день! Сегодня пришло от тебя два письма; одно, в котором ты пишешь про Полтаву, вероятно, было задержано5. Мать целует тебя, благодарит за шляпу; она просит, не пришлешь ли ты шляпу с Машей? Не возьмет ли Маша?

Ну, Господь с тобой. Обнимаю тебя. Не хандри, пиши подробнее, не скупись.

Твой А. 620. О. Л. Книппер -- А. П. Чехову
6-ое декабря [1902 г. Москва]

Милый мой, ненаглядный мой! Первым долгом целую тебя и целую вкусно, много, много раз. И говорю тебе что-то о любви на ухо. А ты улыбнись и смотри на меня своими красивыми глазами.

Сел за работу? Согрелись ли комнаты твои? Не прислать ли тебе носки потолще и потеплее и кальсоны тоже (pardon)? Ходишь ли в сад? Выходи каждый день и двигайся.

Я сегодня смотрела «Царя Федора» и была в обществе 4-х детей от 11-ти до 6-тилетнего возраста, няньки и юнца. Трое — дети Ольги Мих., четвертый — приемыш их бабушки. Я давно обещала им показать «Федора»; сегодня, кстати, праздник. Радость была огромная. Старший уже в 1-м кл. гимназии и девочка 9 лет, хотела везти их одних, но другие так зарыдали, что надо было и их взять. Старшие поняли, они уже знакомы с историей, и мы беседовали. Нашли, что мало дрались на Яузе. Я сама смотрела с удовольствием. Декорации Яузы и последние — новые и прехорошие, костюмы все новые, чистые. Народу было много. Москвин играл хорошо1. Последняя декорация чудесная: красное крыльцо, собор, все чисто сделано. В театре был Скиталец, Шехтель, Котик — наша соседка по ложе; она хихикала, говорила, что она чувствует, как ты сильно любишь меня. Что ты на это скажешь?

Влад. Ив. нервничает сильно: много неурядицы, заморили рабочих, ничто не поспевает ко времени. Лужский еще не может вести дело и слишком круто иногда поступает, бестолково назначает репертуар и репетиции2, и бедный Влад. Ив. должен лавировать и мягко исправлять и направлять Лужского. Роль очень неблагодарная. Репетировали днем 4-ый акт. Конст. Серг. дает хорошие места, сильные. А я еще не найду нотки.

Голубчик, пришли мне копии с бумаг, кот. я просила, если таковые есть у тебя. Умоляю. Вчера я видела Эфроса в кружке, и он сказал, что с радостью поместит отчет сестры Мейер в газете3. Т.ч. по прочтении перешли его мне и напиши, что сказать Эфросу о нем.

Целую, целую и целую крепко, и голову кладу на руки и прижимаю.

Твоя Оля
621. А. П. Чехов — О. Л. Книппер

Телеграмма

[7 декабря 1902 г. Ялта]

Здоров, все благополучно. Антонио

622. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
7 дек. [1902 г. Ялта]

Здравствуй, собака! Вот та самая английская бумага, о которой я вчера писал тебе. Есть не графленая, та, пожалуй, лучше.

Про г-жу Мейер я слышал, но отчета ее не видел, у меня нет и не было. Если отчет хорош, то лучше всего сдать его Гольцеву, чтобы рецензия была помещена в «Русской мысли». А в «Новостях дня» — это ни к чему.

С того дня, как приехал сюда, ни разу не было солнца, так что греться на солнце еще не приходилось. Погода вообще скверная, недобрая, работать не хочется. Чувствую себя хорошо.

Скажи Маше, чтобы записала себе в книжку 5 р. 10 к. от О. М. Грибковой1. Пусть возьмет из моих денег, или я в Ялте отдам при свидании.

В городе я еще не был ни разу. Пью рыбий жир исправно.

Я, собака, то и дело думаю о тебе. Мне кажется, что я буду привязываться к тебе все больше и больше. Обнимаю мою голубку, мою цаплю.

Твой А.

Будет ли в этом году поставлена «Чайка»?2

623. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
7-ое декабря [1902 г. Москва]

Как грустно! Не было письма от тебя! Была телеграмма. Как дико, что ты без меня, а я без тебя, между тем как мы отлично перевариваем друг друга и жили бы чудесно, без грызни, по-хорошему. Я люблю тебя, твою душу, какое-то неуловимое изящество во всем твоем существе. Что бы я дала, чтоб иметь тебя сейчас около меня! Я живу надеждой, что мы где-то когда-то будем жить вместе и будем хорошо жить. А ты об этом думаешь? Антонка, ты красивый! Как мне хочется подержать твою голову в моих руках и рассмотреть каждый штришок!

Получил ли ты дегтярное мыло, кот. я положила в жестянку с мамашиной шляпой и кот. привезти должна девица Швабе? Дусик, ты каждое утро расчесывай щеткой свои кудри, — перхоти меньше будет.

Ты не тоскуешь, милый мой? Как мне хорошо было на душе, когда я читала в твоем письме, что ты ко мне больше привязался за это время!

Скажи мамаше, чтоб она не сердилась на меня за то, что я ей не пишу. Я и тебе-то по ночам пишу. Вчера писала, возилась с клизмой и легла в три часа. Ведь скверно? А писать я могу только, когда все кругом тихо и спокойно.

Сегодня была неприятная репетиция. Все собрались на третий акт, народу масса. Нет Качалова и Харламова. Ждут без конца, наконец посылают: и тот и другой велят сказать, что больны. Почему нельзя было дать знать перед репетицией — непонятно!

Занимались немного народной сценой, а мы и рта не раскрывали, зря просидели. Директора, конечно, нервили сильно. Мне хотелось поработать, — ничего не вышло, и я злилась. Вечером играли «Три сестры» со Станисл. и Адурской1. Принимали очень хорошо.

Твой друг Вишневский все тот же. За обедом, слава Богу, я его меньше вижу без тебя.

Ну, дорогой мой, пора кончать. До завтра. Как бы я тебя погрела! Кстати стиснула бы тебя так, чтоб ты пискнул.

Скучно без тебя, пусто. Смыслу нет. Тяжело мне будет на праздниках одной, без тебя. Тоскливо. Поставлю елочку у себя.

Целую тебя крепко, милого моего. Будь здоров, бодр, не хандри, пиши прозу, пьесу, что хочешь, и письма жене не забывай. Кладу голову в кренделек — из твоей руки.

Твоя Оля
624. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
9 дек. [1902 г. Ялта]

Светик мой, ты сердишься на меня, но, искренно говоря, я нимало не виноват. Я знал, что была на бенефис Шаляпина ложа Горького, о ложе же литераторов я ничего не слышал, и, как бы там ни было, на бенефис этот я не пошел бы.

Что касается писем, то я пишу их и посылаю тебе каждый день (только два дня не посылал), а почему они не доходят до тебя вовремя, мне неизвестно и непонятно; вероятно, задерживаются на день, на два господами шпионами, их же имя легион. Не сердись, дусик, не обижайся, все обойдется, зима пройдет, и теперешние неудобства и недоразумения забудутся.

Сегодня наконец засияло солнце. Здоровье мое хорошо, но в Москве было лучше. Кровохарканья не было, сплю хорошо, ем великолепно, раскладываю по вечерам пасьянсы и думаю о своей жене.

Твои письма коротки, до жестокости коротки. Ведь твоя жизнь богата, разнообразна, писать есть о чем, и хоть бы раз в неделю ты радовала меня длинными письмами. Ведь каждое твое письмо я читаю по два, по три раза! Пойми, дусик мой.

Я уже писал тебе, что у меня нет тех бумаг, какие нужны Пятницкому. У меня есть только копия с договора — и больше ничего. А эта копия у Пятницкого, как ты пишешь, уже имеется, стало быть, все обстоит благополучно.

Сегодня переменил белье. Вообще приказания твои я исполняю. У меня в шкафу набралось очень много сорочек, денных и ночных, до безобразия много, так что я отобрал штук пять и отдал матери для уничтожения.

Скажи Маше, чтобы она привезла белой тесьмы для окон. Это обыкновенная тесьма, пусть привезет несколько пачек. Нужно растопить говяжье сало, окунуть в это сало тесьму и потом заклеивать окна, выходит очень хорошо, не нужно замазки.

А к тебе судьба приклеила меня не салом и не замазкой, а цементом, который с каждым днем становится все крепче. Обнимаю мою дусю. Господь с тобой. Пиши обо всем.

Твой А.
625. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
9-ое дек. [1902 г. Москва]

Меня целый день беспокоит, что я не писала тебе вчера, ненаглядный мой! А не писала, потому что нехорошо себя чувствовала. Пришли нежеланные гости, и надежды на Андрюшку рушились. Антончик мой, неужели не будет у меня детей?! Это ужасно. Доктора, верно, врали, чтоб утешить меня. Ну, подождем, будем надеяться. Дусик мой! Мне хочется говорить тебе мягкие, нежные слова и целовать тебя. Мне хорошо около тебя, как-то крепко хорошо. Мне и поплакать хочется, чтоб ты меня гладил и прижимал и утешал бы. Хороший ты мой.

Погода, значит, скверная? А у нас все морозы. Сегодня я целый день сижу дома и счастлива. Перетащила зерк. шкаф в спальную, а в угол в кабинетике поставила chaise-longue и около — стол солидный из спальной и на нем книги. По-моему, так лучше, и места как будто больше. А впрочем, все равно.

Вчера была генеральная трех актов, но без Харламова — Пепла и Самаровой — Квашни. Читал Судьбинин, и играла Грибунина. Смотрелось с большим интересом, но сцену убийства и скандала, говорят, сил нет смотреть. Очень хорош Москвин, удивительно хорош. Я смотрела третий акт после своей сцены. Каждое его слово ловишь. Хорош Качалов; у Конст. Серг. еще не все сделано, но будет хорошо. Нехорош Клещ — Загаров. Остальные, по-моему, хороши. Меня вчера похвалили: я первый раз пробовала новый тон. Маша говорит, что очень хорошо и узнать меня нельзя. Но еще не разработано у меня. Беда, что у меня многое является во время игры, чего я и не придумывала, и надо бы запомнить. Декорация 3-го акта очень хороша. Скандал надо будет смягчить. Положим, Мария Фед. вчера орала неистово, сплошно; когда разделает, то выйдет. Я думаю, успех будет огромный.

После репетиции я сильно устала и лежала. Сидела у меня Надежда Ив., д. Саша и Николаша. Над. Ив. читала мне по-франц. «La Samaritaine» — Rostan’a1. Позднее приехала мама; был Влад. Ив., которого я еще раньше просила позаняться со мной, когда у меня ничего не выходило, а теперь тончик сама нашла, да и уставши была, не могла бы работать все равно.

Шнап наш носится по комнатам, рвет конторки, но не дебоширит. Ему хорошо будет в Ялте; мне жаль видеть эту породу в комнатах. Маша, пожалуй, не согласится везти его, да и трудно одной.

Перечитывала я Гаршина — наивно. Работаешь ли ты, мой поэт изящный? Что пишешь? Кланяйся всем. Целую тебя, моего ненаглядного, красивого. Целую много раз и обнимаю так, чтоб одно ребрышко хрустнуло.

Твоя Оля
626. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
10 дек. 1902 [Ялта]

Кринолинчик мой милый, здравствуй! Письмо твое доброе, веселое с извещением о получении моих писем — получил, спасибо тебе.

Мать просит Машу привезти тех сушек из арорута, какие мы ели в последнее время.

Если Маша увидит Сытина, то пусть напомнит ему про календари для матери. Маше буду завтра писать особо.

Это хорошо, что ты бываешь у Таубе. Он очень серьезен и пунктуален, смотри не влюбись в него.

Будь здорова, балбесик. Поздравь Володю с двумя сотнями1. Значит, он уже совсем обадвокатился. Напиши, когда его свадьба и как и в какое время посылать телеграмму2.

Фомке жму лапу. Боюсь, как бы он у нас журавлей не заел.

Обнимаю жену мою законную и целую тысячу раз.

Твой А.
627. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
10-ое дек. 1902 г., 6 ч. веч. [Москва]

Целую тебя за письма твои, дорогой мой! И письма я целую. Отчего у тебя холодно? Маша приедет — устроит. А пиджак, пожалуйста, меняй каждый день, чтоб его можно было чистить. Отчего ты так не устроишь? С вечера, как разденешься, выложить его к дверям; утром рано Арсений или Настя могут вычистить, и ты его можешь надевать, то же и с брюками. А на ночь, если тебе понадобится пройтись, прикажи выложить халат, в кот. гораздо удобнее и скорее можно одеться и теплее, и никто тебя не видит. Послушайся свою умную жену. Моешь ли шею? Меняешь ли фуфайку и etc.? Прости, что пишу на клочках, завтра куплю почтов. бумаги. У нас в труппе все больные: Самарова, Качалов, Грибунин. У Качалова плевритик, у Грибунина 39®, Самарова слаба вообще. Завтра вместо «В мечтах» идет «Дядя Ваня» с Лилиной. Репертуар ломается. Сегодня репетировали 4-й акт. Влад. Ив. тоже простужен, сидит в пальто, калошах, с горчицей в чулках и очень боится рецидива. Я вчера тоже зачихала, а сегодня до ужаса все спать хочется. Я без тебя гораздо меньше сплю. Я рада, что ты теперь регулярно ешь, это меня очень беспокоило. Тепло ли тебе спать? Пьешь ли рыбий жир и креозот?

Я с ужасом ожидаю праздников. Как будет тоскливо! Скорее бы проходили. Сегодня поеду или слушать Никита1, или в кружок. Боюсь зря проехаться в концерт, пожалуй, только дорогие билеты остались.

В кружке читает Игнатов: «Сцена и зритель». Скучно, верно. Маша идет. Была сейчас m-me Коновицер, кокетничала с Вишневским. У Маши сидит Членов. Послезавтра он меня ведет гулять, чтоб посмотреть девиц, эдаких, знаешь2.

Сегодня опять стужа. На улицах предпраздничная сутолока. Завтра у меня нет репетиции и я тоже пойду покупать подарки прислуге. В 3 час. послушаю у нас лекцию Боборыкина3.

Духов я пришлю тебе каких-ниб. новеньких.

Все тебе кланяются, все о тебе спрашивают. Кто мог унести журналы, полученные без тебя? Дознайся.

Как ты ешь? Хорошо? Умоляю питаться как следует. Говори Поле, чего тебе хочется. Она с радостью все для тебя сделает, она обожает тебя. Кланяйся ей от меня.

Лаврик засох, но на отрезанном стволе появляются побеги. Я пересадила его аккуратненько в другой горшок, авось не пропадет — так жалко.

Членов тебе кланяется. Слыхала, что Шубинский в восторге от того, что ехал с тобой, что ты был весел и острил.

Как я буду завидовать Маше, когда она поедет в Ялту! Не забывай меня на праздниках, слышишь? Крепко тебя обнимаю, моего дорогого, будь здоров, весел, пиши, работай, коротай время. Целую твою голову и красивые руки.

Твоя собака
628. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
11-ое дек. [1902 г. Москва]

Здравствуй, дусик! Ты мне пишешь каждый день, и я счастлива. Только, пожалуй, это первое время, а потом не будешь баловать. Что ты меня называешь и голубкой и цаплей одновременно — мне очень нравится. Мне без тебя везде скучно, живу как-то «пока». Т. е. я не хандрю особенно, не кисну, не думай. Смотрю на фотографию ялтинского дома и думаю — не выглянешь ли ты в окошечко?

Вчера была все-таки в кружке. Читал реферат Игнатов. Оппонировали: Баженов, Шкляр, Котлецов, резюмировал Боборыкин. Как-то странно анатомировали и зрителя и театр, а об искусстве, о театре как будто и не говорили. У меня осталось такое впечатление. У Найденова то же самое впечатление. Говорили, напр., о том, что театр развивает пассивность, т. к. зритель не может выражать сочувствие или несочувствие тому, что происходит на сцене. К чему это? Конечно, все клонилось к порицанию современного театра и репертуара, опять таскали слово «настроение»1. Говорили о мейнингенцах2, о театре Antoine’a3; о нашем — ни звука. Оканчивали речи словами: да здравствует свет и да погибнет тьма! Говорили и пошлости, вроде того, что театр приятен только на сытый желудок и что современный театр не дает ровно ничего, что он действует только на эмоцию, а не на ум, не на чувство.

Пришла Кундасова, ужасно она истощена, жалуется на боль в сердце.

Все это писала перед обедом, а кончаю уже после спектакля. Милый ты мой! Дорогой ты мой! Играли «Дядю Ваню» с Петровой. М. П. не может. Неужели она вся вышла! Как жалко ее!

Народу было много в театре, принимали хорошо. Была Над. Ив. с Сашей и его женой — в восторге. Была старуха Садовская.

Вчера Маше хотелось остаться ужинать в кружке — ну и я осталась, и раскаялась. С нами сидела m-me Коновицер и попеременно Бунин, Найденов и Членов. У них была своя компания. Я как-то потеряла всякую связь с людьми. Тоскливо, и не знаю, о чем говорить. Это нехорошо. У меня этак сделается тяжелый характер. Маша говорит, что я из гордости не хожу, например, хоть к Телешовым4, будто презираю их. Это ужасно несправедливо. Я их дичусь, потому что думаю, что я для них не представляю ничего интересного, а бывать только потому, что я жена литератора, — странно. А потом — бывать у них, значит, надо и у себя их принять.

Ну, все равно. Пора спать. Мне очень тоскливо, дусик. Почему-то больно на душе. Спи спокойно, родной мой. Я часто о тебе думаю. Целую и крещу мысленно.

Твоя Оля
629. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
12 дек. [1902 г. Ялта]

Актрисуля, здравствуй! Г-жа Швабе приходила, мыло я получил, спасибо тебе. По словам Альтшуллера, с которым я говорил в телефон, Швабе больна чахоткой, серьезно. Сегодня пошла к тебе и рукопись Майер. Конечно, Майер очень хорошая женщина и ее дело — святое дело; если можно, то хорошо бы поговорить об ее отчете и в «Русской мысли» и в ежедневных газетах, в «Новостях дня», если хочешь, но лучше бы и в «Русских ведомостях». Кстати, скажи Эфросу, чтобы он высылал мне «Новости дня» в будущем 1903 году, и «Курьеру» тоже скажи. В «Курьере» власть имеет Леонид Андреев.

В Ялте стрельба. Холод нагнал сюда дроздов, и их теперь стреляют, о гостеприимстве не думают.

Пишу я рассказ, но он выходит таким страшным, что даже Леонида Андреева заткну за пояс1. Хотелось бы водевиль написать, да все никак не соберусь, да и писать холодно; в комнатах так холодно, что приходится все шагать, чтобы согреться. В Москве несравненно теплее. В комнатах здесь холодно до гадости, а взглянешь в окно — там снег, мерзлые кочки, пасмурное небо. Солнца нет и нет. Одно утешение, что сегодня дни начинают увеличиваться, стало быть, к весне пошло.

У меня ногти стали длинные, обрезать некому… Зуб во рту сломался. Пуговица на жилетке оторвалась.

На праздниках я буду писать тебе непременно каждый день, а то и дважды в день — это чтобы ты меньше скучала.

Матвей Штраух2 получил орден.

Сегодня приходили покупать Кучук-Кой. Я сказал, что это не мое дело, что скоро приедет Маша, к которой пусть и обращаются.

Я еще ни разу не был в городе!!

Обнимаю мою жену превосходную, порядочную, умную, необыкновенную, поднимаю ее вверх ногами и переворачиваю несколько раз, потом еще раз обнимаю и целую крепко.

Твой А.

Мать все ходит и благодарит за шляпу. Шляпа ей нравится очень3.

630. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
12-ое дек. [1902 г. Москва]

Пишу тебе несколько строк только, родной мой. У меня адская головная боль, болит с утра, а репетиция была и днем и вечером.

Был Горький. Мною остались, кажется, довольны. Вечером репетировали наверху, где устроена сцена для учеников.

Дусик мой, радость моя. Я тебя ласкаю и обнимаю и целую. Сегодня была у нас маманя и ужасно просила кланяться тебе. Маша у Желябужских. А я не дождусь, как лягу — очень уж трещит башка, даже мутит. Целую тебя крепко и крещу тебя на ночь, целую затылочек, за ушком. Как мне скучно без тебя.

Твоя собака
631. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
13-ое дек. [1902 г. Москва]

Ты, дусик, упрекаешь меня за то, что пишу короткие письма. Да о чем писать? Мне все кажется не особенно важным. Сильных впечатлений за это время не получала. Обществ. дела ты знаешь из газет. У меня только ты да театр. Тебя у меня нет, а театр переживает скверную полосу. Ныть? Жаловаться?

У меня вот второй день болит голова; сегодня легче, а все-таки болит. На животик сейчас положила компресс, глотаю облатки, ем по часам. Тоскливо, неуютно засыпаю и также просыпаюсь — без моего красивого, нежного мужа! В 9 ч. утра пью кофе и ем мед. Читаю две газеты: «Русск. ведомости» и «Новости дня». Посмеешься над статейками о психопатках.

Репетировали 4-ый акт. Наконец объявились Самарова, Качалов и Грибунин. Присутствовали Горький и Леон. Андреев. Меня Горький хвалит. А я боюсь — очень я смело задумала. Выругают. Волнуюсь — не знаю, как выйдет. Маленькая роль, а нерв много на нее идет. Горький все пил красное вино, а я делала ему и Андрееву бутерброды с колбасой и поила чаем. Горький мне вчера рассказывал про свои скитальческие похождения, рассказывал, как он с одной интересной барыней в саду в бане жил, как они голодали и потом, когда получил деньги, украшали баню елками, за кот. сами в лес ездили. Барыня эта была старше его лет на 9, а то, говорит, мы бы до сих пор с ней жили. Рассказывал, как одна дама стреляла в него в упор и поцарапала только кожу на голове, и еще много в этом роде рассказывал. Как сам он стрелялся, как его мужики чуть не до смерти избили. Он послал Сулержицк. изрядный, кажется, куш денег. Тот хочет аптеку, что ли, купить, я не разобрала хорошенько1, на ходу уж он мне рассказывал.

Вчера литераторы читали в концерте. Фурор произвел Скиталец. Андреев говорит, что он вышел совсем пьяный и читал как-то особенно. Его качать хотели, но мог бы произойти «фридрих». Телешов хорошо читал, а Найденов плохо. В воскресенье я собираюсь вечерком к Андреевым.

Знаешь, кто у нас был сегодня и сидел вечерок? — Эберле2. Она очень похудела, помолодела, славная такая. Разошлась с мужем, по-видимому, счастлива. Много они с Машей о старине говорили и вспоминали. Был Вукол Лавров с супругой, приехали из Соч и хвалят очень. Вукол очень сердится на тебя, что ты ему ни слова не пишешь. Отчего? Напиши ему. Была Дроздова, заходил Иван перед баней. С Инночкой я с аппетитом музыканила после обеда. Вишневский, слава Богу, два дня уже не обедал у нас. Вчера был на обеде, а сегодня Стахович увез его обедать.

Стахович очень тебе кланяется и жалеет, что не видит тебя в Москве. Сборы в театре поднялись. «Власть тьмы» и «Мещане» дают больше.

Понравилось ли тебе письмо Толстого в газетах?3 Мне — да. А тебе жалко, что поймали Эмберов?4 Мне жалко.

Была у нас в театре Климентова и просила тебе передать, что если будешь в Париже, чтоб навестил их. Они уже второй год там. Муромцев читает в Высшей школе (так ее называют?)5.

Я страшно огорчена, что не услышу «Манфреда» с декламацией Шаляпина и Комиссаржевской6. Завтра вечером идут «Сестры», а послезавтра днем (повторение концерта) — генеральная 3-го и 4-го актов. Это ужасно. Были некоторые на генер. репетиции сегодня и говорят, что это что-то необычайно красивое. Как сумасшедшие ходят. Объявился еще чудо-скрипач Ян Кубелик — гениальный, говорят7. И я ничего не слышу.

Ну, кончаю. Антонка, если мои письма и не томики, то все-таки они нежные — разве нет? Ведь пишу каждый день зато. Пишу обо всем.

Целую тебя крепко, всего тебя, и ужасно хочу почувствовать тебя около себя, услышать голос твой, смех твой. Получила ли мамаша шляпу?

Обнимаю крепко и целую.

Твоя Оля
632. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
14 декабря [1902 г. Ялта]

Дуся моя, замухрыша, собака, дети у тебя будут непременно, так говорят доктора. Нужно только, чтобы ты совсем собралась с силами. У тебя все в целости и в исправности, будь покойна, только недостает у тебя мужа, который жил бы с тобой круглый год. Но я так и быть уж, соберусь как-нибудь и поживу с тобой годик неразлучно и безвыездно, и родится у тебя сынок, который будет бить посуду и таскать твоего такса за хвост, а ты будешь глядеть и утешаться.

Вчера я мыл голову и, вероятно, немножко простудился, ибо сегодня не могу работать, голова болит. Вчера впервые пошел в город, скучища там страшная, на улицах одни только рожи, ни одной хорошенькой, ни одной интересно одетой.

Когда сяду за «Вишневый сад», то напишу тебе, собака. Пока сижу за рассказом, довольно неинтересным — для меня по крайней мере; надоел.

В Ялте земля покрыта зеленой травкой. Когда нет снега, то приятно смотреть.

Получил от Эфроса письмо. Просит написать, какого я мнения о Некрасове. Это-де нужно для газеты. Противно, а придется написать. Кстати сказать, я очень люблю Некрасова и почему-то ни одному поэту я так охотно не прощаю ошибок, как ему. Так и напишу Эфросу1.

Ветрище дует жестокий.

Фомке холодно теперь ехать в Ялту, но, быть может, его можно провезти как-нибудь в вагоне, или, быть может, собачье отделение отопляется. Если Маша не возьмет его с собой, то, быть может, возьмет Винокуров-Чигорин, гурзуфский учитель, который сегодня выехал в Москву.

У свиньи, которую ты дала мне, облупилось одно ухо.

Ну, светик, Господь с тобой, будь умницей, не хандри, не скучай и почаще вспоминай о своем законном муже. Ведь, в сущности говоря, никто на этом свете не любит тебя так, как я, и кроме меня у тебя никого нет. Ты должна помнить об этом и мотать на ус.

Обнимаю тебя и целую тысячу раз.

Твой А.

Пиши поподробнее.

633. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
14-ое дек. [1902 г. Москва]

Голубчик мой, дорогой мой, bonjour. Пишу после «Трех сестер». Валюсь от усталости.

Днем репетировали (генеральная) 1-й, 2-й и 4-й акты. Влад. Ив. прочел нотацию всей труппе, очень толковую и очень внушительную. Упрекал в распущенности, в неряшливой игре. Все остались довольны 4-ым актом. У меня на него много сил уходит. Я своей фигурой заканчиваю пьесу. Помнишь? Среди всеобщего веселья, во время песни, вбегает Барон, говорит, что Актер повесился. Я по стенке леплюсь за ним с искаженным от ужаса, помертвевшим лицом. Это очень трудно — без слов. Я нашла сегодня это выражение и так и иду прямо на публику, пока занавес не преградит мне путь. Говорят — страшно. У Самаровой идет нехорошо, т. е. просто она не может, а роль чудесная. Клещ слабоват; у Лужского, говорят, по дикции нехорошо, не разберешь слов.

Ах, дусик, если бы ты мог посмотреть репетицию! Горький меня хвалит, велел сняться в роли Насти и дать ему портрет. А мне все что-то страшно, хотя играю я убежденно. Моя Настя — реальная, несчастное существо, а не выдуманная идеалистка. Ну, что Бог даст. Увидим.

На днях уезжает Маша, и я остаюсь одна. Я замоталась немного и нервлюсь перед новой пьесой. Сейчас же после «Дна» начинают «Столпы».

Как ты живешь, ненаглядный мой? Сегодняшнее письмо какое-то пустое, не то что-то. Ты здоров? Работаешь? Пишешь рассказ? Куда поместишь? Напиши мне. Как бы я хотела на ковре-самолете перелететь к тебе, посмотреть в твои глаза, прочесть в них, что ты любишь меня, сказать, что и я люблю тебя, поцеловать крепко, обнять жарко, а там…

Как мне разорваться?!

Я должна быть при тебе, ты один для меня что-то значишь. Ты знаешь, я очень седею, верно, оттого, что разрываюсь. Ты тоже милый и хороший, когда я с тобой. Особенно хороший. Дусик, а мы все еще в любви объясняемся! Мне это нравится. Пусть наше чувство всегда будет свежее, не затрепанное, не серое.

В доме благополучно. Предлагает бар. Стюарт поменяться квартирами: он живет над бельэтажем, комнаты больше и все на солнце. Как ты думаешь? И в Сандун. переулок выходит. Напиши. А теперь спи спокойно, будь здоров, весел. Целую тебя крепко много, много раз. Мамаше кланяйся и всем домочадцам.

Твоя Оля.

Фомка благодарит и отвечает тем же.

634. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
15 дек. [1902 г. Ялта]

Любимая моя женщина, сегодня получил твое письмо на двух листочках. Вот ответы на твои вопросы. Рыбий жир и креозот я пью исправно, ибо это почти единственное мое занятие. Халата у меня нет; прежний свой халат я кому-то подарил, а кому не помню, но он мне не нужен, ибо по ночам я не просыпаюсь. За все время мой пиджак был вычищен только один раз. Теперь, чтобы ты не сердилась, приму меры. Голову мыл недавно. Рубаху переменил сегодня. Чулки сейчас переменю, сию минуту. Но вот полотенца, мне кажется, не годятся. Они становятся мокрыми, едва возьмешь их в руки; вероятно, это из дешевых. Мне нужны полотенца покороче, погрубее, потолще и пошаршавее.

Сегодня ночью выпал снег. Довольно паршиво в природе.

Дусик, если ты мне жена, то, когда я приеду в Москву, распорядись сшить мне шубу из какого-нибудь теплого, но легкого и красивого меха, например, хоть из лиры. Ведь московская шуба едва не убила меня! В ней три пуда! Без легкой шубы я чувствую себя босяком. Постарайся, жена! Отчего в этот приезд я не сшил себе шубы, понять не могу.

На праздниках я буду писать тебе каждый день, будь покойна. Мне самому хорошо, когда я пишу тебе. Ведь ты у меня необыкновенная, славная, порядочная, умная, редкая жена, у тебя нет ни одного недостатка — с моей точки зрения по крайней мере.

Впрочем, есть: ты вспыльчива, и когда в дурном настроении, то около тебя опасно ходить. Но это пустяки, это пройдет со временем. Есть у нас один общий с тобой недостаток — это то, что мы с тобой поздно женились.

В прошлом году и ранее, когда я просыпался утром, то у меня обыкновенно было дурное настроение, ломило в ногах и руках, а в этом году ничего подобного, точно помолодел.

Получил письмо от Вишневского; скажи, что буду отвечать ему на праздниках1.

Обнимаю мою дусю, целую и благословляю.

Пиши мне подробнее, не ленись. Теперь уже дни стали прибавляться, к весне пошло, скоро, значит, увидимся. Ну, Господь с тобой.

Твой А.
635. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
16-ое дек. 1902 г. Москва

Милый мой, ты вчера не имел письма от своей беспутной жены. На коленях молю о прощении. Простишь? Вчера были две репетиции, а после вечерней ездили с Машей к Леон. Андрееву.

Все тебе еще холодно в комнатах, что это значит? Чем же и как надо нагревать? Мысленно стригу тебе ногти, а пуговицу пришьет тебе Настя, отдай и скажи. Какой зуб сломался и отчего?

Господи, как нелепа наша жизнь!

Дорогой мой, ты хочешь писать мне каждый день на праздниках, чтобы мне не было скучно. Какой ты чудесный, хороший. Мне много предстоит играть, очень много. И кроме того, репетировать «Столпы», входить в новую шкурку, сживаться с новой ролью.

Спрашиваю себя: что заставляет меня так нервно жить? Кому это надо? Что я имею от всего этого? Я сама? Ведь нет чувства, что живу полной жизнью. Наоборот, чувствую, что я не живу совсем, что жизнь проходит где-то далеко от меня, а я вижу только пробелы. И душа как-то горит, неспокойно горит, и не с кем поговорить, ни от кого слова хорошего не услышишь. Около тебя я смиряюсь и жизнь мне не кажется мелочной. Если бы я могла отдохнуть у тебя на груди!

У меня так нервы натянуты это время! Ты не смейся только надо мной. Тебе ведь все это кажется неважным. Да, верно, оно так и есть.

Вчера от репетиции до репетиции я лежала. Очень я обалдеваю после 4-ого акта. Голова у меня стала рассеянная страшно. Все забываю. Впечатление 4-го акта, говорят, ужасное. Сегодня была полная генеральная. Никого не пускали. Были Горькие, Найденов, Тимковский, Пчельников. Надежда Ив. была и сидела совсем подавленная. Екат. Павл. никак не ожидала такого впечатления и ходила как потерянная. Посмотрим, что скажет публика. Ничего как-то сказать нельзя, или угадать. Горький очень нервится. Мне сегодня по секрету сказал Вишневский, что Горький поручил ему устроить грандиозный ужин в «Эрмитаже» после «Дна», человек на 50. И чтоб шампанское рекой лилось. Во как. И всем дамам цветы. И вдруг — неуспех!

А далеко ехать к Андреевым — на Среднюю Пресню! Точно в другом городе. А там славно. Чисто, по улице деревья, домики деревянные, уютные, точно в провинции. Квартирка у них небольшая. Были там Горькие, Переплетчиков, кот. ты знаешь, две матери Андреевых, его и ее, какие-то дамы, дочь д-ра Яковенко, которого ты знал, говорит Маша, адвокат Малянтович и еще какие-то. Было довольно кисло. Горький читал стихи Беранже. За ужином читал стихи Бальмонта, и смеялись много над некоторыми. Андреев был в красной рубашке, жена его с такими же гребешками и в том же капоте. Она скоро ожидает. Счастливая. Говорили о концерте с литераторами, об успехе Скитальца1.

Ты пишешь страшный рассказ? На какую тему? Где будет помещен? Это ничего, что страшный, это хорошо. Пришлешь мне? Не поступишь так, как с «Архиереем», кот. я прочла чуть не последняя. Это мне больно. Я каждый вечер в постели прочитываю один твой рассказик, и мне кажется тогда, что я поговорила с тобой.

Мне сегодня поплакать хочется.

Сегодня была Софья Влад. с Володей, был Членов, был Желябужский, кот. хлопочет для Маши место в поезде. Я не люблю его, не люблю его любезности.

С отчетом съезжу к Гольцеву и к Соболевскому2, устрою. О Володиной свадьбе напишу. Мама говорит, что он очень невеселый. Сейчас приходила Зина и говорила, что приедет Костя брат. Я ужасно рада; он будет жить у меня. Ведь я одна. Много с ним будем говорить, и переживем много.

Ну, дусик милый, пойду на отдых, поболтаю с тобой. Володя очень подружился с Фомкой сегодня. Будь здоров. Как бы я тебя грела, если бы была с тобой! Целую ненаглядного моего мужа, бесподобного, целую и обнимаю и грею.

Твоя Оля
636. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
17 дек. [1902 г. Ялта]

Актрисуля моя, здравствуй! Последние два письма твои невеселы: в одном мерлехлюндия, в другом — голова болит. Не надо бы ходить на лекцию Игнатова. Ведь Игнатов бездарный, консервативный человек, хотя и считает себя критиком и либералом. Театр развивает пассивность. Ну, а живопись? А поэзия? Ведь зритель, глядя на картину или читая роман, тоже не может выражать сочувствие или несочувствие тому, что на картине или в книге. «Да здравствует свет и да погибнет тьма!» — это ханжеское лицемерие всех отсталых, не имеющих слуха и бессильных. Баженов шарлатан, я его давно знаю, Боборыкин обозлен и стар1.

Если не хочешь ходить в кружок и к Телешовым, то и не ходи, дуся. Телешов милый человек, но по духу это купец и консерватор, с ним скучно; вообще с ними со всеми, имеющими прикосновение к литературе, скучно, за исключением очень немногих. О том, как отстала и как постарела вся наша московская литература, и старая и молодая, ты увидишь потом, когда станет тебе ясным отношение всех этих господ к ересям Художественного театра, этак годика через два-три.

Ветрище дует неистовый. Не могу работать! Погода истомила меня, я готов лечь и укусить подушку.

Сломались трубы в водопроводе, воды нет. Починяют. Идет дождь. Холодно. И в комнатах не тепло. Скучаю по тебе неистово. Я уже стал стар, не могу спать один, часто просыпаюсь. Читал в «Пермском крае» рецензию на «Дядю Ваню»: говорится, что Астров очень пьян: вероятно, ходил во всех четырех актах пошатываясь. Скажи Немировичу, что я не отвечаю до сих пор на его телеграмму, так как не придумал еще, какие пьесы ставить в будущем году2. По моему мнению, пьесы будут. Три пьесы Метерлинка не мешало бы поставить, как я говорил, с музыкой3. Немирович обещал мне писать каждую среду и даже записал это свое обещание, а до сих пор ни одного письма, ни звука4.

Если увидишь Л. Андреева, то скажи, чтобы мне в 1903 г. высылали «Курьера». Пожалуйста! И Эфросу скажи насчет «Новостей дня».

Умница моя, голубка, радость, собака, будь здорова и весела, Господь с тобой. Обо мне не беспокойся, я здоров и сыт. Обнимаю тебя и целую.

Твой А.

Буду получать «Гражданин». Получил от А. М. Федорова книжку стихов. Стихи все плохие (или мне так показалось), мелкие, но есть одно, которое мне очень понравилось. Вот оно:

Шарманка за окном на улице поет.

Мое окно открыто. Вечереет.

Туман с полей мне в комнату плывет,

Весны дыханье ласковое веет.

Не знаю, почему дрожит моя рука.

Не знаю, почему в слезах моя щека.

Вот голову склонил я на руки. Глубоко

Взгрустнулось о тебе. А ты… ты так далеко!

637. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
18-ое дек. [1902 г. Москва]

Дорогой мой Антончик, ненаглядный, любимый мой! Пишу на вокзале. Уезжает Маша. На душе смутно. На дворе слякоть, но тепло, хорошо, выше нуля. Как бы я покатила к тебе!

Как твое здоровье? Как настроение? Все ли в порядке?

Вчера ночью не писала тебе — очень растрепанная была. День бегала за покупками, потом в театре лакировали «Дно» — последние штрихи. Вечером играла «Дядю Ваню». Батюшков поднес мне корзину цветов.

Посылаю тебе духов, конфект, чашечку с сюрпризом, — напиши, что там откроется? Посылаю два полотенца толстые, напиши, понравятся ли? Мамаше посылаю карты и одеколон.

Сегодня играем «Дно». Волнуются. Ночь, значит, кутить будем. Горький говорит — Скитальца возьмет с гуслями. Все опишу. У меня теперь трепаный период.

Прости меня, дусик. Мой нежный, хороший. Маша расскажет все про нашу жизнь.

Целую тебя крепко, нежно, кладу голову на кренделек твоей рукою. Обнимаю.

Твоя собака.

Сегодня будут у меня Икскуль с Батюшковым.

Целую.

638. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
19 дек. [1902 г. Ялта]

Милая актрисуля, писать длинное письмо нельзя; был у зубного врача, утомился очень, точно измочалился. Прости, дусик. Завтра сяду и накатаю тебе длинное письмо.

У меня m-me Бонье. Вчера была Ольга Михайловна, к которой я поступаю в испанцы. Ведь ты ничего не имеешь против?

Я работал, был в ударе, но в последние 4-5 дней ничего не делаю, так как зубы дали себя знать, да и заминка в рассказе вышла.

Обнимаю тебя и целую. Ты точно удивляешься, что наши письма нежны. Как же иначе, цапля? Разве ты меня не любишь? Ну, Господь с тобой.

Твой А.
639. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
20-ое дек. утро [1902 г. Москва]

Я целую вечность не писала тебе, дорогой мой, милый, ненаглядный! Что ты думаешь обо мне? Дусик, только не сердись. Просто переволновалась, переутомилась.

Вчера получила два письма сразу, и каких чудесных! Там такие есть хорошие слова, какие только ты можешь сказать.

Итак, сыграли «На дне». С огромным успехом для Горького и для театра. Стон стоял. Было почти то же, что на 1-м представлении «Чайки». Такая же победа. Горький выходил после каждого акта по нескольку раз, кланялся смешно, убегал при открытом занавесе. Публика неистовствовала, лезла на рампу, гудела. Играли все ровно, хорошо, постановка без малейшего шаржа, без утрировки. Я играла напряженно, нервно и потому перегрубила образ. Вчера уже играла по-старому. Я в последние дни была в каком-то дурацком нервном, возбужденном состоянии. В день спектакля неспокойно провела день, не спала, не ела, а в таком состоянии никогда не могу играть как надо — спокойно и мягко. Ругнут в газетах, это ничего. Москвин имеет огромный успех. Он удивительно хорошо и мягко играет Луку, все хочется его слушать. Качалов превосходен. К. С. местами очень хорош, но сам он недоволен, хотя его и хвалят. Я, говорит, просто ходил и говорил, сам собой, не создал ничего. Главная-то красота спектакля та, что не сгущали краски, было все просто, жизненно, без трагизма. Декорации великолепны. Театр наш снова вырос. Если бы «На дне» прошло серенько — мы бы не поднялись еще года два на прежнюю высоту. А К. С. все-таки мечтает о «Вишневом саде» и вчера еще говорил, что хоть «Дно» и имеет успех, но душа не лежит к нему. Вранье, говорит. Из газет из всех ты увидишь, каков был успех и как радуются наши доброжелатели.

В день спектакля, после того как я приехала с Кундасовой с вокзала, у меня были Батюшков, В. И. Икскуль и Морозов. Батюшков накануне видел первый раз «Дядю Ваню» и в страшном восторге, и когда был у Стороженко, то напомнил ему, как они все восставали против выстрела в 3-м акте. Батюшков находит, что выстрел этот настолько необходим, что, если бы, говорит, дядя Ваня не выстрелил, я бы из публики сделал то же самое. Он просто в восторге от всей пьесы, от ее красот. Видно, что он, действительно, наслаждался. Был при них и Винокуров-Чигорин. Вот ему повезло! Пристал, чтоб я устроила его на спектакль. Я ему говорю, что это почти невозможно на 1-м представлении. Но он комично приставал. Икскуль тогда попросила Батюшкова перейти к ней в ложу, а ему отдать свой билет, т.ч. осчастливленный учитель сидел во 2-м ряду. Он чуть не заплакал от радости. Везет человеку.

После 1-го представления мы все кутили в «Эрмитаже». Было очень непринужденно, просто, без речей, т. е. без серьезных. Были все наши, была Икскуль, Батюшков, Леон. Андреев с супругой, Бунин, Найденов, Скиталец, Крандиевская.

Ужинали в колонной зале. Все были довольны, веселы, с легкой душой. Говорил только Влад. Ив., но не торжественно, а шутливо, просто, копируя Горького, т. к. тот поручил ему говорить. Смеялись. Скиталец играл на гуслях и пел. Играли на гармонике, на балалайке, плясали русскую, все, кому хотелось. Пели цыганские песни, пили коньяк.

Дусик, я выпила рюмку водки, бокал шампанского и рюмочку коньяку в конце. Ничего? Я решила сидеть до последней минуты, т. к. не могла подумать вернуться одной в пустую квартиру, после такого повышенного настроения. Досидела до 7-го час. утра, дождались газет. Может, еще и дольше просидели бы, если бы не скандал. Баранов начал орать, бить рюмки и тарелки и орать. Это так было противно, гадко, что передать не могу. Меня затрясло, и я бегом выскочила из залы в переднюю. Влад. Ив. довез меня до дома. Окончилось, как видишь, скандалом. С оставшимися дамами, говорят, сделались обмороки, истерики. Сцепились Морозов с Скитальцем, с Барановым. Вся труппа возмущена хамством Баранова.

Я совсем не спала. Пролежала до 12 час, пошла в баню, выкупалась, потом легла с книгами на диван, читала, но не заснула. Потом пришел Членов, Вишневский, Влад. Ив. Говорили, вспоминали. За твое здоровье здорово пили и орали в «Эрмитаже». Все лобызали меня и чокались.

Как мне было обидно, горько, что ты не был со всеми нами. Как я тебя вспоминала! Дорогой мой, тихий мой, золотой мой человек. Теперь опять аккуратно буду писать каждый день. Как вернется Влад. Ив. из Петербурга (уехал вчера), примемся за «Столпы»1. Вчера играли ровнее, мягче. Горького опять выпускали после каждого акта. Шум и гам.

Целую тебя крепко, обнимаю, шепчу на ухо тепленькие нежные слова.

Твоя собака
640. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
20 дек. [1902 г. Ялта]

Милый дружок мой, сегодня получил от Алексеева телеграмму такого содержания: «Пьеса Горького и театр имели большой успех. Ольга Леонардовна прошла для тонкой публики первым номером»1. Радуйся, дусик. Муж твой очень доволен и выпьет за твое здоровье сегодня же, если только Маша привезет с собой портеру.

У меня теперь возня с зубами. Неизвестно, когда кончится вся эта глупая музыка. Вчера получил от тебя письмо почти распечатанное (опять!), а сегодня у меня грустный день, так как Арсений не принес с почты твоего письма. И погода сегодня грустная: тепло, тихо, а весной и не пахнет. Сидел на балконе, на солнышке и все думал о тебе, о Фомке, о крокодилах, о подкладке на пиджаке, которая рвется. Думал о том, что тебе нужен сынишка, который занимал бы тебя, наполнял бы твою жизнь. Сынишка или дочка будет у тебя, родная, поверь мне, нужно только подождать, прийти после болезни в норму. Я не лгу тебе, не скрываю ни одной капли из того, что говорят доктора, честное слово.

Миша прислал сельдей. Еще что сообщить тебе? У нас опять много мышей. Каждый день ловлю в мышеловку. И мыши, вероятно, уже привыкли к этому, так как относятся благодушно, уже не боятся этого. А больше писать не о чем, ничего нет или по крайней мере не видно, жизнь проходит тускло и довольно бессодержательно. Кашляю. Сплю хорошо, но всю ночь вижу сны, как и подобает лентяю.

Пиши мне, деточка, всякие подробности, чтобы я чувствовал, что я принадлежу не Ялте, а северу, что жизнь эта, унылая и бессодержательная, еще не проглотила меня. Мечтаю приехать в Москву не позже первого марта, т. е. через два месяца, а будет ли это так, не знаю. Храни, тебя Бог, жена моя хорошая, собака рыжая. Вообрази, что я беру тебя на руки, и ношу по комнате часа два, и целую и обнимаю. Поклонись маме, дяде Карлу, дяде Саше, Володе, Элле, Зине… Алексеева поблагодари за телеграмму.

Завтра буду писать. Спи спокойно, радость моя, ешь как следует и думай о муже.

Твой А.
641*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
20-ое дек. ночь [1902 г. Москва]

Я тебе, дусик, уже писала сегодня и письмо отправила прямо на поезд с Иваном.

Перед сном опять хочу поболтать с тобой. Теперь Маша уже приехала и болтает с тобой и рассказывает. Ты рад? Тебе веселее?

Я сегодня слушала «Лоэнгрина» в Больш. театре, слушала в самой патриархальной обстановке — с мамашей, с тетей и с Надежд. Ивановной в ложе. Пел знаменитый ван Дейк1. Артист и певец большой, крупный, хотя и не первой молодости. Он производит удивительное впечатление полной красоты в манере петь и играть. А сам — нельзя сказать чтоб красив. Чувствуется кровь европейская, не русская. Наши русаки такие все были матрешки рядом с ним. Весь эластичный, пластичный, что ни движение, что ни поза — все красиво. Школа крупная чувствуется. Мама плакала. Это певец в ее вкусе вполне. Пел он по-французски и удивительно хорошо, хотя трудно по-французски петь. Остальных не хотелось слушать.

Я сегодня была днем у мамы, обедала там. Володя простужен, сидит дома, и Эля тоже с ангиной. Мне смешно, что они женятся. Я так привыкла смотреть на них как на женатых уже. Венчают их 27-ого, потом обедают в «Эрмитаже». Какая тоска. Мне кажется, им самим смешно, что они венчаются.

После театра все пили у меня чай и закусывали. Мама ходит умиленная и точно оторванная от земли. Николаша сидел в партере и плакал от музыки, и я это понимаю. От «Лоэнгрина» можно плакать, отрадно плакать. Он говорит, что эта музыка — Евангелие и что человек должен так жить, по этому Евангелию.

Слякоть на улице ужасная. Все течет, ползет, +3. Ужасно пакостно. Фомка, Шнап тож, — отличный пес, только иногда оставляет визитные карточки; прощается ему до года. Не лает много, приветлив, смешон. Лаврик, кажется, не совсем пропадет, дает росточки. Я рада, а то жалко, если пропадет.

Ну, родной мой, спать хочу. Крещу тебя и целую дорогие мои глаза и умный лоб и щеки, и губы красивые. Поздравляю тебя с именинницей. Пожалуй, и мамаша получит мое поздравление накануне. Ну, ничего; лучше раньше, чем позднее. Целую и обнимаю крепко-крепко.

Твоя Оля.

Кланяйся Маше и матери.

642. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
21 дек. [1902 г. Ялта]

Актрисуля, опять я сегодня не получил письма. Ну, делать нечего, посидим и без письма, как курильщики сидят иногда без табаку. Получил известие от Гнедича, что за «Чайку» я буду получать не 8, а 10 %, что «Чайка» делает хорошие сборы, и проч. и проч. Получил письмо от Суворина — на двух листах. Кстати сказать, Старый театрал, пишущий в «Новом времени», — это он, Суворин. В каждой статье бранит Станиславского, который, очевидно, мучит его и снится ему каждую ночь.

Я еще не имею сведений насчет «На дне», но знаю, что пьеса идет чудесно. Значит, сезон спасен, убытков у вас не будет, хотя и убытки не были бы большим злом, как мне кажется, ибо ваш театр стоит очень прочно, хватило бы надолго.

За духи кланяюсь тебе в ножки. За конфеты, которые раскисли, целую мою дусю. В чашке оказался сюрприз весьма неважный — Эйфелева башня, ценою в грош. Полотенец не видел, Маша отправила в стирку. Духи очень хороши.

Теперь уже праздники, поздравляю тебя, голубчик мой. Тебе скучно? Ты теперь одна на всю квартиру, и это меня беспокоит немного… Когда ты уходишь, с 6 час. вечера Ксения1 играет на гармонике — и это каждый вечер, я истомился. Кабацкая манера эта останется, вероятно, и теперь, и теперь каждый вечер наша квартира полна звуков. Зину взяла бы к себе на праздники, что ли. Я очень беспокоюсь; прости меня, что я не живу с тобой, в будущем году все будет в порядке, я буду с тобой, это непременно.

Однако буквы и строки кривые, надо зажечь свечку. Зажег.

Пиши мне, каждый день пиши, по крайней мере в эти дни.

Целую тебя, родная, обнимаю, Господь с тобой. Посылаю шубу за границу. Арсений идет на пристань2. Пиши!

Твой А.
643*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
21-ое дек. 12 ч. ночи [1902 г. Москва]

Какие ты мне стихи-то прислал, дорогой мой, любимый! Я заплакала. Знаю, почему они тебе по душе. Бедный ты мой, далекий, милый. И какая я дрянь! Хоть бы кто помог мне разрубить эту жизнь! Ты пишешь, что ты часто просыпаешься по ночам — от старости, а по-моему, от молодости, хочется, чтоб супруга тебя тормошила, а кабы от старости — так спал бы спокойно один. Верно?

Погода все скверная? Какая гадость. Я думаю, что тебе только это кажется. Не все же время дождь и холод.

У нас наконец подморозило. А то невозможно слякотно было. Я начала спать покрепче, стала спокойнее, а то как-то нутро горело — а в таком состоянии, кажется, всего натворить можно.

Сегодня играли «На дне». После 1-ого акта орали автора. Никол. Григ, вышел и сообщил, что автор выбыл из Москвы. Нахально кричат из публики: «Неправда, он здесь, вон стоит». Мы больше не выходили. После 3-его акта аплодировали слабее, а после 4-го — очень хорошо и много. Я играю лучше, легче. Во время 2-го акта лежу у себя, читала сегодня «Столпы». Днем разбирали 1-ый акт. Декорация будет красивая — много места, воздуха. Роли перетасовали. Жену Берника играет Лилина, а в подмогу ей — Андреева1. Вышла неприятность: роль Качаловой передали Петровой2. Она убита. Мне уже раньше сообщали тайно, что она хочет уйти из нашего театра, хочет играть, а здесь ей ничего нет. Конечно, потянет и мужа, а это потеря большая была бы. Надо принять меры. Я говорила об этом К. С. Директора действительно находят, что она не нужна у нас, но дело ведь в Качалове3.

Сейчас только вспомнила, что это письмо получишь в первый день праздника. Поздравляю, милый ты мой, радость моя. Не скучай, не тоскуй. Когда мы снова увидимся, — что это будет!!! Я тебя задушу. Как тяжело жить без ласки, без неги!

Пиши рассказ, пиши страшный рассказ. Пришли мне, когда напишешь. Не забывай меня. Как у меня скучно в спальной. С какой радостью я бы передвинула кровати сейчас!

Штраух меня насмешил: прислал письмо по-немецки, писанное на ремингтоне, благодарит за себя и за жену за то огромное удовольствие, кот. он получил. (Я послала ему опять билет на «Дно».) Расписался сам по-русски. Не смешно ли? Таубе тоже был.

Я скверно пишу сегодня, прости, милый. Прижимаю тебя к груди своей и глажу и нежу и целую и говорю, что я с тобой. Целую и люблю.

Твоя Оля.

Какой сюрприз оказался в чашке с шоколадом? Кланяйся Маше и мамаше.

644. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
22 дек. [1902 г. Ялта]

Милый мой пузик, сегодня пришли газеты с «На дне», я теперь вижу, какой громадный успех имел ваш театр. Значит, наверное можно сказать, до конца сезона вы продержитесь с хорошими сборами и в отличном настроении. Только были бы все здоровы. А я вот сегодня раскис, придется, вероятно, принимать свое дешевое лекарство — oleum ricini. Идет дождик, ты далеко, немножко грустно, но все же чувствую себя лучше, чем в прошлом году.

«Столпы» едва ли будут иметь заметный успех, но теперь вам все равно, вам теперь море по колено! Теперь что ни поставите в этом сезоне, все будет хорошо, интересно.

Ну как, деточка моя, проводишь праздник? Я рад, что приехал твой брат, теперь мне не страшно за тебя; только не пускай его никуда, пусть у тебя живет.

Мне ужасно хочется написать водевиль, да все некогда, никак не засяду. У меня какое-то предчувствие, что водевиль скоро опять войдет в моду.

Завтра иду к зубному врачу, боль будет, вероятно, неистовая. А у врача руки неумытые, инструменты нечистые, хотя он и не дантист, а настоящий врач. Опиши ужин после «На дне», что вы там съели и выпили на 800 р.1. Все опиши возможно подробнее. В каком настроении Бунин? Похудел? Зачах? А Скиталец все болтается без дела?

Вчера вечером сообщили мне по телефону, что у Л. Средина температура 39. Вообще больные чувствуют себя неважно, погода скверная. Разве Бальмонт в Москве? Ты его видела? Тут m-me Бонье рассказывает всем, что Бальмонт ее изнасиловал. Вообще страстный человек.

Я целую тебя в спину, потом в грудь, в плечи, ласкаю долго и, взявши голову твою на руку, согнутую калачиком, слушаю, о чем ты говоришь мне.

Поздравлял ли я тебя с праздником? Да?

Твой А.

Мать очень довольна шляпой и до сих пор благодарит тебя.

645. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
22-ое дек. [1902 г. Москва]

Дусик, здравствуй! Как живешь? Как настроение, как думы? Хорошо ли ешь, спишь? Как встретили праздник, как провели первый день? Маша отдыхает небось от Москвы? А мне о праздниках и думать не хочется. Лишняя только суета. Я все дни почти играю. 4-го думаю пойти посмотреть «Монну Ванну»1. Сейчас в театре Желябужский просил в кружке продавать в киосках, на костюмированном вечере, что ли. Чтобы отстал, я дала слово, но не пойду. Мария Федор. будет продавать.

Ах, милый, как что-то скучно! Ужасно хочется уехать куда-нибудь, хоть дня на два. Побегать бы на лыжах по белому снегу, подышать чистым воздухом, встряхнуться. Все не то, не то в жизни.

Сегодня я написала Сулержицкому, послала ему снимки ночлежки из «Новостей»2. Ему, верно, будет приятно.

Влад. Ив. боится, что будем работать над «Столпами» и вдруг К.С. не совладает с ролью, т. е. не выучит ее3. Все принимаются лениво. Если «Столпы» не пойдут, буду просить себе отпуск. К.С. просит, чтоб ввели в «Дно» Судьбинина — Сатина и чтоб ему не играть Штокмана, пока он занят Берником. Это трудно. Не знаю, на чем порешат. Влад. Ив. будет разговаривать с К. С.

Сегодня я получила почетный билет на открытие выставки архитектуры и худож. промышленности, и еще тебе и мне присланы почетные билеты на выставку 36-ти.

Сегодня был на спектакле Санин. Ходил по театру. Я его мало видела. Приехал на один день. Спрашивал о тебе. Мне все-таки приятно было видеть его.

Послезавтра уже Сочельник. Буду у мамы на елке, и как мне будет тоскливо!

Скучно мне без тебя. Неспокойно. Я при тебе крепкая и бодрая. А без тебя развинчиваюсь совсем. Что-то в жизни предстоит?!

Пойду спать. Завтра раньше встану, пойду по магазинам. Кабы ты меня приласкал сейчас, погладил, поцеловал! Ну, покойной ночи, целую тебя много раз, дорогой мой, милый. Как во мне мало силы!

Я тебя нежно люблю, по-хорошему люблю. Хоть бы во сне увидеть тебя!

Твоя собака
646*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
23-ье дек. [1902 г. Москва]

Что у тебя с зубами, дорогой мой? Болят, или просто пломбировать надо? Какая это возня. А у меня-то что с зубами делается! Даже стыдно к дантисту идти. Да и времени нет.

Я сегодня была с Володей у них на квартире. Володя все смеется, говорит, что странно чувствовать себя с бутафорией. Привык жить так, чтоб было на чем спать, на что сесть и больше ничего. Кухня отделана до последней мелочи — прямо удивительно, и это мне нравится. У них 5 комнат с чудесной ванной. Рояль есть. Все будет даже шикарно, обстановка style moderne. Как-то они заживут! Мама и я пополам подарили Володе письменный прибор — гладкий, серьезный, английской стали, оксидированный. 80 рубл. стоит. Дешевле есть только новомодные; не солидные. Эле я купила у кустарей большую вазу майолика за 6 р., наполню живыми цветами и пошлю. Дай Бог им хорошо жить и понимать друг друга. Они за последнее время раскисли как-то, да и понятно. Нельзя так безжалостно обращаться с чувством, как это было у них. Авось наладится, найдут старое.

Днем репетировали «Столпы». Мария Петровна играет жену Берника. Влад. Ив. решил энергично вести «Столпы».

Сейчас сыграли «На дне». Все полно. Перед спектаклем был Иван с женой, приходили за билетом от Корша. Был Рафалович, кот. сотрудничает в «Бирж, ведом.» и в парижск. журнале «Revue de l’art dramatique». Принес книжку, где он написал статью о «Мещанах» и о «Мечтах». Я его встречала у Чюминой в Питере. Восхваляет театр, Конст. Серг., меня сильно хвалит, Артема, Лилину, Качалова.

Скучно, тоскливо мне без тебя. Я не умею развлекаться. Другие умеют как-то — всего понемножку. А у меня — ты и театр, на остальное меня не хватает, да и не могу как-то ничего сделать, заинтересоваться. Узкий я, верно, человек.

Вишневский чавкает за столом, надоел мне.

Так ты, значит, в испанцы поступил?1 Хорошо. А мне разрешаешь в испанки пламенные пойти? Я сумею. Позволяешь?

Завтра пойду кое-что покупать. Вечером буду у мамы на елке. Ой, как скучно. Ну прости, не буду.

Addio, мой журавль длинноногий, будь здоров, кушай закуски московские, будь весел, цаплю вспоминай. Все спрашивают, отчего я худею. Я вешалась без платья — 3 п. 7 ф. Мало? Обнимаю, целую тысячи раз и нежно и страстно, по-испански.

Твоя Оля.

Ксения тебе кланяется и поздравляет с праздником.

647. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
24 дек. [1902 г. Ялта]

Милая моя старушка, твой дед что-то нездоров. Последнюю ночь спал очень плохо, беспокойно; во всем теле ломота и жар. Есть не хочется, а сегодня пирог. Ну, да ничего.

Я получил очень хорошее письмо от Куркина насчет горьковской пьесы, такое хорошее, что думаю послать копию А. М. Из всего, что я читал о пьесе, это лучшее. Сплошной восторг, конечно, и много любопытных замечаний. Тебя хвалили в газетах, значит, ты не переборщила, играла хорошо. Если бы я был в Москве, то непременно бы, во что бы то ни стало, пошел бы в «Эрмитаж» после пьесы и сидел бы там до утра и подрался бы с Барановым1.

Вчера написал Немировичу2. Мой «Вишневый сад» будет в трех актах. Так мне кажется, а впрочем, окончательно еще не решил. Вот выздоровлю и начну опять решать, теперь же все забросил. Погода подлейшая, вчера целый день порол дождь, а сегодня пасмурно, грязно. Живу, точно ссыльный.

Ты говоришь, что два моих последних письма хороши и тебе нравятся очень, а я все пишу и боюсь, что пишу неинтересно, скучно, точно по обязанности. Старушка моя милая, собака, песик мой! Целую тебя, благословляю, обнимаю. На новый год пришлю вашему театру телеграмму. Постараюсь подлиннее написать и полегче. Мать получила от тебя письмишко и очень довольна.

Будь здорова. Играй себе, сколько хочешь, только отдыхай, не утомляйся очень. Обнимаю моего дусика.

Твой А.
648*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
[24 дек. 1902 г. Москва]

Милый дусик, завтра напишу как следует. Мне грустно, весь праздник ни к чему без тебя. Только что вернулась от мамы. Зажигали елку, ели пряники и орехи, пили жженку, ужинали, но все это без нутра, без души. Я вся отсутствовала. Не сердись за нелепые письма — полоса пройдет, и я опять буду твердая, уповающая. Ксения пошла к утренней. Я ложусь и буду читать тебя. Целую моего нежного красивого мужа и мечтаю с ним о многом…

Твоя Оля.

Утром буду опять писать тебе. Кланяйся всем.

Фомка желает пожать тебе руку и поздравить с праздником.

649. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
25 дек. [1902 г. Ялта]

Твое письмо к матери пришло как раз вовремя, т. е. вчера1. Здоровье мое неважно, но лучше, чем вчера; стало быть, пошло на поправку.

Если б ты, дуся, знала, какая ты у меня умная! Это видно из твоего письма, между прочим. Мне кажется, что если бы я полежал хоть половину ночи, уткнувшись носом в твое плечо, то мне полегчало бы и я перестал бы куксить. Я не могу без тебя, как угодно.

Видел сегодня ваши изображения в «Новостях дня» в горьковской пьесе и умилился. Москвин, Станиславский и ты чудесны, Вишневский очень плох, бездарно плох. Даже растрогался я — так хорошо! Молодцы ребята.

Шубу наконец я отправил в Ниццу, уже не чувствую себя мошенником2.

Милая собака, отчего я не с тобой? Отчего у тебя в Москве нет квартиры, где у меня была бы комната, в которой я мог бы работать, укрывшись от друзей. На лето нанимай такую дачу, чтобы можно было писать там; тогда я буду рано вставать, и чтобы на даче был только я с тобой, если не каждый день, то хоть раза три в неделю.

Немчушка, ты же опиши, какая будет свадьба. Должно быть, будет все чинно и торжественно.

Что сделал Баранов в «Эрмитаже»? В чем дело? В чем скандал? Опиши, дуся, все.

Обнимаю мою цаплю, целую.

Твой А.
650*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
25-ое дек. [1902 г. Москва]

Я очень прошу прощения за мои последние, бессодержательные письма, дорогой мой дусик, поэт мой изящный. Я какая-то трепаная, мыслей не соберу. Мне все кажется, что надо чего-то много сделать, и я не знаю, за что взяться. Вчера я себя поймала — хожу и говорю вслух: что надо делать, куда идти? Унылая наша квартира надоела мне до ужаса. Ничего не хочется в ней делать, устраивать. Ну, может, это и от других причин. Я очень рада, что сегодня у меня обедал народ, пели, играли и болтали. Хоть жизнь в стенах. Обедали: мама, Надежда Ив., Саша с женой, Володя, Николаша, Иван Павл. с женой. Был суп с пирожками, тающими во рту, была знатная индюшка и торт Микадо. Закуска: селедка, сардинки и сыр; водка, Doppel-KЭmmel и 2 бут. Vin de Graves, кот. очень понравился всем, а в особенности Ивану; он был ужасно мил, они сидели весь вечер и были уютны. Мои все любят его. Мама пела Чайковского, я немного пела одна и с Володей. Мария Григорьевна была в бархатном платье, вкусного темно-гранатного цвета, возлежала на диване, т. к. она после родов слишком рано начала выезжать и нехорошо себя чувствует. Саша за ней ухаживает. А Над. Ив. ее не любит. За ней ухаживает Брюсов, и бабушка сердится, что она втягивает Сашу в эту компанию Скорпионов1, а Саша по бесхарактерности увлекается ими и находит их талантливыми, хотя они и болтают чепуху, по его выражению. Некоторые Сашины картины приняты на выставку, и он рад.

Я с удовольствием сегодня накрывала на стол, готовила все с Олей2, т. к. Ксения лежала с головой, а Маша занята кухней. И представь — ничего не забыла. Николаша не ныл, был милый, славный. Вообще было приятно. Днем был у меня Ладыженский, сидел долго, говорил о том, как он воюет на съездах, в комиссиях. Прислал мне две индюшки и три своих книжки. Жаловался на скуку в провинции, на безлюдие, рассказывал про Пенз. театр. Постараюсь пристроить его завтра на «Дно». Он едет затем в Петербург. Очень хотел бы видеть тебя. Сказал, что любит меня и как твою жену и как актрису. Вчера заходила два раза твоя переводчица Claire Ducreaux3, но не застала меня дома. Оставила книжку «Un meurtre». Что ей нужно было?

Елиз. Вас. Алексеева прислала мне два высоких деревца белой сирени, укутанных в светло-зеленую бумагу, а сегодня утром получила еще чудесную белую азалею без карточки. Ксения мне презентовала стеклян. вазу и в ней румяные яблочки — очень трогательно. Она девица все-таки славная; не привыкла жить в людях. На гармонике при мне никогда не играет, и приятель ее тоже не ходит. Она все-таки внимательная, все убирала, чистила к празднику.

Послезавтра Володина свадьба. Он вчера опять лежал, лихорадило его. Элька страшно исхудала.

Я сегодня весь день сидела дома, перебирала книги, чистила лампу, возилась. Завтра поеду по старухам: с мамой позавтракаю у Шлиппе, потом отправлюсь к мамане и, если успею, к Галяшкиной. Надо раз в году побывать там. Вечером играю «Дно». Если соберется компания наших — поедем поужинать к Зинаиде Морозовой. Она звала на елку, но ведь мы играем, тогда она вторично написала, чтоб приезжали ужинать. Одна не поеду. 27-го утром может быть поеду на открытие выставки 36-ти. От нас близко. Это в том случае, если не приедет брат Костя. Ходят слухи, что он едет на один день — сумасшествие! Это из Тифлиса-то! Отпуска ему не дают.

Меня ужасно трогает, дусик, что ты беспокоишься, что я одна в квартире. Милый ты мой! В тебе так много нежности, но она где-то далеко сидит у тебя, и мне нравится, что она вылетает все больше и больше. Духи тебе нравятся? Я рада. И полотенца понравятся, я знаю.

О «Дне» ты теперь все уже прочел, надеюсь? Имеешь понятие, что было?

Так ты меня мысленно носишь на руках целый час? Золотой ты мой! А мне хочется постоять на коленях перед тобой и спрятать голову у тебя на груди, и прижаться, и чтоб ты меня нежно и часто целовал, хочется смотреть в глаза тебе и улыбаться и чувствовать, что ты меня любишь.

До свиданья, до завтра, дорогой мой, уже второй час, пойду спать. В спаленке чистенько теперь; на кроватях чистые белые одеяла и накидки, так аппетитно. Если бы только обе кроватки были заняты!..

Получай мой поцелуй горячий и ласку нежную, хоть ты и говоришь, что я не умею быть нежной. Вообрази себе мою нежность.

Скоро ли починят тебе зубы? Спи, родной мой, спи спокойно. Мне бы хотелось сейчас попевать тебе в четверть голоса колыбельную песенку и чтоб ты засыпал, и чтоб я держала твою голову у себя на груди. Хочешь? Напиши.

Твоя Оля
651*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
26-ое дек. 1902 г. [Москва]

Отчего ты раскис, дусик милый? Ничего особенного? Только пиши все, умоляю, не скрывай от меня. Сейчас очень поздно, я после «Дна» сидела у мамы — последний Володин холостой вечерок. Были одни, выпили бутылочку Редерер, поговорили. О тебе говорили. Днем я с мамой ездила к Шлиппе, потом навестили старуху тетку, потом я была у мамани. Там все дети, внучата. Была Наташа Смирнова. Обедала одна, дома, потом лежала, а потом пошла играть. Я эти дни ела много орехов и пряников и, верно, огорчила свои кишки. Ладыженский был днем на «Власть тьмы» и вечером на «Дне» и в восторге. Придет обедать, есть свою индюшку. Ну, addio, не кисни, не хандри, крепись, думай обо мне, ласкай меня мысленно.

Твоя Оля.

Антошечка, bonjour!1

Володя уже получил твою телеграмму2.

652. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
[27 декабря 1902 г. Ялта]

Эту рожицу1 я вырезал из «Театра и искусства» — кстати сказать, пошленького, мелкого журнальчика, издаваемого, вероятно, ради барышей2. Как поживаешь, таракаша? Как гуляла на свадьбе? Сегодня я получил поздравительную телеграмму от Е. В. Алексеевой, т. е. от мамани. Под новый год пошлю ей ответ.

Здоровье мое лучше, но все же еще не вошло в норму. Альтшуллер говорит, что это у меня инфлуэнца. Вчера вечером, ни к селу ни к городу, стало мерцать в глазу и началась головная боль, которая продолжается до сих пор.

Первый день праздника провели обыкновенно, ничего особенного не было, вообще неинтересно и вяло. Ждем Бунина и Найденова, которые, по газетным известиям, уехали в Константинополь3. М-те Бонье выписала для нас из Курска битых гусей и уток, но птица сия застряла в Севастополе. Альтшуллер вчера говорил, что духи от Мюра он получил и кроме того еще сдачи 60 коп.

Значит, половина сезона прошла, скоро пройдет и другая; опять, значит, заживем вместе и с таким чувством, как будто венчались только вчера. Я постараюсь насчет ребеночка, будьте покойны-с.

Писал ли я тебе, что от Куркина получил превосходную рецензию «На дне»; снял копию и послал А. М. Получил письмо от К. С. Алексеева, буду писать ему. По-видимому, настроение у него неважное4. И у моей супруги, судя по ее последнему письму, тоже не аховое. Глупенькая ты, ведь ты работаешь, трудишься, а это главное. Если бы я целый день работал, то был бы и доволен и счастлив.

Сегодня получил тьму писем с рисунками, с излияниями, с поздравлениями — от всех барышень Смирновых. Наивнее и талантливее всех написала Наташа, художница. Но как их много! Что, если у тебя будет столько дочерей!

Чу! М-те Бонье приехала. Значит, писать больше нельзя, баста! Обними меня, дусик, прижмись ко мне, а я тебе шепну на ухо какую-нибудь чепуху.

Пиши, актрисуля.

Твой А.

Сборы хорошие, Вишневский торжествует?

Прости мне эти поганые кляксы.

653*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
27-ое дек. 3 ч. ночи [1902 г. Москва]

Дусик, я только что вернулась с Володиной свадьбы. Я не могу тебе передать, как было весело, оживленно и смешно. Я не помню, когда я так веселилась, так беспечно, точно я никогда ничего не переживала в жизни. Дурили, плясали, болтали. Элька с Володей так вприсядку откалывали, что мы бока держали, и канканчик мы все запустили на потеху всех. Было всего 25 человек. Венчали дома на том самом месте, где Элю крестили, и тот же пастор, кот. и Володю крестил и Элю. Убрано было все цветами, но просто, без затей. Элю мы усмиряли, чтоб она не выбрыкнула во время церемонии. Она дала слово вести себя хорошо. Пастор говорил, как всегда, скверно, и я раза два чуть не фыркнула.

Потом выпили шампанского и поехали все в «Эрмитаж», где ели и пили в двух больших кабинетах. Играл маленький оркестр французов в красных смокингах, играли чудесно, талантливо, т.ч. мы с ними знакомство свели. Д. Саша приехал уже навеселе, за обедом сказал чудесную смешную речь по-русски и по-немецки пополам и насмешил всех отчаянно.

Говорили речи, но простые, без натяжки, читали телеграммы, за тебя орали ура, и все шлют тебе привет. Я сидела между Николашей и Адель и приятно болтала. Булочной родни не было, только пара славных стариков, их друзей, сестра papa Бартельса (замужем за русским) и Элины двоюродные сестры. Элины родители были ужасно милы. Папаша заставил меня звать его дядей Ваней и ты и велел тебе это написать. Мы с ним все по-французски изъяснялись, он отлично говорит. Пили много, все были оживлены. Мне казалось, что я вся гуттаперчевая; я танцевала и плясала. Ужасно было приятно. Я веселилась, как девчонка. Все удивлялись, что я могу быть такой. Элька разорвала платье снизу доверху три раза. Кое-как описала тебе, что было. Днем я была на открытии выставки 36-ти, и тоже было очень приятно. Завтра опишу все, а теперь целую тебя крепко. Ты бы меня любил такой, какой я была сегодня, я знаю. Я бы при тебе еще вдвое веселилась. Антончик мой любимый, отчего я тебе не могу хоть рассказать все и представить. Обнимаю горячо и целую глаза и губы и всего тебя.

Твоя Оля
654. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
28 дек. [1902 г. Ялта]

Здравствуй, актрисуля милая, Господь с тобой. Свадьба уже кончилась, поздравляю и тебя, и молодых. Ты пишешь, что Володя странно чувствует себя с бутафорией, т. е. с приданым. Это так понятно! Пять комнат со style moderne, собственный рояль, ванна, чернильница в 80 рублей — все это мещанство для молодого человека, начинающего жить, должно казаться в самом деле странным. Теперь ему надо возможно больше хлопот и забот, иначе он растолстеет и в 40 лет будет выражать искреннее недовольство жизнью.

Зубы у меня болят и крошатся, я еще не кончил возиться с ними, и, вероятно, не скоро кончу. Помаленьку покашливаю. Но в общем здоров.

Дягилев прислал письмо и 11 No «Мира искусства», в котором помещена длинная рецензия насчет «Чайки» и вообще моей особы1. Прочти, буде найдется.

Ты пишешь отвратительными чернилами, которые склеивают твое письмо; нужно раздирать. И ты не запечатываешь писем.

Дусик мой, когда начну пьесу, напишу тебе. Журавль длинноногий (так ты величаешь в письме своего мужа) пьесу даст" а вот кто будет играть старуху, неизвестно. Я читал, что Азагарова приглашена в какой-то провинциальный театр, да и едва ли она подошла бы к этой роли2.

Нагнись, я поцелую тебя в затылочек и в голову. Обнимаю тебя. Заводить испанца не позволяю, идти в испанки тоже не позволяю. У тебя есть один мавр, которого ты должна любить. И этот мавр целует свою дусю.

Твой А.

Как Фомка? Маше он нравится, но она говорит, что это не настоящий такс, а помесь.

655. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
28-ое дек. [1902 г. Москва]
Во время 2-го действия "Дна"

Золото мое, родной мой, ты нездоров? Умоляю только, будь осторожен, делай все, что надо, и думай, что скоро это недомогание пройдет. Как мне тяжело, что я не могу за тобой ухаживать, облегчить, сократить время. Ну, да старая это история! Что ты принимаешь, что делаешь? Ради Бога, не бойся доктора, чтоб Альтшуллер ездил и следил за тобой. Мне будет покойнее. Не капризничай, дусик, прошу тебя. Мне теперь тоже грустно будет, буду думать о тебе и, конечно, проклинать себя.

Пишу тебе в костюме Насти в своей уборной. Что-то плохо приняли 1-й акт. Смотрит Плевако. «Столпы» идут лениво. К. С. рассуждает как ребенок. Влад. Ив. нервится сильно. Приехал вчера1, и опять простуженный, стреляло в уши, выглядит нехорошо. На репетиции были какие-то неприятные недоразумения.

Обедал у меня сегодня Ладыженский, ели его индюшку, удивительно вкусную и нежную. Он много рассказывал о своих московск. впечатлениях, о компании Д. И. Тихомирова, Гольцева etc; все ему кажется нечистым и нехорошим. Говорил о своем имении, о двух старушках, кот. там живут (крепостные его матери) и ухаживают за ним, откармливают птицу, а он развозит в подарок. О своем скотоводстве, о хозяйстве говорил, о жизни в Пензе, и мне было приятно. Чем-то другим повеяло. О съездах, о земствах тоже болтал. Выпил две бутылки пива. Ужасно звал тебя и меня к себе в деревню, ужасно. Велел тебе это написать. Говорил, что если бы ты меня видел в Насте, то еще бы больше полюбил — велел написать тебе.

Я сегодня усталая, с похмелья после свадьбы. А славно вчера было, право. А главное — неожиданно весело.

Кончаю уже дома, вечером. Спектакль прошел хорошо.

Откуда ты взял, что брат приехал? Он хотел только, но не приехал, и я в квартире одна, с клопами.

На выставке я съехалась с Леонид. Андреевым и ходила с ним2. У него родился сын. Жена очень страдала, дней пять. Видела на выставке Глаголя, Кондратьева, кот. меня ужасно расхваливали за Настю. Не ожидали от меня. Видела Сашу с женой, Переплетчикова, Юона, Брюсова, m-me Бальмонт, Гославского, Телешова, со всеми разговаривала, и с Якунчиковой виделась. Приезжала позднее вел. княгиня с Сержем и с свитой. Трепов здоровался со мной. Мне не хотелось. Меня находят изменившейся.

Выставка очень интересная, пойду хорошенько ее смотреть. Очень многое уже продано. Мне и тебе еще прислали приглашение на выставку. Твое я переслала тебе.

Отчего Маша мне не пишет ни строчки? Я даже не знаю, как она доехала. Попроси ее написать. Я ведь тебе пишу каждый день, и мне прямо нет времени писать. Она должна бы это понять.

Я играю почти каждый день, днем — репетиции. Новая роль, трудная и большая, на душе и в голове. Мне кажется, что только теперь я понимаю, что значит «делать» роль. Это мучительно, ты знаешь? Мучительно и хорошо. Меня всю пожирает образ, кот. я хочу создать. Может ведь не выйти ничего, а терзаешься все равно.

Сейчас Влад. Ив. говорил, что получил письмо от тебя3.

Голубчик, с каким нетерпением буду ждать письма твоего! Умоляю, не утомляйся, пиши хоть несколько строк, чтоб я знала только, как ты себя чувствуешь. Письмо это получишь уже 1-го янв. 1903 года. Итак, с Новым годом, дорогой мой!

Шепчу тебе на ухо много, много хорошего, нежного, ласкового. Мне так хочется ласки.

Спи, дорогой мой, крепко и выздоравливай скорее. Целую крепко, крепко.

Твоя собака.

Слыхал, что «Курьер» запретили на 3 месяца? Все взволнованы. Из-за Скитальца4.

656. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
29-ое дек. ночь [1902 г. Москва]

Как ты мне чудесно пишешь, дорогой мой! Я бы тебя зацеловала. Я живу мечтой, что мы с тобой будем жить в каком-то домике, на берегу реки, в зелени, в тепле, в солнце, в любви! Ты будешь так хорошо смотреть и улыбаться своей доброй улыбкой и красивыми лучистыми глазами. И опять мы с тобой отдохнем от разлуки, от суеты, от людей. Только чур — без Вишневского! Я не согласна. Это было сносно во время моей болезни, а теперь ни-ни!

Как ты себя чувствуешь? Полегчало ли тебе? Если бы я могла перелететь на одну ночь и приголубить тебя и приласкать и чтоб ты уснул у меня на груди. Тебе, правда, стало бы лучше. Я везде спрашиваю о дачке. Ты вспоминаешь Клязьму, Любимовку, службу в церкви по воскресеньям, нелепого садовника, сенокос на том берегу, запах липы, плотик, солнечные закаты? Мне делается очень хорошо и мягко на душе, когда я думаю о нашей жизни там. И какой ты был милый! Впрочем, ты всегда со мной милый, только не в Ялте. Т. е. милый, но не мой.

А ты пошли мамане поздравление с Новым годом. Утешь старуху.

Что делает Маша? Отчего она мне не пишет?

У нас все тает, тепло ужасно — +2®. Дорога тяжелая, черная.

Смотрю на фотографию и представляю, что ты смотришь на меня в окошечко.

Отчего «Вишневый сад» будет в 3-х актах? В 4-х лучше. Поздоровеешь и напишешь в четырех — увидишь. Когда кончишь рассказ? Про «Курьер» слыхал? Из-за Скитальца глупого1.

Так тебе понравились наши физии в «Новостях»?2 Я тебе пришлю свою фотографию. Хочешь?

Сегодня я встала очень поздно. На заседание сосьетеров3 не пошла. Сидела дома и занималась ролью. Была мама; Кудасова обедала, заходил Володя новобрачный. Они вчера опять кутили: и старые и молодые и моя мама ездили на голубях4 в Стрельну. Володя говорил, как им с Элей смешно жить в своей квартире. Они оба очень веселые и вспоминают свадьбу — очень уж весело было.

Ты знаешь д-ра Махотина? Он бартельсовский домашний доктор. Знает тебя, говорил.

Антончик, я многого жду от «Вишневого сада». Это будет что-то изящное и красивое. Правда?

Сыграли сейчас «Три сестры».

Ты спрашиваешь, почему скандалил Баранов? Мы досидели до утра, пока газеты принесли, а он разозлился, что Горький уехал, и начал бить посуду и орать. Потом, говорят, сцепился Скиталец с Морозовым, с дамами делались обмороки. Ну вот и все. Этот эпизод испортил хорошее впечатление.

На Володиной свадьбе все тоже подвыпили, но были необычайно милы, все любили друг друга. Я очень боялась, что будет чинно, неприятно. Все-таки такие разные элементы, как моя мама и Элины родители! Но все было очень хорошо. Maman Bartels плясала с сынком своим что-то вроде канканчика. Эля была очень мила — в миртовом зеленом веночке, в легком беленьком платьице, такая молоденькая, стройненькая, своеобразно грациозная и смешная какая-то вместе с тем.

Веселье было удивительное. Я даже не пойму откуда, от чего это зависело? Как-то необычайно легко все было. Я вот вспоминаю и улыбаюсь все время. Расскажи Маше, а то не хочется писать об этом еще раз. Молодые ужасно тронуты твоей телеграммой и велели благодарить.

А я кончу, пойду спать. Целую тебя и долго, долго держу тебя в своих объятиях и улыбаюсь тебе прямо в твои глаза. Лечись и забудь о простуде скорее.

Обнимаю мужа моего идеального.

Твоя Оля
657. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
30 дек. [1902 г. Ялта]

Милая моя актрисуля, пошел сегодня к Островскому, зубному врачу, кончать дело; он осмотрел зуб, запломбированный неделю назад, и сказал, что надо бы переменить пломбу, получше бы сделать. Вынул пломбу, а в это время пришли к нему по делам еврейского кладбища (он еврейский староста) и увели его к покойникам, а я вернулся домой без пломбы, злой, полубольной. Как тебе это понравится?

Получил милое письмо от Батюшкова. Вообще в эти дни я много получил писем. У Маши сегодня сильно болит голова. Пришли индейки и утки, выписанные m-me Бонье из Курска, но есть их не придется, так как они провоняли.

Да, дуся, новые полотенца хороши, спасибо тебе, хозяечка моя. Нежность, которая, по твоим словам, сидит во мне где-то на дне, я выпускаю из себя всю целиком, чтобы приласкать тебя и приголубить за эти полотенца, за твое письмо и вообще за то, что ты моя жена. Если бы мы с тобой не были теперь женаты, а были бы просто автор и актриса, то это было бы непостижимо глупо.

Варавка прислал две карточки, одну, очевидно, для тебя.

Опять мне что-то нездоровится сегодня. Ну, ничего, пустяки. Благословляю тебя, моего дусика, обнимаю.

Твой А.
658**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
30-ое дек. [1902 г. Москва]
Во время "Дна"

Здравствуй, дусик, милый мой! Сегодня не было письма. Ты лучше себя чувствуешь? Тело не так уже болит? Меньше куксишься?

Я сейчас вспомнила, как ты у меня в уборной на кушеточке лежал — так славно.

Кто ходит к тебе? Кто теперь из приятных в Ялте? Альтшуллер бывает? Вчера я послала ему поздравление к Новому году, ему и начальнице. Я вчера писала письма ночью до четвертого часа, легла, а через час проснулась от таинственного света — зажглось электричество, кот. Маша не заперла, и я после этого часа два не могла уснуть. А хотелось встать пораньше и позаняться ролью. Но не вышло. Пришли полотеры. Завтра иду приглашать клопоморильщика, надоела эта нечистота. И мыши, дусик, орудуют так, что ночью, когда я проснулась от света и треска, я подумала, что не ломится ли кто в окно.

Сегодня, когда я уходила в театр на спектакль, сильно горел угол Неглинной и Рахмановского пер., знаешь? У нас в комнатах пахло гарью. Я насилу протолкалась через народ. Видишь, какие я тебе все ужасы описываю!

Днем репетировали, показывали «тончики». Я пробовала уже в конце, когда всех отпустили и остались только К. С. и Вл. Ив. Одобрили штришки. Мне хочется сделать ее очень хорошей, умной, с юмором и немножко смешной. По манерам — американка с смелыми, даже рискованными, но красивыми манерами. Стриженая, костюм под мужской, ходит всегда с тросточкой. Говорит очень громко, сочно, темпераментно, смеется низким голосом, жесты размашистые. Ты себе представляешь? Мне хочется поскорее овладеть Лоной и работать крепко на репетициях.

Мария Петр. опять расклеилась, приехала нездоровая, бледная, жалко ее ужасно. Писала ли я тебе, что доктор сказал ей, что ей надо иметь ребенка, а она не хочет. Она сама это мне рассказала. Какая странная! Поздоровела бы. Маманя каждый спектакль «На дне» присылает мне в уборную для дам корзину фрукт и коробку конфект. Не может старуха без этого.

Пойду как-нибудь смотреть Комиссаржевскую.

Ты будешь в постели встречать Новый год? Да, дусик? Помечтай обо мне, и я тоже буду мечтать. Как будто будем вместе.

Я завтра играю «На дне», а потом наши везут меня к друзьям Бартельсов, старикам, у кот. зимний сад. Поеду, чтоб быть со своими, не одной. Целую и обнимаю тебя крепко, горячо, нежно. До завтра, дусик.

Твоя Оля
659**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
31-ое дек. 1902 г. [Москва]
Во время "Дна"

Последнее письмо в этом году, милый мой! Что-то нам новый принесет! Хочу, чтоб ты здоровел и чтоб нам пожить полной жизнью с тобой, мой дорогой!

Как я рада, что тебе лучше! Так и знала, что причина — хождение к зубному врачу по скверной погоде. Аппетит появляется? Лицо у тебя хорошее, мягкое, доброе? Ты не раздражаешься?

Какая я дура! Вчера писала тебе, чтоб ты думал обо мне при встрече Нов. года, и совсем не сообразила, что письмо придет уже 3-го янв., а не 31-го дек.

Сейчас заходила в уборную Самарова и просила передать поклончик батюшке-барину, как она тебя называет.

Сегодня была приятная репетиция «Столпов». К. С. был в духе, много хохотали. Савицкая играет сестру Берника — старую деву, и у нее в первой сцене все такие же фразы, как в Ирене в «Мертвых». Решили изменить конструкцию, а то все хохочут. А Качалов дурит и поддает реплики Рубека1.

Играем «Дно» без антракта между 1-м и 2-м актами, чтоб скорее кончить. Вчера после 4-го акта были просто овации.

Получила много писем сегодня, между прочим от Пятницкого. Была Маня Смирнова, млела; рассказывала про елку в тюрьме, кот. устраивала ее мать. Мне приятно было слушать.

В Москве теперь съезд учителей. Их устраивают у нас в театре по всем углам.

Все болтают о том, кто где встречает Новый год. Мне все равно, раз я не с тобой. Везут меня.

Вчера после спектакля я ездила к Володе с Элей. У них были ее родня и наши. Очень у них уютно, славно. Завтра собираемся все у нас в фойе. К 3-м час. я поеду к Лужским на пирог, Вас. Вас. именинник.

Ну, довольно о внешней жизни. Мечтай сильнее о дачке, о славной зеленой дачке, где бы мы славно поживали с тобой.

Фуфайки меняешь? Костюм меняешь? Бойся строгой жены своей. Теперь, дусик, время скоро полетит, вот увидишь.

Целую тебя, ненаглядного моего, прижмись и ты ко мне, уткни нос в мое плечо и засни, а я тебя буду тихо целовать.

Твоя Оля.

Поблагодари Машу за письмо.

1903
660. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
1 янв. 1903 [Ялта]

С новым годом, с новым счастьем, милая моя актрисуля, жена моя! Желаю тебе всего, что тебе нужно и чего ты заслуживаешь, а главным образом желаю тебе маленького полунемца, который бы рылся у тебя в шкафах, а у меня размазывал бы на столе чернила, и ты бы радовалась.

За то, что ты веселилась так хорошо на свадьбе, хвалю тебя. Конечно, жаль, что меня не было; я бы на тебя посмотрел, да и сам бы покружился.

Сегодня получил много писем, между прочим от Суворина1, от Немировича2. Последний прислал список пьес, какие собирается ваш театр ставить. Ни одной бросающейся в глаза, хотя все хороши. «Плоды просвещения» и «Месяц в деревне» надо поставить, чтобы иметь их в репертуаре. Ведь пьесы хорошие, литературные.

Маша встречала новый год у Татариновой, я — дома. Татаринова прислала чудесный цветок из породы кактусов — epiphylium trunetatum. Идет дождик с утра.

Пиши мне, моя родная, утешай меня своими письмами. Здоровье мое великолепно. Зуб починен, остался еще один. Короче, все более или менее благополучно.

Без жены мне нехорошо; спишь, точно на холодной, давно нетопленной печке. Бунин и Найденов теперь герои в Одессе3. Их там на руках носят.

Зовут чай пить. Будь здорова и весела, актрисуля, Господь с тобой. Целую, обнимаю и благословляю тебя. Щиплю тебя за спину, пониже шеи.

Твой А.
661**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
3-ье янв. 1903 г., утро [Москва]

Два вечера я не писала тебе, родной мой! Это низко. Прости. Сначала хочу тебя поцеловать крепко, крепко и прижаться к тебе. Как я рада, что ты опять поздоровел! Когда же ты кончишь возиться с зубами? Ведь это так утомительно. На свои зубы я уж рукой махнула.

У нас морозы здоровые стоят, после гнилой, кислой погоды. Я даже сплю под твоим одеялом, а то зябнуть начала.

Как ты встретил Новый год? Напишешь мне? Я — очень скучно и глупо. Повезли меня на какой-то сахарный завод, в чудесный, благоустроенный, немецкий дом, где стояла красивая елка вся в электр. лампочках, стоял сервированный стол, была компания ряженых. Я, конечно, поспела прямо к 12 ч. из театра. Наши все были уже там и сняли маски, т.ч. их веселого выхода, их кувырканий я не видела. Говорят, удивительно было оживленно. Моя мать нарядилась кофейным мешком из грубого холста, в рыжем парике и на голове кофейная мельница — очень смешно; тетя Лёля — Pierrette’ой с красными помпонами. Володя и Николаша прекомичными клоунами — дурили и фокусничали отчаянно. Володя не иначе приглашал на танцы свою супругу, как перекувыркнувшись через голову. Эля была очень интересной, стройной гейшей. Были еще: китаец, мужички, ямщики, боярышни, и фигурировал мой давнишний костюм «подсолнух» на одной из сестер Эли. Но больше всех меня заинтриговала Элина мать. Я никак не могла ее узнать. Она была просто в костюме мужа, в парике и в бороде, но все это было талантливо и невозможно было угадать, — кто это. А когда она сняла усы и осталась с бородой — получился вылитый Ибсен. Я ужасно хохотала. Остальное общество было совершенно чуждое — все датчане, не немцы.

В 12 ч. пили bowl, ели, закусывали, потанцевали и разъехались. Мне было очень скучно, и я давила зевки. Ночь была славная, лунная, и я с удовольствием проехалась. 1-го янв. мы всей труппой съехались в театре. Было очень просто и приятно. Пили чай, шампанское, ели бутерброды, читали телеграммы — все как следует. Под твоим портретом пели «Славу» после прочтения твоей телеграммы1. Меня все называли полу-Чеховой, полу-Книппер, смеялись. Устраивали китайские тосты: стучали ногами, руками по столу, били в ладоши и орали; выходило очень шумно. Был «настоящий» генерал (Желябужский) в орденах, в ленте красной2. Многие опоздали, т. к. до утра встречали Новый год. Говорят о новой парочке: А. И. Андреев и Халютина. Будто бы уже благословили. Посмотрим. У Грибунина тоже романчик с одной из учениц. Вот и посплетничала. Когда уже все почти разъехались, прибыла Мария Петровна. Я ей накануне вечером с Егором отправила майоликовый кувшинчик аляповатый, кустарной работы, но очень интересный, наполненный одними фиалками (ее любимые цветы), а она меня насмешила своим сюрпризом. «За то, что вы, говорит, потихоньку снимаетесь с моим мужем, я отмстила». Стеклянный брелок: с одной стороны моя голова и Станиславского, с другой — твоя и Лилиной. Эти комбинации устроены из группы «Чайки»3. Очень вышло остроумно, и хохоту было много. Ты бы ей написал письмецо.

Из театра все почти перекочевали к Лужскому на пирог. Опять ели, пили. Оттуда я проехала к маме, а потом домой.

Вчера репетировали «Столпы», вечером играли «Дядю Ваню». Я получила в уборной букет, знаешь от кого? От казанской Андреевской, помнишь в Аксенове? Она поручила сделать это одной классной даме, кот. здесь на съезде. И при этом ужасно милая карточка. Меня это тронуло. Отвечу ей. Я вообще получаю очень много писем и поздравлений, и на все надо отвечать.

Посылаю тебе карточку — очень уж хорош такс с кошками. Правда? От Сулержицкого получила длинное трогательное письмо. Знаешь, я на днях видела его во сне, будто я его от полиции прятала в тумбочку, а Горький меня хвалил за выдумку.

Сейчас заходила М. Г. Средина звать к себе 5-го янв. Бальмонт будет читать новые стихи. Посмотрю на него.

А теперь кончаю, чтоб письмо ушло еще сегодня. Кланяйся матери и Маше. От Маши наконец получила коротенькое письмецо.

Будь здоров, мой «Вишневый сад», целую крепко; а рассказ кончил или кончаешь? Отчего не пишешь? Милый ты мой!

Шнап очень мил. Только он породистый, а не помесь. Ты увидишь.

Целую твою милую славную голову, мой дусик.

Твоя Оля
662. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
3 янв. [1903 г. Ялта]

Здравствуй, актрисуля милая! Не беспокойся, мамане я послал телеграмму под Новый год1, я всем послал, даже Мейерхольду в Херсон2. Д-ра Махотина я не знаю или не помню. На даче будем жить, конечно, без Вишневского, иначе я съеду. Здоровье мое ничего себе, зубы починил, могу теперь все есть и все съесть. Ты пишешь, что в Ялте я не бываю хорош с тобой. Ей-ей, дусик, это тебе только кажется так; вероятно, оттого кажется, что в Ялте ты была больна. Я тебя одинаково везде люблю, и везде я одинаково твой.

Ну-с, это все были ответы на твои мысли в письме, теперь буду писать свое. От молодых получил телеграмму, в первых числах марта побываю у них на квартире, поздравлю. Оба они симпатичны очень, только мне почему-то жаль, что Володя женился. Ему бы надо было сначала укрепиться, стать на ноги; а то теперь, гляди, начнет толстеть. «Вишневый сад» я хотел сделать в трех длинных актах, но могу сделать и в четырех, мне все равно, ибо три или четыре акта — пьеса все равно будет одинакова.

В Москву едет доктор Алексин, будет у тебя. Недавно он участвовал в концерте в пользу андижанцев3, и рояль не играл, черные клавиши отказались служить, и он, Алексин, заподозрил г-жу Татаринову, что она-де что-то подложила в рояль из мести; произошла за кулисами перебранка. Татаринова заболела и лежит до сих пор с высокой температурой. Вот какие трррагедии мы переживаем!

Так ты постарайся нанять дачу, старушка моя, чтобы 10 марта я уже мог жить там. Буду сидеть один на даче и писать, будет приезжать ко мне моя актрисуля и оставаться у меня ночевать. Не так ли? Я буду писать, а по вечерам с актрисулей советоваться. Летом поедем куда-нибудь вместе, попутешествуем недельки две, а потом назад, на дачу.

Почетный билет на выставку получил4. Сегодня холодно, море волнуется. И в комнате моей не тепло. Когда увидишь Сашечку Средина, то поблагодари его за телеграмму, которую он прислал мне, и скажи, что ответ не послал, потому что я не знаю его адреса.

Целую тебя в спину, в оба бока и в грудь, обнимаю и вижу тебя во сне. Пиши, дуся, не ленись.

Твой муж А.
663*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
3-ье янв. вечер [1903 г. Москва]

Опять пишу тебе, дорогой мой Антон. Получила письмо твое. Зачем ты начал снова ходить к зубному врачу, если еще не совсем чувствуешь себя хорошо? Дусик, не делай этого. Неужели ты ходишь пешком? Не может быть. Ведь ездишь? Про погоду ничего не пишешь. Ты бы уж попросил Островского заняться аккуратнее с тобой и поскорее кончить эту возню. Он должен же понимать, что это утомляет тебя.

Ужасно рада, что полотенца тебе по вкусу, и спасибо за полотенечную нежность.

Играем «На дне». Смотрит Ленский. Сегодня был у меня известный дирижер Виноградский из Киева, он директор импер. музык. отд. там. Прислала его Крестовская из Петербурга. Он страшный поклонник нашего театра и твоей жены, говорит, что она первая актриса в России. Ведь врет? Крестовская прислала милое письмо мне и коробку конфект мне и Маше, передай это ей и поклон тоже. Виноградский их друг, товарищ ее мужа. Он пожилой, седой, но живой, говорит быстро, темпераментно, развеселый, увлекающийся. Завтра к его счастью идет вместо «Штокмана» «На дне», т. к. К. С. утомлен, а на сегодня я бы его не могла устроить. Все казенные места отданы, и директ. ложа тоже. Он объездил всю Европу и говорит, что такого театра, как наш, — нет нигде. Вспоминал каждую мою деталь в «Трех сестрах», а видел уже в прошлом году. Была Екат. Ник. Немирович, но не застала меня.

Была я на репетиции, но не репетировала, не дошли до меня.

6-го пойду смотреть «Монну Ванну» с Комиссаржевской.

Скажи Маше, что я получила приглашение на выставку к ним в мастерскую.

Ну, кончили 2-й акт, пора и мне кончать.

Обнимаю тебя, золото мое, нежный мой, чудесный человек. Будь здоров, береги себя, умоляю. Не кисни. Дай я тебя перекрещу и поцелую нежно.

Твоя собака
664**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
4-ое янв. [1903 г. Москва]

Здравствуй, дусик мой, золотой мой! Как твое самочувствие? Как настроение? Начал ли опять работать? Ходишь ли в сад? Я себе ясно не представляю сейчас — какой вид имеет сад? Есть ли солнце? Какие звуки кругом? Что на горах? Орет ли этот зверь где-то внизу? Помнишь? Как он изводил меня!

У нас потеплело — −5®.

Здесь письмо обрывается и продолжается уже в 3 ч. ночи; супруга твоя только что пришла от мамы, куда ездила после спектакля. Застала там молодое славное веселье: мамины ученицы, которых мама собрала, чтоб они пели всякую чепуху и забыли всякое ученье. Они все обожают маму; пели цыганские романсы, оперет. партии, дуэты с Володей, танцевали и веселились — приятно было смотреть. Я приехала уже к ужину, но они повторили для меня номера. Даже я пела и не посрамилась. Николаша говорил речи с душой и с запинкой, д. Карл всюду припутывал Толстого, чтоб задеть его, — словом, все как следует. Эля была очень веселая. Ученицы все хорошенькие, свеженькие, голоса как на подбор, и хором пели, а Володя solo. Расходились все веселые и счастливые. Что это я тебе пишу? Ведь неинтересно?

Читал, как меня Эфрос отделал в «Театр и искусство»?1 Он судит по первому спектаклю. Мне обидно, что он про холод пишет, когда я над этой Настей много слез пролила и перечувствовала ее. Я думаю, оттого не доходит трогательность до публики, что нет интимности в этой сцене; происходит под открытым небом, идет занавес — и с места в карьер начинаешь рассказ. Мне слишком мало времени, чтоб разогреться. А все-таки буду добиваться. Ведь раз я ее чувствовала, должна же я это передать публике. Не пойму тут чего-то. Или просто еще не владею сценой, может быть. Ленский меня очень хвалил, кажется, даже первым номером, и мне это приятно. Сегодня после 4-го акта — опять овации были.

Посылаю тебе, милый мой, письмо Пятницкого. Я вперед знаю, что ты на все это ответишь. Письмо перешли мне все-таки обратно. Почему-то я еще не получила «Мира Божьего». Неужели Батюшков не будет высылать?

К. Серг. завтра уезжает в Харьков. Брат его Юрий сильно захворал, чуть ли не нервный удар. Старший брат2 уехал в Андижан, где у них большие потери из-за землетрясения. Жена Юрия тоже больна и в Берлине. Мне очень жалко К. С. И репетиции теперь застрянут. Вводят нового Сатина3.

Целую тебя нежно, любовно, мысленно кладу голову в твою руку и засыпаю так. Дусик мой, нежный.

Твоя Оля.

Кланяйся матери и Маше.

665. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
5 янв. [1903 г. Ялта]

Актрисуля моя, я здоров вполне, лучше и не нужно, только скучно, очень скучно по двум причинам: погода очень плоха и жены нет. И писать не о чем в письмах, жизнь истощилась, ничто не интересно в этой Ялте.

Сейчас приехала m-me Бонье, рассказывает, как она поссорилась с О. М. Соловьевой. Приходил Шаповалов (архитектор), приехал Лазаревский — одним словом, общество самое веселое.

Мы теперь пьем белое вино из Феодосии. Такого вина я привезу, чтоб было что пить нам на даче. Привезу сразу бутылок двадцать. Лона тебе удастся, я это чувствую, только не меняй голоса. Стриженая, с палкой, это очень хорошо.

Храни тебя Господь, мою родную. Целую тебя и обнимаю. Без тебя я не могу, имей это в виду.

Твой А.
666*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
6-ое янв. 1903 г., 2 ч. ночи [Москва]

Я, дусик, в разгоне вчера и сегодня. Ты не сердишься на меня? Когда ты со мной, когда я чувствую твое обаяние, мне никуда не хочется.

Вчера мне было тоскливо, скучно и неприятно на душе. Просидев даром на репетиции, пришла домой не в духе. Сели обедать — приехала Мария Петровна, кушала с нами, болтала. Когда ушла она с Ал. Леон., я ни за что не могла приняться.

Села попеть и разревелась. Решила, что надо уйти из дома, и удрала к Ольге Михаил. К 9 час. поехала к Якунчиковой. Вишневский еще днем спрашивал ее по телефону, будет ли она дома. Сидела в ее интересном белом кабинете, болтала, много говорили о тебе. Она восторгается тобой, говорила мне, что я счастливая, потому что ты меня любишь. Мечтала о том, как мы с тобой приедем к ней летом, и она покажет тебе своих баб1. Сплетничали немного, судачили. Была там симпатичная художница Нат. Яковл. Давыдова. Мария Фед. рассказывала, какой у Васнецова2 был спектакль: его дети играли «Слово о полку Игореве». Показывала работы своих баб. Она очень изящная женщина и смешная немножко. Мне нравится. Она так аппетитно хохочет. Сегодня я встала поздно, заехала за Николашей, чтобы отправиться на выставку картин в мастерской Хотяинцевой. Выставка мне очень понравилась. Скажи Маше, что очень хороши вещи Сабашниковой, Денисова, Егорова и одна штучка Глаголевой. Это мое мнение, но, кажется, и мнение большинства. Понравились маленьк. картины Средина. У Сабашниковой много изящного, нежного и чистого. У Егорова сочно, у Денисова — оригинально. До меня был Коровин, и я горжусь, что мне почти все то понравилось, что и ему. При мне был Суриков. Хотяинцева была в интересном зеленом халатике своего изделия; она и Званцева все любезно показывали. Званцева едет на юг, в Ялту, и мечтает писать твой портрет. Из мастерской я поехала к старичкам Ясинским (нотариус), кот. меня с детства знают. Потом ездила к Зинаиде Морозовой, но не застала ее дома. Приехала домой, отдохнула и в 6 ч. отправилась к М. П. Алексеевой обедать, а после обеда с ней и с Вишневск. поехали на «Монну Ванну» в «Аквариум». О спектакле напишу завтра, а то уже поздно, а завтра в 12 ч. надо быть на репетиции. После спектакля закусывали в «Эрмитаже»: Лужские, Map. Петр., Вишневский, Стахович и я. Все шлют тебе привет и любят тебя. Я тебя люблю, как никого, стою перед тобой на коленях и смотрю долго, долго на тебя, а потом целую с чувством.

Твоя Оля
667. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
7 янв. 1903 [Ялта]

Актрисуля, собака моя милая, Фомка, здравствуй! Дела мои хороши, ничего себе, только, представь, на правом боку мушка, и доктор велел положить дня на три компресс. Это у меня небольшой плевритик. Сплю я прекрасно, ем великолепно, настроение хорошее, а болезнь, о которой я пишу, пустая. Не беспокойся, Фомка.

Ты все ездишь в кондитерские и на сахарные заводы, а я все праздники нигде не был, сижу дома и ем хрен. О том, как я встречал Новый год, уже было писано тебе. Никак не встречал. В пироге досталось счастье мне с тобой.

Сегодня получил из вашего театра список пьес, предполагаемых к постановке. Есть, между прочим, «На всякого мудреца довольно простоты» Островского. Мне кажется, эта пьеса у вас совсем не ко двору. Ведь это русифицированный «Тартюф», это крымское бордо. Уж если ставить что, так «Тартюфа», или не ставить ни той, ни другой пьесы. Вот ты порылась бы: не найдется ли чего-нибудь у Виктора Гюго? Для праздничных спектаклей? Хорошо бы также «Женитьбу» Гоголя поставить. Можно ее очаровательно поставить.

Если Халютина выходит за Андреева, то я поздравляю ее, но не особенно. Андреев пустой парень. С тех пор, как я стал немцем, т. е. твоим мужем, свадьбы в Художеств. театре стали обычны. Значит, легкая у нас с тобой рука.

Дуся моя родная, я не получаю «Новостей дня». Похлопочи-ка у Эфроса. Что за свинство, каждый январь приходится напоминать ему. Не забудь же, родная, напомни, внуши Эфросу, что так-де нехорошо.

Щиплю тебя за шею, щекочу, балуюсь, обнимаю сорок раз и целую в грудку. Ах, собака, собака, если б ты знала! Если б ты знала, как я скучаю по тебе, как мне недостает тебя. Если б ты знала!

Твой А.
668. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
7-ое янв. [1903 г. Москва]
Театр. "На дне"

Пишу здесь, а то приду домой и завалюсь спать, дорогой мой. Я всю ночь не спала. Сердце прыгало, кошмарно было. Я легла в кабинете, т. к. рядом у соседей был пир горой и орали неистово. Во сне, кот. длился не более Ґ ч., я все видела Ермолову, окруженную цветами.

Мне гадко на душе эти дни, ужасно беспокойно, сомнение во всем. И ничего не понимаю. Просто хоть беги куда-нибудь. Все мне не мило. Ну, да об этом нечего.

Поговорю о спектакле. Я с М. Петр., конечно, опоздали и, пока пробирались на места, выслушали много дерзостей. Было смешно. До выхода Комиссарж. было ужасно: разговаривали на сцене какие-то скучные мужчины в трико и в шаблонных средневеков. костюмах, завывали, шептали, но толку никакого. По всей пьесе это был сплошной ужас, и они возбуждали смех1.

Комиссарж. — никакая Монна Ванна. Странное соединение какой-то будничной современной простоты и напыщенных фраз и жестов. В мантии она, кроме того, выглядела ужасно — точно летучая мышь: масса складок, тела не чувствовалось, красоты не было, руки старые, шея тоже. Вся пьеса прошла у меня мимо уха. Моменты были хорошие, и вообще чувствую, что это хорошая артистка, и чувствую какая. Ей нельзя играть костюмных ролей. Она, по-видимому, сама была очень недовольна и, вероятно, сильно страдала. Публика была отличная; постановка — никакая, прямо срам. Вызывали плохо. Наших было много в театре, и публике было развлечение в антрактах. Была Ермолова, кот. меня как-то особенно пленила, т.ч. я ей почти в любви объяснялась.

Видела и разговаривала с Шаховским (бывш. цензор), с Ильинским2, с Коновицерами etc.

Антракты были длинные. Влад. Ив. злился, что публика как баранье стадо ринулась на этот спектакль, хотя все знали, что будет плохо.

Ужинали мы в «Эрмитаже», легко, славно, Стахович угощал. Ели устриц, икру, салат, ньёки, рыбку нежную жареную, жарен, устрицы. Передавали впечатления, комиковали.

А мне хочется понежничать с тобой, приласкаться, хочется, чтоб ты меня успокоил, дал бы силы, крепости, когда я такая растрепанная. Я счастлива, что ты здоров и что с зубами покончил. Ты красивый такой же? И так же меня любишь? Мне кажется, что я уже давно в разлуке с тобой. Целую тебя и ласкаю нежно. Я поганая стала, и не пойму даже какая. Будь здоров, дусик, пиши.

Твоя собака.

Скажи Маше, что я ее целую. Когда она приедет?

669. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
8 янв. [1903 г. Ялта]

Милая Фомка, сегодня «Новости дня» пришли, не беспокойся, ничего не говори Эфросу. Здоровье мое прекрасно; согревающий компресс на мне, но треска в правом боку уже не слышу. Не беспокойся, мой дусик, все благополучно. С зубами я уже кончил, как и писал тебе. Про погоду тоже писал; она у нас скверная.

Маша выезжает 11 янв. Значит, в Москве будет 13-го. Вчера m-me Татаринова прислала мне цветущий amaryllis. M-me Бонье поссорилась с Ольгой Михайловной, жестоко поссорились. А больше никаких новостей нет.

Когда увидишь Горького, то поблагодари его от моего имени, что во 2-м акте его пьесы тебе нечего делать и что ты поэтому имеешь время писать мне письма. Я твои письма, как это ни покажется тебе странным, не читаю, а глотаю. В каждой строчке, в каждой букве я чувствую свою актрисулю.

Все эти дни убирал и укладывал прошлогодние письма.

Ну, мордуся, обнимаю тебя и целую в лобик, в шею, в спину и в грудочку. Береги свое здоровье, не мытарься очень. Когда можно, лежи. Не ешь твердого, не ешь всякого мусора, вроде орехов.

Христос с тобой.

Твой А.
670**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
8-ое янв. [1903 г. Москва]

Здравствуй, милый мой! Мне надоело жить без тебя. Проклятая жизнь. Мне хочется негодовать и шуметь. Хочется, чтоб кто-нибудь научил, как надо жить. Ты, конечно, будешь смеяться. Ты не любишь, когда я так говорю.

Я хожу злющая. Сегодня мне к тому же нездоровится. Надоели Машки и Ксении. Будущую зиму буду жить в номере, чтоб не торчали на носу какие-то прислуживающие души. Мне все кажется, что я мало вникаю в их жизнь, мало говорю с ними как с людьми, т. е. это не кажется, а это есть. Происходит оттого, что нет времени, да и не хочется; а все-таки неловко, и от этого я еще суше делаюсь с ними. Ну, чего я о дрязгах расписалась!

Во время 2-го акта «На дне» я перечитывала «Юлия Цезаря»1, и представь — мне ужасно нравится. Мне просто приятно было читать Шекспира. Сегодня я была еще раз на выставке 36-ти. Посиживала там и сидела бы долго, хоть каждый день, и это было бы для меня отдыхом! Выставка славная. Больших полотен нет, все больше этюды. Время уж такое. Мне нравятся: А. Васнецова — Озеро, эскизы на темы из Пушкина, Старая Москва и этюды. В. Васнецова: Иоанн Грозный, акварели из «Снегурочки». Архипова: Прачки, Осень и этюды. Да, впрочем, что же я перечисляю, — по газетам ты все будешь приблизительно знать. Много приятного, но особенного ничего. Бурджалов, кот. был тоже там с Бутовой, возмущался благородно, что художники так мало видят в жизни, так мало фантазируют. Я люблю, когда он благородно возмущается. Смешно, но славно. Видела Переплетчикова (его много картин), П. Кожевникова, Бориса Алексеева с супругой. Спрашивал про тебя, вспоминал грозу в купальне.

Пришла домой, надела халат, легла и читала роль. До выставки ездила еще к маме с Шнапом, кот. метался по саням, а на обрати, пути сидел умником. С Тапкой они изволили любезничать и ухаживать, но она их тяпала. Мама нездорова и ужасно хандрит, лица на ней нет. Она начинает меня сильно беспокоить. Нервы ее в ужасном состоянии; я знаю это от Зины и от Николаши, при мне мама сдержанная и не жалуется никогда. А у нее много неприятностей, и денежные затруднения кроме того. На будущую зиму я сокращусь и буду давать маме из своего жалованья, сколько смогу, чтоб она меньше работала. Так нельзя работать, как она. Никто так не работает в ее годы.

Все что-то невесело стало кругом. Жена Качалова заявила Влад. Ив., что она уходит из театра. Интересно, чем это кончится и как поступит Качалов. Терять его нельзя, а она требует ролей.

Вчера был ужасный спектакль. Актерчики почти все пьяненькие, Судьбинин играл с одной репетиции2. Тон спустили. Сегодня было приличнее гораздо. Приехал Конст. Серг. Завтра проходим 1-ый и 2-ой акты «Столпов». Я за это время и к роли охладела, вся расклеилась.

О даче везде распускаю слух и собираю сведения. Есть в Малаховке дача покойного Корсакова, чудесно устроенная и для зимнего житья. Есть верстах в семи от Москвы имение Шелапутина с дачами, на берегу Москвы. Обещали разузнать. Напишу.

Скажи Маше, что Николаша в восторге от их выставки. Николаша тоже болен бедный, истерзанный, разбитый, страдает. Зачем живут люди, о Господи!

Ну, я на тебя тоску эдак нагоню. Прости, дусик; лучше бы не писать тебе, правда? Раз у меня полоса такая.

Что за рассказ «Невеста»? Ты его пишешь или написал? Я ничего ровно не знаю. Ты от меня скрываешь. Ведь ты же знаешь, что я молчу обо всем.

Будь здоров, милый, кушай и спи хорошенько. Бог даст — скоро увидимся и заживем. Целую тебя крепко и обнимаю.

Твоя Оля
671**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
9-ое янв. [1903 г. Москва]

Я сегодня не играю, дусик милый, и сижу дома. Была только на репетиции. Первый акт у меня выйдет, второй еще не чувствую. Все были вялые, скучные, и Влад. Ив. раскостил всех, всем влетело. Теперь подтянутся. К. С. какой-то недоумевающий. Не могу сказать, чтоб у кого-нибудь шло ярко и интересно. Положим, закисли за последнее время. Репетировали не на сцене, а это мешает.

Родной мой, как я рада, что ты в духе и в добром здоровье! Шлю тебе самые нежные ласки и поцелуи и слова. Меня интригует эта дача, где мы с тобой будем жить. Какая она, где она? А ведь найдется. И будем там жить тихо и мирно. Милый ты мой поэт. Ты будешь писать, если захочешь, а я тебя буду беречь и лелеять, и ты забудешь свою одинокую зиму. Да?

Итак, m-me Бонье поссорилась с Соловьевой? Интересно должно быть было!

Все почему-то хвалят погоду, а ты все пишешь, что плохая. Так белое вино вкусное? Привези, дусик.

Сегодня утром была у меня, как сама говорит, старая твоя знакомая — Пушкарева, сестра редактора «Света и тени»1. Ужасно жалкая старушонка, несчастная, нервная, в стесненном материальном положении. У нее, видишь ли, есть драма в 5 актах и 7 картинах (!) из боярского быта. Рассохин и еще кто-то обещались устроить, и все вот не выходит, по ее словам, из-за недостатка протекции. Так ее жалко было. Она убеждена детски, что все зависит от протекции. Просила прочесть драму и помочь ей, так жалостно просила! Чтоб ты замолвил словечко, и это откроет ей рай, как она говорит. Что же можно ей сделать? Устроить эту пьесу в провинцию — единственно, что возможно. Она получает пенсии 22 р. и 10 р. дает ей какая-то дама; живет она в Братолюб. общ. Я дала ей обещание написать тебе о ней, что и исполняю. Не хочешь ли, пришлю и драму. Что, открещиваешься?

Была потом дама из Общ. народн. развлечений напомнить о Гаршинском вечере, в кот. я должна участвовать и кот. переносится на 15 янв. Я, к счастью, занята в «Дне». Днем были у меня два студента-андижанца, устраивают литерат. вечер в пользу пострадавших и, значит, просят содействия. Мы хотим прочесть два акта «На дне» и, если приедет Горький, прихватить и его. Студенты славные. Вишневский дал им мысль пригласить Дорошевича. Потом пришла М. Малкиель, сидела долго и говорила много. Пришла бабушка, и вот они вдвоем говорили и о выставке, и о Брюсове, и о кружке, говорили громко. Я ушами хлопала. Пришел Влад. Ив. Поболтали, поговорили с ним и о роли, и о театре, и о многом. Я буду каждое утро до репетиции ходить в театр и там заниматься, в фойе или в чайной. Мне там работается. Влад. Ив. спрашивает, почему я мало делаю дома. Я, правда, дома не работаю, только лежу с ролью и думаю. Мне негде ходить и громко говорить, а в театре я не стесняюсь — и шагаю и ору. Постараюсь это исполнить.

Завтра обедает у меня Ольга Мих. с супругом. Я, милый, начиная с завтрашнего дня, играю, кажется, без перерыва 10 раз. Славно?

Вишневский говорит, что у нас в банке уже 75 000. Влад. Ив. хлопочет о прибавке артистам. Чтоб Качалов и Москвин получали по 3 000 р., я 3 600 р. и, чтоб не было гвалта, также и Андреева, чтоб Лужский получал столько же, сколько Вишневский. С Качаловой он говорил, но еще ни на чем не порешили2. Она будто сказала, что муж ее все равно останется у нас. Вот тебе новости. А затем, покойной ночи, спи крепко, чувствуй себя хорошо и думай о даче. Целую и обнимаю и крещу тебя, родной мой. Мыши ловятся в мышеловку. Ждем клоповника. Целую тебя.

Твоя Оля
672. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
9 янв. 1903 [Ялта]

Милая собака, сегодня вечером, с разрешения г. доктора, снимаю компресс. Стало быть, выздоровел и больше писать тебе о своем здоровье не буду. То животное, которое так мерзко кричит, о котором ты спрашиваешь в письме, есть птица; сия птица жива, но почему-то в эту зиму она кричит несравненно реже.

Неустоечной записи у меня нет, но это не значит, что ее нет у Маркса. Помнится, что я не подписывал ее, но, быть может, память обманывает меня. У Сергеенко была доверенность. Далее: Грузенберг просит выслать копию с письма моего. О каком письме моем идет речь?

Мне кажется, что если я теперь напишу Марксу, то он согласится возвратить мне мои сочинения в 1904 г., 1-го января, за 75000. Но ведь мои сочинения уже опошлены «Нивой», как товар, и не стоят этих денег, по крайней мере не будут стоить еще лет десять, пока не сгниют премии «Нивы» за 1903 г.1. Увидишься с Горьким, поговори с ним, он согласится. А Грузенбергу я не верю, да и как-то не литературно прицепиться вдруг к ошибке или недосмотру Маркса и, воспользовавшись, повернуть дело «юридически». Да и не надо все-таки забывать, что, когда зашла речь о продаже Марксу моих сочинений, то у меня не было гроша медного, я был должен Суворину, издавался при этом премерзко, а главное, собирался умирать и хотел привести свои дела хотя бы в кое-какой порядок. Впрочем, время не ушло и не скоро еще уйдет, нужно обсудить все как следует, а для сего недурно бы повидаться с Пятницким в марте или апреле (когда я буду в Москве), о чем и напиши ему.

Послезавтра Маша уезжает. После нее станет совсем скучно.

Целую свою замухрышку и обнимаю. Давно уже не писал ничего, все похварывал, завтра опять засяду. Получил письмо от Немировича.

Твой А.

Я тебя люблю? Как ты думаешь?

673**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
10-ое янв. [1903 г. Москва]

Дуся моя милая, bonjour! Сегодня был Алексин и не застал меня дома; передал мне пакетик от Маши, где я нашла рубашку ее работы. Хотела ей сегодня написать, но решила, что письмо мое уже не застанет ее, хотя не знаю, когда она приедет. Если она еще не уехала, скажи ей, что я крепко ее целую за ее память.

Был сегодня Винокуров-Чигорин. Пил чай, с восторгом говорил о нашем театре, о «На дне». 12-го пристрою его на «Три сестры». В Петербурге идет «На дне». Давыдов — Лука, Варламов — Бубнов, Юрьев — Барон, Савина — Настя. Винокуров говорит, что в Петербурге не ждут хорошего после нашей постановки. Ставит Санин1.

Я прочла вчера на ночь «Болото» Куприна, и мне понравилось. «Мира Божьего» Батюшков, верно, не будет высылать — жаль. Придется выписать. Нет-нет да прочтешь чего-ниб. свеженького. Как мне хочется впечатлений новых — если б ты знал! Чувствуешь, что кругом много всего, и интересного, а вот не видишь ничего. У меня как-то душа сохнет, а хочется, чтоб она стала масляная.

Сегодня твоя знакомая Пушкарева прислала мне свою драму: «Роковая встреча». Если бы ее пристроить в Народный дом! Помочь бы старухе.

Обедали у меня Андреевы и пили чай вместе с Винокуровым. Потом я пошла играть.

Были еще студенты, просили участвовать, но я отказалась.

В театре была Зинаида Сергеевна и в восторге от «Дна». Была Горева, Вельская, жена Южина, 3-ий акт стали что-то плохо принимать. Не знаю отчего.

Как поживает «Вишневый сад»? Скоро ли он начнет цвести?

Антончик, правда, мои письма стали сухие? Да или нет? Как чудесно мы опять встретимся! Как будет тепло, хорошо! Ты чувствуешь, дусик? А странно наша жизнь складывается, правда?

Тепло ли тебе, все ли в порядке у тебя? Напиши. Хорошо ли ты кушаешь? Золото мое. Целую тебя за ушком и покусываю нежно и болтаю чепуху. Прижми меня покрепче к себе и поцелуй — хочешь?

Твоя Оля
674. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
11 янв. [1903 г. Ялта]

Актрисуля, дуся, сегодня я написал Батюшкову, чтобы высылали тебе в Москву «Мир Божий». Я написал ему, что мне «М. Б.» в Ялте не нужен, ибо женская гимназия получает и снабжает меня им. Сегодня уехала Маша, и вот перед обедом задул сильный ветер. Скажи ей, чтобы она написала мне, не качало ли ее. Вообще пусть напишет, как ехала до Москвы.

Когда приеду в Москву, то непременно побываю у Якунчиковой. Она мне нравится, хотя видел я ее очень мало. Дуся, за праздники все у меня переболталось в голове, так как был нездоров и ничего не делал. Теперь приходится опять начинать все сначала. Горе мое гореванское. Ну, да ничего.

Пусть твой муж поболтается еще годика два, а потом он опять засядет и напишет, к ужасу Маркса, томов пятнадцать.

Выписываю из Синопа много цветов, чтобы посадить их в саду. Это от нечего делать и от скуки. Собаки моей нет, надо хоть цветами заниматься.

Сегодня наконец прочел стихотворение Скитальца, то самое, из-за которого закрыт «Курьер»1. Про это стихотворение можно сказать только одно, а именно, что оно плохо, а почему его так испугались, никак не пойму. Говорят, что цензора на гауптвахту посадили? За что? Не понимаю. Все, надо полагать, в трусости.

Пусть Маша расскажет тебе, как у нас был с визитом некий Тарнани.

Это уже второе письмо, кажется, я посылаю тебе с кляксами. Прости своего нечистоплотного мужа.

Когда пойдет «Консул Берник»?2 Хорош ли в Бернике Станиславский? А что моя жена хороша, великолепна, в этом я не сомневаюсь. Из тебя, бабуня, выйдет года через два-три актриса самая настоящая, я тобой уже горжусь и радуюсь за тебя. Благословляю тебя, бабуня, перевертываю несколько раз в воздухе, целую в спину, похлопываю, подбрасываю, ловлю и, крепко сжав в объятиях, целую. Вспоминай своего мужа.

Твой А.
675**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
11-ое янв. [1903 г. Москва]

Дорогой мой, ты меня, верно, надуваешь и скрываешь свое нездоровье? Умоляю тебя, не делай этого. Я не кукла и все понимаю, а если ты это делаешь для моего спокойствия, то ошибаешься. Я вечно буду беспокоиться и думать, что от меня скрывают. Напиши мне все подробно, когда ты захворал. Ведь третьего дня, т. е. 9-го, было письмо, что ты здоров совершенно. Это ужасно, если ты будешь мучить меня и скрывать.

Сегодня в театре была Комиссаржевская, К. С. приводил ее ко мне в уборную. Она была в ярко-красном платье. Болтали о незначительном. Велела очень кланяться тебе.

Мама лежит в инфлуэнце третий день и не давала мне знать, чтоб я не беспокоилась. Я была у нее. Она лежит и все плачет, убитая какая-то. Мне так больно видеть ее такою, ее, всегда энергичную, крепкую. После обеда заехала навестить Володю с Элей и там узнала о маме. Я по Володьке соскучилась. Его не видела. Эля говорит, что они мало видят друг друга. Он — по делам и в Филармонии, она — в мастерской. Я еще не уловлю их тона, не пойму что-то. Завтра утром побегу опять к маме.

Морили клопов сегодня, и вся квартира воняет скипидаром, лаком каким-то. Стоит это 10 р. — ужасно дорого, я торговалась, но ничего не вышло. Решила дать, чтоб избавиться от этой гадости.

Сегодня после «Дна» меня ждут на двух вечерах — у Морозова и у Малкиель, но я никуда не поехала. У Морозова детский спектакль и затем чуть ли не бал для взрослых.

Эфросу я написала и, кроме того, видела его у нас в театре. Он говорит, что газета высылается с 1-го янв.1.

На днях поеду с Симовым смотреть его дом в Иванькове. Там, говорят, очень здоровая местность. Может, что найду.

Ну, дусик, выздоравливай скорее и пиши мне всю правду, ведь я жена твоя. Целую тебя и обнимаю тепленько и гляжу в глаза твои. Разве я Фомка?

Твоя собака
676. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[12 января 1903 г. Москва]

Телеграфируй подробно здоровье немедленно. Оля

677**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
12-ое янв. [1903 г. Москва]

Как ты себя чувствуешь, дорогой мой? Не сердись на этот вопрос. Я все думаю о тебе. Как ты, что ты? И ужасно мне стыдно за себя делается.

Сыграли «Три сестры». Мне очень игралось в 3-м акте, и 4-й я чувствовала сильно, и плакала.

После 2-го акта приходил Винокуров в восторге, говорит, что ему нравится больше, чем «На дне». Завтра он едет и увидит тебя.

Сегодня как встала — пошла к маме опять. Она на ногах, т. е. сидит в кресле. Все думает о Володе, страдает, что Володя окружен бартельсовской буржуазной кликой, что maman во все нос сует и распоряжается, как у себя дома. Не позволяет прислуге давать книги читать, а Володя дает, потому что она бедная одна целый день. Эля тоже чувствует, что это все не ее точно. Мне очень хочется поговорить по душам с Элей. Я чувствую, что это надо, и скоро устрою это.

Днем репетировали 4-й акт с народом, возня была большая. У меня обедала Савицкая. У них разгром, они переезжают.

Ко мне очень пристает сестра Маклакова, очень миленькая барышня: просит отчаянно, чтоб ты на клочке бумаги написал бы что-нибудь, ну хоть фразу, и подписался бы. Сделай ты, пожалуйста, это. Ведь не трудно тебе, дусик? Она очень славная, право, живая такая. Сделаешь, милый?

Ах, Антончик, когда мы будем вместе!? Как мне противны стены нашей квартиры! Как надоело приходить в пустой дом. Никто не взглянет, не поцелует, а я делаюсь жесткая без ласки, гадкая.

Как мамаша поживает, что поделывает? Всё, небось, двери запирает? Кланяйся ей от меня, и умоляю, чтоб она не сердилась на меня за то, что не пишу. Я ведь и тебе по ночам пишу.

Дусик, ты пишешь рассказ или нет? Скажи мне. Для меня непонятно, что ты делаешь целый день. Тебе никогда не хочется написать мне о том, чем ты занят, что надумываешь, что пишешь? Я бы тебя так близко чувствовала! Не хочется, никогда?

Ну, я ложусь, почитаю и засну. Электричество потухло. Кругом тихо, шелестят мыши. У меня неполно на душе. Целую тебя, моего дорогого. Я плачу.

Твоя Оля
678*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
13-ое янв. [1903 г. Москва]

Дорогой мой Антончик, посылаю тебе к именинам сладенького, и бумажничек, чтоб деньги водились, и свою физию вкладываю, если она тебе счастье может принести. Бумажник посылаю простой, но хороший, очень удобный внутри, а модные не такие удобные, пригодны для легкомысленной молодежи, вроде румяного доктора, правда.

Поздравляю тебя, дусик, со днем Ангела, целую крепко, внушительно, и на ухо шепчу всевозможные благие пожелания, а главное поскорее увидеть свою беспутную жену. Пришел Винокуров, спешу кончать. Вишневский посылает тебе коробок с колбасой или с чем-то еще.

Ну, до завтра, дусик, милый мой, родной мой. Обнимаю тебя крепко, прижимаю к груди и целую тебя.

Телеграммы ответной еще не было и письма вчера не было.

Твоя Оля
679. А. П. Чехов — О. Л. Книппер

Телеграмма

[13 января 1903 г. Ялта]

Все благополучно. Антонио

680. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
13 янв. [1903 г. Ялта]

Оля, моя милая. 11 числа утром, когда уехала Маша, я почувствовал себя неважно; болела грудь, тошнило, 38®. И вчера было то же самое. Спал хорошо, хотя и беспокоили боли. Был Альтшуллер, пришлось опять облачаться в согревающий компресс (он у меня громадный). Сегодня утром было уже 37, я чувствую слабость, сейчас поставлю мушку, но все же я имел право телеграфировать тебе сегодня, что все благополучно. Теперь все хорошо, пошло на поправку, завтра я опять буду совсем здоров. Я от тебя ничего не скрываю, пойми ты это и не беспокой себя телеграммами. Если бы что случилось не только серьезное, но даже похожее на серьезное, то первый человек, которому бы я сообщил это, была бы ты.

Ты не в духе? Брось, дуся. Перемелется, мука будет.

Сегодня земля покрыта снегом, туманно, не весело. Мне грустно, что у меня столько времени ушло без работы и что, по-видимому, я уже не работник. Сидеть в кресле, с компрессом и киснуть не очень-то весело. Ты меня разлюбишь, дусик? Во вчерашнем письме ты писала, что ты подурнела. Не все ли равно! Если бы у тебя журавлиный нос вырос, то и тогда бы я тебя любил.

Обнимаю мою родную, мою хорошую таксу, целую и опять обнимаю. Пиши!!

Твой А.
681**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
13-ое янв. [1903 г. Москва]
2-й акт "На дне"

Сегодня ты получишь два письма, дусик мой ненаглядный. Ты рад? Мне вдруг показалось, — оттого я пишу сухо, что думаю, что тебе все должно быть известно в моей жизни. Упрекаю себя за то, что не умею писать смешно, остроумно. Правда, не умею?

Сейчас на меня очень разобиделась Мария Федоровна: принесли портреты Станисл. и Влад. Ивановича, увеличенные с карточки сепией. Ужасно плохо, и я сказала, что вешать их никак нельзя. А они уже в рамах. Чего же тут обижаться? Она же должна понять, что раз не удались, то и нельзя вешать. Что же делать?

Начала письмо во 2-м акте, а кончаю в 3-м. Рассказала про Гастошу1.

Приехала Маша. Я ее видела всего несколько минут — должна была идти в театр и то еле-еле успела. Маша говорит, что ты выглядишь хорошо, веселый. Слава Богу. После театра поговорю с ней. Хотела поехать на вокзал, но была очень уставши. Пришла поздно с репетиции, обедала уже в шестом часу, а поезд приходит в 6 час. После спектакля поболтаю с Машей.

Получила телеграмму. Получила два письма утром. Буду их смаковать в постели. А то читала в присутствии Винокурова перед уходом на репетицию.

Говорят, что я вчера очень хорошо играла Машу, особливо третий акт. Я это сама чувствовала. Не умею тебе сказать, как я счастлива, когда чувствую успех в старых ролях. И знаешь, они мне не надоедают. Мне всегда хочется вложить в них что-то новое.

Батюшков прислал свою статью о «На дне»2. Я еще не прочла. Я подписалась на «Studio»3. Это мой подарок на Рождество Маше. Ведь ей будет приятно? Я ей буду переводить с английского. И мне практика.

Когда мы увидимся? Дорогой мой, милый! Когда, когда? Ты часто думаешь о лете, о мифической даче?

Надо кончать, сейчас будет убийство Костылева, и потащили обваренную Наташу.

Спи покойно, люби меня. Авось из этого что-нибудь выйдет. Целую тебя крепко тысячу раз, душу в объятиях, чтоб ребра трещали. Ты ведь знаешь мои нежности?

Твоя Оля
682. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
14 янв. [1903 г. Ялта]

Актрисуля, Пушкарева ненормальна, имей это в виду. Со своей пьесой приходила она ко мне лет 20 назад, даже раньше. Это сестра поэта Пушкарева, поэта и драматурга; ее дразнили Вандой. Пьесы не читай, а вели Ксении или кухонной Маше возвратить ее авторше, когда она придет. Иначе достанется тебе от оной. Я получил от нее письмо, кстати сказать.

У нас снег. Ты пишешь, что я один только браню здешнюю погоду. А разве кто хвалит? Кто сей человек? Получил от Куприна письмо: у него родилась дочь. Мотай это на ус. Получил письмо от Суворина, ответ на нотацию, которую я написал ему1; пишет, что житья нет от сына. Получаю газету «Гражданин»; в последнем номере Горький именуется неврастеником, и успех пьесы объясняется неврастенией. Вот уж от кого даже не пахнет неврастенией! Горькому после успеха придется выдержать или выдерживать в течение долгого времени напор ненависти и зависти. Он начал с успехов — это не прощается на сем свете.

У Татариновой воспаление легкого.

Ну, Господь с тобой. Будь здорова, жена моя хорошая, не волнуйся, не хандри, не ссорься ни с кем, вспоминай иногда своего супруга. Целую тебя в плечи.

Твой А.
683. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
15-ое янв. [1903 г. Москва]

Вчера взяла почт. бумагу в театр, но не писала тебе, дорогой мой, — очень уж болела голова, и я дремала весь 2-й акт и середину 3-го. Так трудно было играть в парике, голова стянута. Гадость.

Ночью долго не засыпала, плакала, все мрачные мысли лезли в голову. Так, в сутолоке, живешь, и как будто все как следует, и вдруг все с необыкновенною ясностью вырисовывается, вся нелепица жизни. Мне вдруг так стало стыдно, что я зовусь твоей женой. Какая я тебе жена? Ты один, тоскуешь, скучаешь… Ну, ты не любишь, когда я говорю на эту тему. А как много мне нужно говорить с тобой! Я не могу — жить и все в себе носить. Мне нужно высказаться, иногда и глупостей наболтать, чепуху сказать, и все-таки легче. Ты это понимаешь или нет? Ты ведь совсем другой. Ты никогда не скажешь, не намекнешь, что у тебя на душе, а мне иногда так хочется, чтоб ты близко, близко поговорил со мной, как ни с одним человеком не говорил. Я тогда почувствую себя близкой к тебе совсем. Я вот пишу, и мне кажется, ты не понимаешь, о чем я говорю. Правда? Т. е. находишь ненужным.

Это хорошо, что ты возишься с цветами, я люблю, это к тебе идет, дусик. Я люблю твою фигуру в саду, с ножницами.

Маша поправилась в Ялте, отдохнула, пополнела. Как ей, верно, не хотелось ехать в Москву!

Что у меня впереди, ничего не знаю! Когда я тебя увижу?! Я сильно начинаю седеть. Весь затылок серебрится.

В среду еду с Москвиным на розвальнях к их тетке в Серебряный бор — час езды. Она там зимует: на берегу Москвы, в сосновом лесу. Посмотрю, нет ли там чего. Ты не раздумал насчет дачи?

В театре был Карабчевский, был у меня, сидел. Говорит, что пьесы нет, т. е. «На дне», а есть хорошая игра. Не то что Чехов, говорит. Поднес Андреевой и мне чудные корзины цветов после 3-го акта. Смешно, верно, было смотреть на наши ночлежные фигуры рядом с цветами. Шубинский смотрел тоже1.

Сегодня утром я была в бане и до спектакля не выходила, сидела дома, разбирала шкаф, ревела, учила роль, но довольно лениво. Мне очень тоскливо на душе.

Попроси у Татариновой снимок с Аутского дома и пришли мне. Не забудешь? Целую тебя, моего дорогого, необыкновенного, обнимаю нежно. Какая у нас будет встреча?!

Твоя собака 684. A. П. Чехов -- О. Л. Книппер
16 янв. [1903 г. Ялта]

Бабуня, ты клевещешь, я никогда не лгал тебе насчет здоровья, ничего не скрывал и боюсь даже, что иной раз и преувеличивал. Вот опять пишу отчет. При Маше у меня болел бок, был плеврит, небольшой и, по-видимому, сухой; компресс, мушка и проч., стало хорошо. Но 11 янв., в день отъезда Маши, я почувствовал себя неважно: боль в правом боку, тошнота, температура 38®. Оказалось, что у меня плеврит, небольшой выпот с правой стороны. Опять мушка, порошки и проч. и проч. Сегодня температура нормальна, но бок побаливает; эксудат еще есть, но, по словам Альтшуллера, уже всасывается, один пустяк остался. Чувствую себя гораздо бодрее и уже охотно сижу за столом. И аппетит есть. Опять-таки повторяю, что от тебя я ничего не скрывал никогда и скрывать не намерен.

Их назвали в Москве «подмаксимами». Между ними есть субъект, в подражание Горькому называющий себя «Скиталец». Как и Горький, он одевается в косоворотку и длинные голенища, носит сверх того декадентский пояс и золотое пенсне. Недавно, на каком-то благотворительном вечере, он прочел стихи, призывая бить по головам состоятельных людей. Призыв этот, кажется, не имел реального успеха. Но автор его покорил сердце замоскворецкой купчихи, предложившей ему себя и свой миллион. Меня уверяли, что подмаксимы пользуются большим успехом среди московской купеческой знати, главным образом — купчих.

Это тебе клочок из «Гражданина»1.

Скажи И. А. Тихомирову, что в «Гражданине» № 4 есть большая статья о пьесе Горького «На дне». Пусть вырежет и наклеит у себя.

Ночью шел дождь, весь снег стаял. Погода, если судить по тому, что я вижу в окна и слышу в печах, неважная. Нового ничего нет. Собаки и журавли жиреют. Арсений совсем опреподобился, скоро начнет ходить в подряснике. В кабинете пахнет твоими духами.

Ну, обнимаю бабулю мою и целую 1001 раз. Пиши мне каждый день, непременно. У дачи должны быть два достоинства, обязательные: близость воды рыболовной и отсутствие или не близкое присутствие жилых мест. Желательно было бы иметь только 2—3 комнаты, чтобы летом никто не оставался ночевать. И проч. и проч.

Ну, будь здорова, Христос с тобой.

Твой А.
685. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
16-ое янв. [1903 г. Москва]

Уже 4-ый час, дорогой мой, милый, любимый! Хоть немножко напишу тебе. Приехали с Машей от Желябужских, куда я отправилась после «Дяди Вани». Были Москвин, Лужские, Качаловы, Бурджалов, Морозов — из наших, а затем какие-то нелепые студенты, задирающие, какой-то Иванов-литератор (?), но не Ив. Ив. — того я знаю. Играли «в гости». Мне показалось очень скучно так время проводить. Наши пробовали дурить, но что-то не выходило. Ужинали.

«Дядю Ваню» играли в старом составе. Марию Петровну после репетиции я увезла к себе, после обеда уложила ее в кабинете, затворила, потом повезла ее в театр, и она играла как следует, немного слабо по голосу. Сбор был отличный, почти все полно. После спектакля К. С. благодарил меня за супругу и говорит, что теперь она будет играть. Она в день спектакля будет находиться под моим гипнозом.

Днем разбирали 3-й акт «Берника». Я ничего не понимаю, как кто будет играть. У меня пока Лона только в мечтах.

Приехал Горький, был в театре днем. Просил приютить на ночь какую-то еврейку, дочь банкира, бежавшую с женихом1. Жених отравился, но не умер, и она его бросила. Хорошо?

У нас опять все тает.

Мама все еще больна. Болит у меня сердце за нее. Я такая свинья — ничего для нее в жизни не сделала. Постараюсь на лето ее устроить по ее вкусу и материально помогу ей, сколько смогу, чтоб она отдохнула хорошенько. Буду ей квартиру искать весной подешевле, чтобы ей легче было.

Ну, до завтра, дорогой мой, нежный мой поэт, здоровей, будь умник. Мне без тебя тяжело и непонятно.

Твоя Оля
686*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[17 января 1903 г. Москва]

Пьем мускат здоровие Антония собака целует. Оля Маша1

687. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
17 янв. [1903 г. Ялта]

Здравствуй, дусик мой! Знаешь, что я придумал? Знаешь, что я хочу предложить тебе? Ты не рассердишься, не удивишься? Давай вместо дачи в этом году поедем в Швейцарию. Там мы, устроившись, благодушно проживем два месяца, а потом вернемся в Россию. Как ты думаешь? Что скажешь?

Сегодня приехал учитель, привез от тебя подарки1. Прежде всего, миллион поцелуев тебе за карточку, кланяюсь в ножки. Угодила, дуся моя, спасибо! Бумажник очень хороший, но его придется, вероятно, спрятать, так как теперешний мой бумажник мне памятен и дорог; его когда-то подарила мне собака. К тому же новый, кажется, неудобен, из него легко потерять деньги и бумаги. За конфекты тоже низко кланяюсь, хотя конфект я не ем; мать очень любит их, стало быть, ей отдам.

Но бедный Вишневский! Пиво, которое он прислал мне, сообразительный учитель сдал в багажный вагон; оно замерзло, бутылки полопались. Надо было бы предупредить учителя. Вообще не везет мне с пивом! А кто прислал мне птицу в шляпе? Ты или Вишневский? Удивительно безвкусное венское изделие. Куплено оно, очевидно, в венском магазине не Клейна, а шмулей, любящих венскую бронзу. В Москве теперь торгуют только шмулевой бронзой. Бррр, забросил на печку, тошно смотреть даже. Но это пустяки, впрочем, а вот пива жаль, даже кричать готов.

Поедешь в Швейцарию? Напиши мне, родная, подумав и все взвесив, и если решишь, что ехать можно и что мы, быть может, поедем, то начни собираться мало-помалу, так чтобы нам в конце мая и выехать, составив предварительно маршрут. Вчера на ночь я читал в «Вестнике Европы» статью Евг. Маркова о Венеции. Марков старинный писака, искренний, понимающий, и меня под его влиянием вдруг потянуло, потянуло! Захотелось в Венецию, где мы побываем, захотелось в Швейцарию, где я еще не был ни разу.

Вот если б учитель мармеладу привез! Или мятных лепешек от Трамбле2. Ну, да все равно.

Поедем, родная! Подумай! Если же почему-либо тебе нельзя, тогда отложим до будущего года. Сегодня ветрище дует жестокий. Ну, благословляю тебя и обнимаю мою радость. Отвечай поскорей насчет Швейцарии.

Твой А.
688. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
18-ое янв. [1903 г. Москва]

Только день пропустила, а кажется, что целую вечность не писала тебе, дорогой мой, милый, ласковый мой!

Отчего ты снова прихворнул? Что же это? А я-то радовалась, что ты эту зиму хорошо начал проводить! Ну, ничего, потерпим, будет ведь лучше? Все будет лучше, яснее, полнее. Не грусти, дусик милый. Я знаю, как ты тоскуешь, как скучаешь, я знаю, что должна жить около тебя, помогать тебе, развлекать тебя. А не делаю, потому что подла, не сильна, или неправильно понимаю жизнь, или очень я жадна, или потому что поздно начала жить и везде чувствую неполноту. Сама не знаю, ничего я не знаю.

Как ты провел день своих именин? Винокуров, верно, увеселял тебя, рассказывал про Москву. Не надоело тебе? Коробок от Вишневского довез благополучно? Куренка передал? Бумажник нравится или нет? Конфекты кушаешь? Рожицу мою нашел?

Вчера и сегодня я устала, потому что две ночи кутила. Pardon, monsieur! Я тебе писала, что была у Желябужских. Легла поздно, т. к. болтала с Машей, а потом писала тебе и много думала, не спала. Вчера после репетиции хотела поспать, да пришли Званцева, Фейгина, Саша Средин, т.ч. я перед самым спектаклем только полежала. Во время 2-го акта проходила с Влад. Ив. сцены Лоны. После 3-го акта вызывали Горького, он выходил злой, нехотя, ковырял нос и не кланялся. Алексин смотрел. После театра ездили в «Эрмитаж» по приглашению Горького. Из дам были я и Мария Фед. только и масса мужчин. Потом приехал Скиталец с своей невестой и ее сестрой. Невеста застенчива до ужаса — жалко было смотреть на нее. Зачем он подверг ее такой пытке! Были Шаляпин, Собинов, Слонов (композитор), Ульянов (вроде литератора), Алексин и наши. Шаляпин рассказывал анекдоты, но не сальные, я до боли хохотала. Какой он талантливый! Пел он тоже, пел чудесно, широко, с захватом. Рассказывал о сотворении мира; о том, как поп слушал оперу «Демон»; как дьякон первый раз по жел. дороге ехал; как армянин украл лошадь, но оправдался: лошадь, говорит, стоит поперек улицы, а улица узенькая, я — мимо морды: кусает, я мимо зада — лягает, я — под нее, она на меня верхом села, тогда я занес ногу через нее, а она тут-то и убежала, значит, она меня украла, а не я ее. Это очень комично — с армянским акцентом.

Качалов наш чудесно рассказывает, тонко, я первый раз слушала. Надо его тебе демонстрировать. Просидели мы до 5-ти часов. Я спала всего часа три.

Днем репетировала, после обеда уснула, и опять «Дно» играли. Сегодня у нас была Ермолова. Мы ей в ложу цветы положили, у нас в фойе угощали чаем, фруктами, конфектами, водили по уборным. Она была ужасно тронута приемом. Какая она славная, симпатичная.

Да, забыла: Шаляпин просил тебя очень поцеловать куда попало, — так и велел написать. Я исполняю. Чувствуешь? Собирается он постом в Египет. Говорил он речь, копируя Горького. При этом вспоминали ваше путешествие по Кавказу1 и укоряли друг друга в пьянстве. Кто-то уверял, что ты говорил речь в Тифлисе; я, конечно, опровергла этот слух. Мой писатель и вдруг — речь! Несообразно.

Ермолова говорит, что после 1-го акта она чуть не зарыдала, — такое сильное впечатление.

Маша сегодня смотрела тоже «На дне». Говорит, что Москвин и Качалов ей меньше понравились.

Шнап наш делается интересным.

Вчера у нас был пирог в честь твоих именин, пили вино, чокались за твое здоровье. В «Эрмитаже» все поздравляли меня с именинником.

Ах, Антончик, как ты мне нужен, как мне тяжело без тебя! Спасение, что я целый день занята.

Родной мой, как ты справляешься с компрессом, с мушкой? Неужели тебе никто не помогает? Поля могла бы. Она такая добрая, хорошая.

Какой Бог рассудит мою жизнь?

Ну, спи, дорогой мой, спи в моих объятиях, под моими поцелуями, прижмись ко мне, я тебя поглажу, понежу, поласкаю.

Твоя Оля.

Сегодня Горький ни за что не вышел, несмотря на то, что публика безумствовала. Скандал просто был.

Завтра иду с Машей слушать Кубелика — чудо. Концерт в консерватории, днем.

Получила от Крестовской длинное письмо, очень милое, и книгу, кот. она шлет мне и Маше — чеховским женщинам. Там: «Исповедь Мытищева» и «Вопль». Ты улыбаешься, конечно? Целую.

689**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
19-ое янв. [1903 г. Москва]

Ты себя лучше теперь чувствуешь, дорогой мой? Если бы я умела молиться, я бы каждый день молилась за тебя, чтоб ты здоровел. Я прежде умела молиться и перестала после смерти отца1.

Я сегодня вечером дома и совсем одна; заезжал только Влад. Ив. на четверть часа.

Днем слушала Кубелика. Что это за гениальный мальчишка! Какая чертовская техника, звук, легкость необычайная! Я давно не слыхала ничего подобного. И мордочка интересная. Я тебе пришлю его на открытке.

Я за всю зиму первый раз в концерте. Так чудесно было, днем, светло, нет электричества. Масса народу. Видела опять Пятницкого, Алексина, Варв. Самс. Коссович, бабушку, Телешовых, Малкиелей, etc. Я так была счастлива слышать оркестр, музыку, даже в груди что-то сделалось, точно вот сейчас сознание потеряю. Мнение большинства — что Кубелик только виртуоз, только техника сильна у него. Но он чудесно, певуче, мягко сыграл Andante cantabile из концерта Моцарта, и с годами он будет еще лучше, еще сильнее передавать пение.

После концерта я обедала у мамы. Она все еще больна, не выходит. Володя с Элей там были. Эля ушла к своим. Володя нехорошо себя чувствовал и к вечеру у него сделались ужаснейшие боли в желудке, и он слег. Делали горчичники, горячие припарки. Я ушла, он все еще лежал и страдал. Эти припадки у него повторяются изредка. После обеда я легла к маме и заснула, и мама лежала и Володя — видишь, как интересно. Зина орудовала вовсю.

«Мир Божий» я еще не получала.

Ксения сегодня — рыдает. Вчера я ее посылала за билетами на Кубелика и дала ей 25 р. и умоляла не растерять. Она как раз потеряла пять рублей. Ужасная она разиня. Я ей ничего ровно не сказала, а конечно, обидно, что билеты вместо 6 рубл. стоили 11 р.

Когда мы увидимся, Антончик?! Ведь ничего не выходит из нашей жизни. Ты в конце концов разлюбишь, охладеешь ко мне, раз меня нет около тебя. На меня отчаяние нападает, ты знаешь? Ты там один, тоскуешь, я здесь одна (хоть и толкусь на народе), нервлюсь, раздражаюсь. Что надо делать? Ты умный, скажи.

Целую тебя, обнимаю горячо и ужасно хочу тебя увидеть; мечтаю об отпуске, но…

Не забывай меня, не проклинай.

Твоя Оля
690. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
20 янв. [1903 г. Ялта]

У Татариновой воспаление легкого, дусик мой, я возьму у нее фотографию дома, когда выздоровеет, не раньше1. Из твоего бумажника, который ты прислала мне, я устроил маленький склад рукописей и заметок; каждый рассказ имеет свое собственное отделение. Это очень удобно.

Что же ты надумала, что скажешь насчет Швейцарии? Мне кажется, что можно устроить очень хорошее путешествие. Мы могли бы побывать по пути в Вене, Берлине и проч. и побывать в театрах. А? Как ты полагаешь?

Савина ставит в свой бенефис мой старинный водевиль «Юбилей»2. Опять будут говорить, что это новая пьеса, и злорадствовать.

Сегодня солнце, яркий день, но сижу в комнате, ибо Альтшуллер запретил выходить. Температура у меня, кстати сказать, вполне нормальна.

Ты, родная, все пишешь, что совесть тебя мучит, что ты живешь не со мной в Ялте, а в Москве. Ну как же быть, голубчик? Ты рассуди как следует: если бы ты жила со мной в Ялте всю зиму, то жизнь твоя была бы испорчена и я чувствовал бы угрызения совести, что едва ли было бы лучше. Я ведь знал, что женюсь на актрисе, т. е., когда женился, ясно сознавал, что зимами ты будешь жить в Москве. Ни на одну миллионную я не считаю себя обиженным или обойденным, напротив, мне кажется, что все идет хорошо или так, как нужно, и потому, дусик, не смущай меня своими угрызениями. В марте опять заживем и опять не будем чувствовать теперешнего одиночества. Успокойся, родная моя, не волнуйся, а жди и уповай. Уповай и больше ничего.

В Ялте на базаре угорело четыре мальчика. Пришло приложение к «Ниве» — рассказы мои с портретом, а под портретом удивительно дрянно сделанная моя подпись.

Теперь я работаю, буду писать тебе, вероятно, не каждый день3. Уж ты извини.

Поедем за границу! Поедем!

Твой супруг А.
691. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
20-ое янв. [1903 г. Москва]
3-й акт "На дне"

Дорогой мой Антончик, здравствуй! Пишу тебе опять в ночлежном костюме. Играем в пользу хитровцев1 по возвышенным ценам. Все полно. Я сейчас рассказала про Гастошу. Играется.

Сейчас получили телеграмму от Берлинского Мал. театра с выражением всяких чувств. Мы ведь поздравляли их с тем, что они играли «На дне». По-моему, успеха там не было. Ты читал фельетон? Много написано, но чувствуется, что что-то не то2. Правда?

Сейчас К. С. спрашивал, пишешь ли ты пьесу. Душе, говорит, надо отдохнуть. Дусик, если бы ты знал, как нужна твоя пьеса, как ее жаждут, жаждут твоего изящества, нежности, аромата, поэзии, всего того, что ты можешь дать. Чувствуешь, мой тонкий писатель? Дусик милый! С какой любовью мы будем разбирать, играть, выхаживать «Вишневый сад». Ты увидишь. И ты с нами будешь жить.

Сейчас прервал меня брат Мейерхольда3, умолил читать в концерте 2-го февр. В пользу родильного приюта. Читают Андреева, Качалов. Еще Цингер4 пристает читать в Истор. музее отрывки из «Монны Ванны». Ты сердишься?

Меня ужасно легко уговорить: тянут сейчас Москвины к себе, после спектакля. Съезжу на часок.

28-го будет генеральная «Столпов». Ничего не понимаю, что будет. Вспоминаем тебя, как ты бы хохотал над Ибсеном. А он, кажется, приезжает5. Посмотрел бы нас.

Кончаю уже в перерыве в 4-м акте. Тебе противно это письмо, пропитанное театром?

Как я хочу тебя видеть! Если бы меня отпустили на Масленую и первую неделю — приехать к тебе? Как ты думаешь? Я еще не говорила ни с кем об этом.

Целую, обнимаю, прижимаю тебя, чтоб ты был близко ко мне, чтоб я могла разглядеть, что у тебя в глазах, дорогой мой. Не брани меня за мои скверные письма. Я ведь временами бываю трепаная, ничего не соберу ни в голове, ни в душе. Сейчас еще выхожу на сцену. Целую горячо.

Твоя собака
692**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
21-ое янв. [1903 г. Москва]

Твое письмо меня взволновало, родной мой! Ты, верно, был сильно не в духе. Я тебе ничем не угодила, дусик? Прости. А бумажник мне очень по вкусу, там так много отделений, я его долго рассматривала и вертела и перебрала весь магазин. Отчего тебя рассердила игрушечка? Я просто так послала ее, мне хотелось послать что-нибудь из моих вещей. У меня был целый оркестр таких птиц, и они меня потешали; в последнюю минуту, когда уходил учитель, я ее завернула и отдала. Не сердись, милый. Мармеладу и мятных не прислала, потому что первого ты в Москве в рот не брал, когда я приносила, а вторых можно достать в Ялте, а абрикосовские конфекты ты всегда любил. Пиво очень жалко, но я тебе еще пришлю. Учитель — дубина; я ему твердила сто раз, что надо короб отдать кондуктору, поставить в холодок. Вишневский огорчится, когда узнает.

Так мы едем в Швейцарию? С наслаждением, милый мой! Я на все согласна, что ты ни придумаешь. Поживем в горах, в чудном воздухе, тем более что ты еще не был в Швейцарии. Собирай сведения — куда лучше ехать, приобрети карту и составляй маршрут, и я тоже буду думать, будем писать друг другу, что надумаем, а потом вскоре и поговорим. Так, милый мой?

Весной мы, верно, будем репетировать «Вишневый сад» — правда? Наверное даже. Ты будешь на репетициях, будешь все говорить. Подготовимся потихоньку к отъезду и катнем. Побываем и в Венеции. В дороге я все буду делать, и с билетами, и с багажом возиться. Тебе будет хорошо и покойно, ты увидишь. Ты будешь у меня веселый и хороший.

Сегодня заходила к маме: она хиреет, утром у нее свело руку, перекорючило, и она сильно испугалась. Хочет на неделю уехать в деревню к знакомым. Так мне что-то непокойно за нее. Ее надо иначе устроить на будущую зиму и чтоб она наполовину меньше работала, чтоб не держала квартиры. Как это все будет — я не знаю, но должно измениться, без сомнения, иначе мы, дети, свиньи. Коренная перемена нужна. Володе лучше. В ту ночь и он и Эля ночевали у мамы. Володя не мог уехать домой. Доктор говорит, что эти боли от слепой кишки, что-то там есть.

Сегодня мы с Машей обедали у Алексеевых. Были: Лужские, Немировичи, Вишневский, жена Амфитеатрова. Котик молодеет, хихикала очаровательно, Перетта тараторила. Я, дусик, больше решила не пить и не есть закусок. Ты доволен? На долго ли хватит, не знаю, но решила. Сегодня уже не пила и не закусывала. Было просто, не скучно, не натянуто. Я много разговаривала с Евлалией Амфитеатровой. Она мне рассказывала про Минусинск, про жизнь там, как там страшно было жить1. Теперь он уже в Вологде, и она едет туда же. Она славненькая. Рассказывала вообще о своей жизни, как она была актрисой, как встретилась с Амфитеатровым. У нее сын 1-го года и 3-х месяцев — я и не знала. Говорит, что в Минусинске ложились всегда часов в 5, потому что боялись быть ограбленными и убитыми. Там ежеминутно резня и грабеж, а их считали там богатыми. Жизнь там дорогая. Они ни с кем не были знакомы. Он и сейчас пишет в «Русском слове» под двумя псевдонимами: кажется, Борус и еще какой-то. Ты знаешь?

Мы с ней расцеловались, она мне объявила о своей симпатии ко мне.

Дуняша служила у стола, и мне так напомнило Любимовку!

Ну, дусик, пора, уже скоро три часа. Завтра надо рано вставать, ехать в Серебряный бор. Обнимаю тебя и целую нежно и прошу прощения, если не угодила тебе. Чего тебе прислать из Москвы? Напиши, родной мой. Будь здоров, целую твои глаза, губы много, много раз и улыбаюсь тебе.

Твоя Оля
693. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
22-ое янв.[1903 г. Москва]

День св. Ольги-лыжницы.

Я, дусик, удивительно провела сегодняшний день. Давно уже мечтала о таком отдыхе. Сейчас ужасно устала и ложусь, но хочу хоть вкратце написать тебе, что я проделала. Утром в 9 Ґ час. мы двинулись в путь на парочке на отлете: Москвины, Адашев и я. Уехали верст за 8 в Серебряный бор на берегу Москвы, где дача Гельцеров, живут ее родители и тетка. Приехали, погуляли здорово до обеда; накормили нас на славу: завтра меню напишу. После обеда я с моими кавалерами отправились на лыжах.

Господи, какая это прелесть! Скользить по чистому, нетронутому снегу, дышать сколько хочешь, кругом ни души, только сосны, скользишь куда хочешь, нигде препятствий. Наслаждение прямо. К тому же тепло. Хохотали мы до упаду над Адашевым, кот. первый раз на лыжах и падал. Я ни разу не свалилась, скатывались с пригорков, одним словом, наслаждались вовсю.

В 5 час. попили чаю и поехали прямо в театр, играть «На дне», веселые и довольные. Тебе это нравится? А, дусик мой золотой? Завтра опишу как следует.

А от тебя не было письма. Мне кажется, что ты раздражен против меня, сердишься. Правда или нет? Мне так хочется пожить с тобой, приласкаться, поговорить с тобой, пофилософствовать, хочется любить сильно.

Целую тебя, моего нежного, чудного, драгоценного, шепчу на ухо что-то, отчего ты улыбаешься.

Твоя Оля.

Решили 22-е янв. отныне праздновать: св. Ольги-лыжницы.

694. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
23 янв. [1903 г. Ялта]

Актрисуля моя, здравствуй! Получил сегодня письмо от Немировича, пишет о пьесах, какие пойдут, спрашивает про мою пьесу1. Что я буду писать свою пьесу, это верно, как дважды два четыре, если только, конечно, буду здоров; но удастся ли она, выйдет ли что-нибудь — не знаю.

Ты хочешь, чтобы Поля ставила мне компресс? Поля?!! Впрочем, теперь я уже не кладу компрессов, обхожусь одними мушками. Температура вчера была нормальна, а сегодня еще не ставил термометра. Теперь сижу и пишу. Не сглазь. Настроение есть, хотелось бы дернуть в трактирчик и кутнуть там, а потом сесть и писать.

Зачем Скиталец женится? Для чего это ему нужно?

Все жду, что ты скажешь насчет Швейцарии. Хорошо бы мы могли там пожить. Я бы кстати пива попил бы. Подумай, дусик, мой ненаглядный, и не протестуй очень, буде тебе не хочется ехать. Гурзуфский учитель ничего не рассказывал мне про Москву, а только сидел и кусал свою бороду; быть может, он был огорчен тем, что полопались от мороза бутылки с пивом. Да и я был нездоров, сидел и молча ждал, когда он уйдет.

Твоя свинья с поросятами на спине стоит у меня на столе, кланяется тебе. Славная свинка.

А какая масса сюжетов в моей голове, как хочется писать, но, чувствую, чего-то не хватает — в обстановке ли, в здоровье ли. Вышла премия «Нивы» — мои рассказы с портретом, и мне кажется, что это не мои рассказы. Не следовало бы мне в Ялте жить, вот что! Я тут как в Малой Азии.

Чем занимается в Москве преподобный Саша Средин? Как его здоровье, как жена? Видела ли ты в Москве Бальмонта?

Ну, собачка, будь здорова, будь в духе, пиши своему мужу почаще. Благословляю тебя, обнимаю, целую, переворачиваю в воздухе. Скоро ли наконец я тебя увижу?

Твой А.
695**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
23-ье янв. [1903 г. Москва]

Голубчик мой, дорогой мой, второй день нет письма. А последнее было такое нервное, нехорошее; что случилось? Ты недоволен мной, сердишься на меня? Я тебя раздражаю своими нелепыми письмами, сухими, рассеянными. Я все это чувствую. Прости, дорогой мой. Я растрепалась душой. Мне тяжело без тебя, нет опоры. Я с тобой увереннее живу, крепче.

Ах, дусик мой… Если бы мне сейчас прижаться к тебе крепко, крепко, так, чтоб я слышала биение твоего сердца, чтоб ты мне говорил что-то ласковое, нежное и чтоб душа у меня смягчилась. Когда мы увидимся, когда?!

А как вчера славно было! Чистый, нетронутый, крупичатый снег, сосны, печальные, томящиеся, унылый их шум, золотистый закат, легкие облака, за Москвой-рекой какие-то татарские горы, точно предгорье Крыма, село, из-за холма любопытно торчит колокольня, на горизонте темный синеющий лес — так бы убежала на лыжах куда-то на простор, в ширь, точно там есть другая жизнь, которая манит и тянет. Сидела я на пне и любовалась без конца. Дятел стучал, сосна скрипнула. Ты бы понял и чувствовал всю эту красоту, я знаю.

Тетка Гельцер живет там уже очень давно. У нее отличная небольшая дача, т. е. зимний дом, но со всеми удобствами, во всем достаток чувствуется, обеспеченность, дом такой, о каком мы с тобой иногда мечтали: одноэтажный, уютный, светлый, тетка страстная любительница садоводства и огородничества, у нее и парнички есть, и кроме того она страстный рыболов. Живет она с сыном и с пожилой француженкой, кот. была при ее детях. Накормили нас знатно: кулебяка с осетриной, уха из стерлядей, рыба au gratin в раковинах, утка, каплун, пломбир, кофе, фрукты — вкусно? Кроме того закуска, домашние наливки, грибки. Аппетитно все подано, чисто. Во время обеда солнце сияло и было весело. Москвин дурил, говорил глупости. И после такого-то обедища покатили мы на лыжах и хохотали над Адашевым, кот. все падал.

Я насладилась. Утром мы гуляли к Москве-реке, кот. там удивительно извилиста и красива, должно быть, летом. Место красивое, гористое, песчаное, озера среди сосен — странно, правда? Дач настроили там много теперь, и, должно быть, живется хорошо. Весной мы съездим туда непременно, да, Антончик? Перед Швейцарией. Погуляем там, рыбу половим.

Сегодня не репетировалось. Я закисла с Лоной, не знаю, что делать. Дурацкая у меня манера: схвачу сразу образ и живо охладею, начинает казаться, что это не то, и кончается тем, что возвращаюсь к нему же. Ужасная была репетиция. Все носы повесили. Ни у кого нет ничего. Влад. Ив. сердился молчаливо. После репетиции Горький увез меня обедать к Скирмунту; там была его жена, Пятницкий, Бларамберг, Бальмонт.

Бальмонт был сегодня «На дне», и жена звала меня пить чай к ним после театра, но я устала и не пошла.

С Пятницким говорила о Марксе. Он очень деликатно относится к этому делу и понимает, что тебе это все неприятно. Он говорит, что надо бы Марксу внушить, чтоб он изменил условия, и что если он теперь через тебя заработает, ну хоть 200 000, то чтоб тебе дал хоть третью часть, что ли, и чтоб будущее твое откупить у него. Он настаивает, что это грабеж. Дусик, вспомни, подписывал ли ты неустоечную запись и есть ли договор относительно Сергеенко. Завтра еще напишу о Марксе, а теперь addio, спать хочу. Целую и обнимаю тебя. Я опять буду вроде новорожденной, когда встречусь с тобой.

Твоя собака
696. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
24-ое янв. [1903 г. Москва]

Наконец пришло письмо сегодня, дорогой мой! Я немного успокоилась, хотя тон письма меня не успокаивает. Закралась нотка, впрочем, вполне понятная. Бережешь ли ты себя, дусик? Все делаешь как следует? Аппетит каков? Про настроение не спрашиваю. Я все его понимаю и чувствую.

Я больше не стану раздражать тебя своими письмами, даю тебе слово. Буду писать веселые, без нытья. Ты доволен?

Антонка, мне так хочется услышать твой голос!

Так, значит, мы едем в Швейцарию! Я рада. Ты будешь мой, и я буду твоя. Буду тебя лелеять, холить, выхаживать.

Сегодня я дома. Была М. Малкиель, ушла. Мы с Машей сидели в кабинете, и я читала вслух статью о тебе Альбова («Мир Божий» получили)1; Маша шила. Как видишь, картина семейная. Статью прочла наполовину. Многое мне нравится. Пришел Немирович, принес мне журналы для фигуры Лоны. Сидели втроем, болтали, потом я беседовала о Лоне, кот. меня мучает.

Наши все девы были на «Мещанах», т. к. сегодня именины Ксении и я их отпустила.

Я с Шнапом ходила за ветчиной, Маша варила картошку к ужину. Как чудесно, когда нет прислуги! Как свободно!

«Столпы» наши нас не утешают.

Надо бы написать тебе о разговоре с Пятницким, да не хочется об этом говорить. Напишу завтра. Можно?

Голубчик, прости меня, что я ною в своих письмах! Я не должна этого делать.

Читал сегодня «Новости дня»? А про поганку m-me Метерлинк?2 Не сделать ли мне такую штуку? А, как ты думаешь?

Пива я тебе пришлю. Мятных пришлю. Дурацких птиц не буду присылать, конфект вкусных тоже нет.

Душу тебя в объятьях, целую тысячу раз. Как мне скучно в своей одинокой спальне! И тебе тоже?

Работай, дусик; думай о «Вишневом саде». Я его жду с адским нетерпением. Поцелуй мамашу, кланяйся всем.

Твоя Оля
697. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
24 янв. [1903 г. Ялта]

Да, дусик, мне теперь легче, а сегодня и совсем хорошо, так хорошо, что я даже в сад выходил. Погода чудесная, теплая.

Получил письмо от Александра Борисовича, того самого студента, серьезного шмуля, который был в Андреевской санатории чем-то вроде вице-директора. Спрашивает, как здоровье, и кстати извещает, что он уже врач1. Тебе кланяется.

У нас во дворе завелись два чудных щенка, которые лают всю ночь и уже прижились. Как удалить их? Оба дворняжки.

Дусик, прости за совет: не оставляй дома денег или запирай их как-нибудь особенно. Иначе не обойдешься без сюрпризов. Больше я тебе на эту тему писать не буду, прости.

Вчера у меня просидел вечер старик кн. Ливен2. Обнимаю тебя, мою собаку, и жду, что скажешь насчет Швейцарии и Италии, вообще насчет нашего лета. Нам с тобой осталось немного пожить, молодость пройдет через 2-3 года (если только ее можно назвать еще молодостью), надо же поторопиться, напрячь все свое уменье, чтобы вышло что-нибудь.

Ну, Господь с тобой, не хандри.

Твой А.
698. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
26 янв. [1903 г. Ялта]

Дуся моя, необыкновенная, собака моя милая, значит, ты согласна в Швейцарию, вообще попутешествовать вместе? Великолепно! Мы в Вене проживем дней 5, потом в Берлине побываем, в Дрездене, а потом уже в Швейцарию. В Венеции, вероятно, будет уже очень жарко.

Бумажник твой мне очень понравился и нравится очень, клянусь тебе, но мне не хотелось расставаться со старым, твоим же. Теперь твой бумажник (новый) лежит у меня на столе, и в нем разные заметочки для рассказов. Я пишу и то и дело лезу в бумажник за справкой.

Ваш театр перестал высылать мне репертуар. Имейте сие в виду-с.

А петух в шляпе мне не понравился, потому что он шарлатанское изделие; нельзя в комнате держать таких вещей. Ну, да черт с ним, с петухом.

Погода здесь дивная, завтра я уже выеду в город. От плеврита осталось только чуть-чуть, почти все всосалось.

С Евлалией1 я знаком, знаю ее. Статьи ее супруга читаю иногда в «Русском слове», но пока они мало интересны.

Пишу рассказ для «Журнала для всех» на старинный манер, на манер семидесятых годов2. Не знаю, что выйдет. Потом нужно для «Русской мысли», потом для «Мира Божьего»… Спасите нас, о неба херувимы!!

Как славно, как бесподобно мы с тобой проедемся! О, если бы ничто не помешало!

Получил от Комиссаржевской письмо, просит новую пьесу для ее частного театра в Петербурге. Она будет хозяйкой театра. Чудачка, ее ведь только на один месяц хватит, через месяц же пропадет всякий интерес к ее театру; а написать ей об этом неловко, да и нельзя: она уже бесповоротно окунулась в свое предприятие3. А что написать ей насчет пьесы? Отказать? Поговори поскорее с Немировичем и напиши мне, можно ли ей пообещать «Вишневый сад», т. е. будет ли ваш театр играть сию пьесу в Петербурге. Если нет, тогда пообещаю ей4.

Значит, мы с тобой поедем? Умница моя, я теперь тебя никогда не брошу. Обнимаю тебя так, что ребрышки все захрустят, целую в обе щеки, в шею, в спинку и прошу писать мужу.

Твой А.

К вам поехала дочь Татариновой5. А ты на Масленой не приедешь, не финти. Да и не нужно, радость моя, утомишься только и потом заболеешь. Приезжай на весь пост, тогда согласен.

В новом бумажнике я сделал открытие: глубочайший карман, глубиною в пол аршина, чтоб было, очевидно, куда деньги прятать.

699**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
26-ое янв. [1903 г. Москва]

Дорогой мой Антон, я два дня не имею писем. Решила, что тебя не тянет писать мне. Я, дусик, не обижаюсь, если не хочется, не принуждай себя. Только пиши о самочувствии, умоляю.

У нас все тает, ползет, +2®. Черно, грязно и скверно. А я люблю шаркать пешком в такую погоду. Сегодня шаркала, задрав юбки.

У нас были блины сегодня. Вкусные блины — легкие, нежные. Я вечером не играла и потому покушала вдоволь. Pardon, monsieur.

Вечером сейчас слушала Гофмана. Он играл только Шопена. Первое отделение слушала с наслаждением, даже в глазах защекотало, а ко второму уже утомилась. Духота адская, народу масса. Я была одна. Там, в Большой зале собрания, так светло, так парадно, и мне захотелось даже быть нарядной, в великолепном туалете. Видишь, какая я пустышка. Под музыку я с аппетитом думала о своей Лоне, фантазировала. Позади меня ужасно как-то мелко щебетали дамы. Меня давила толпа, тяжко было. Интересного ничего не бросилось в глаза. Только видела, как многие постарели. Я подумала, что и я также, верно, постарела.

Во вторник уезжает в Ялту Елизав. Ник. Званцева. Она будет у тебя. Будь с ней мил. Она деликатная, славная. Влюблена в тебя уже 15 лет. Вникни. Не будь бесчувственным.

Шаповалов был сегодня, но я его видела всего 5 минут, уходила на репетицию. Репетировали 4-й акт, с хором, музыкой и народом в костюмах1. Думаю, что будет торжественно и трогательно.

Горький еще здесь все путается. У жены его нарыв в носу, распухло все лицо. Говорят, «На дне» берет полные сборы, слава Богу.

Конст. Серг. в 4-м акте всегда нас потешает своей путаницей в словах. Что он иногда говорит! Сегодня все хнычут, что «Мечты» играют без меня2. «На дне» тем приятно играть, что можно приезжать за 20 мин. до начала, 2-й акт отдыхать, и кончается рано. Я с нетерпением жду «Вишневого сада», жду изящества, поэзии; что-то я буду изображать там!

Статью Альбова читаю; многое хорошо в ней, много понято.

Мама уехала в деревню на поправку. Вчера был д. Саша, миленький, молочный3, была тетя Лёля.

Вчера я была адски утомлена.

Я прочла «В тумане»4, и представь — мне нравится. Этот несчастный гимназист — как живой стоит, и страдаешь за него. Разговор с отцом мне нравится. Напиши свое мнение. Целую тебя, крещу, держу долго в объятиях и глажу и ласкаю нежно и смотрю в мои чудные глаза лучистые.

Твоя собака
700. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
28 янв. [1903 г. Ялта]

Собачка милая, если я не пишу тебе каждый день, то не потому, что сердит (Боже меня избави!), а просто потому, что писать надоело, видеть, видеть, видеть тебя хочу, потому что сижу и пишу рассказ. Значит, если два дня не будет от меня письма, то не беспокойся.

А какими дурацкими чернилами писаны все твои письма! Точно не чернилами писала, а клеем. Приходится отклеивать. Пятницкому скажи, что, насколько помню, неустоечной записи я не подписывал и не понимаю, что это за запись такая; доверенность Сергеенко имел от меня, а «договора относительно Сергеенко» никакого не было. Скажи Пятницкому, что в марте или апреле я увижусь с ним и потолкую.

Я теперь здоров, здоровее себя чувствую даже, чем летом. Ем много и с людьми беседую охотно (когда я нездоров, то ем неохотно, а беседовать мне порой бывает нестерпимо, да я креплюсь), пишу и читаю весь день и с завистью прочитываю твое письмо, где ты, собака, описываешь кулебяку с осетриной и уху стерляжью. В эту зиму у меня, можно сказать, почти не было кровохаркания и не было ни одной геморройной катастрофы.

Если увидишь еще Бальмонта, то скажи ему, чтобы он написал мне свой адрес. Ведь, пожалуй, ни один человек не относится к этой каналье так хорошо, как я; мне симпатичен его талант.

Все еще не получаешь «Мира Божьего»? Отчего? Скажи Пятницкому, чтобы он прислал мне свои новые издания, между прочим «На дне» Горького.

Вчера была буря, нынче пароход опоздал. И сегодня не покойно.

Гольцеву дают юбилейный обед1. Мне было бы приятно, если бы ты или Маша была на этом обеде; или ужине. Если будешь на юбилее, то опиши, как и что. Ведь я старше Гольцева, ибо работаю уже больше двадцати лет. (Гольцев празднует не 25, а 20-летие.)

Ну, бабуля моя, благословляю тебя обеими руками и сто раз целую. Весной поедем к Гельцерам, куда хочешь поедем; и к Якунчиковой, и к Марии Петровне. Если буду здоров, как теперь, то буду двигаться непрерывно. Ах ты, бабуля моя толстенькая.

Твой заштатный муж А.

Сообщи Маше, что семена пришли; между прочим, и бавны. Газону 10 фунтов.

701. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
28-ое янв.[1903 г. Москва]

Пишу на «Дне», голубчик мой нежный. Как я счастлива, что тебе легче! И от Альтшуллера получила письмо, что тебе лучше. Только как же? Ты мне все писал, что после Москвы здоровье не ухудшалось, и; судя по письмам, и настроение было хорошее, а доктор докладывает, что ты был кислый все время и что это последствие жизни в Москве.

Господи, как это сделать! Надо бросать театр и жить с тобой. А я все жила мечтой, что ты хоть ползимы сможешь провести где-то под Москвой в чистом воздухе, в гигиеничном домике каком-то. Летом едем всюду, куда ты только захочешь. Я буду вся в твоем распоряжении. А весной — как и где мы свидимся?

Ты слышал, что «На дне» не разрешили на Александринке?1 И потому у нас подумывают ехать в Петербург на Пасхе, чтоб зацепить денег. Чувствуешь? Думают играть «Дно» и «Дядю Ваню».

Если бы ты знал, как жаждут твоей пьесы! Проголодались все. Со «Столпами» одна мука. Ничего не выходит. Все раздраженные, все не в духе, а главное Конст. Серг. Посмотрим, что покажет генеральная 2-х актов в субботу!2

Вчера, после 25-го спектакля «Дна», мы устроили вечеринку у нас в фойе портретном. Поставили длинный стол; угощали ветчиной, ростбифом, индейкой, чаем, кофе, сыром и фруктами. Не клеилось. Мне лично было тоскливо. Присутствовали из посторонних: Горький, Алексин, сестра Марии Фед., студент их3, protИjИe Горького — еврейка-скрипачка, бежавшая от родителей4, Скирмунт, Стахович. Опять плясали, оставили свой оркестрик из балалаек, скрипки и гитары. Соколова «цыганила» под гитару. В конце уже я пробовала петь с Алексиным, но не ладилось. Заставляли меня плясать — тоже не могла. Горький все больше молчал и смотрел. Сам же затеял. Он какой-то странный. У жены его был нарыв в носу, и ей разрезали. Она не выходит еще. Тихомиров подвыпил и жаловался мне, как ему больно и обидно как актеру. Жалко его. Москвин, по обыкновению, говорил свои словечки, оживлял сколько мог. Но в общем, «не вышло».

Дусик, Пятницкий думает, что с Марксом надо устроить дело без суда, без огласки; просто, чтоб Маркс изменил свои условия и дал бы тебе ну хоть третью часть того, что он заработал через тебя, а заработал он чуть ли не 200 000 р. Но все это надо обсудить, когда увидимся, а в письмах невозможно, правда?

1-го февр. пойдем с Машей на юбилей Гольцева.

Я, дусик, знаю, чего тебе не хватает для того, чтоб ты мог писать спокойно. Я все знаю, милый мой, далекий мой!

С чего ты мне пишешь о деньгах? У меня ничего не пропадало, да и денег у меня всего что жалованье, кот. иссякает к концу второй недели. Какие же у меня деньги дома! Я не понимаю, милый.

Акт кончается. Целую тебя нежно, будь покоен, здоров, не забывай меня.

Твоя Оля
702. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
29-ое янв. [1903 г. Москва]

Где ты, дусик милый мой?! Как я хочу тебя видеть, с тобой говорить? Что-то бессмысленное есть в моей жизни. Как ты, что ты? Впрочем, чего я спрашиваю? Ведь я все знаю, все. Как ты сидишь в кресле и смотришь в камин, и мне кажется, что этот камин для тебя что-то живое; как ты бродишь, как останавливаешься у окна и смотришь вдаль, на море, на крыши домов. Как садишься на постель около стола, когда принимаешь порошок какой-нибудь. Мне кажется, что я знаю все, о чем ты думаешь. Т. е. я не могла бы рассказать, но чувствую твои мысли. Ты смеешься? У тебя лицо, верно, теперь хмурое, то есть безразличное. Когда ты со мной, ты мягкий и улыбаешься.

А в какую Швейцарию мыс тобой махнем? В немецкую или в французскую? В первой я была, но с наслаждением поеду еще раз. В Венецию обязательно заглянем, да? Какая будет дивная минута, когда поезд тронется и унесет нас из Москвы, и мы будем одни, с тобой вдвоем! Опять будем молодые, точно только что поженились. Как интересно быть с тобой в новой обстановке, в новой жизни. Дорогой ты мой! Как я буду за тобой ухаживать!

Милый, ты теперь в настроении? Работается? Ты пишешь рассказ? Я кончила Альбова (о тебе)1. Много у него путано и странно, но все-таки он тебя понимает, а это много. Конец хороший. А ты доволен? Ничего ты мне не пишешь.

Сегодня сыграли «Дядю Ваню» при полном сборе — каково? Играла Мария Петровна, и молодцом, твердо. Чувствует себя хорошо.

Я днем сидела дома, пела, потом занималась Лоной усердно и, кажется, поймала ее за хвост. Надо ее подогнать под мою индивидуальность. Буду ее играть очень темпераментно и не думать ни о какой тетке, а об интересной женщине. Декорация, говорят, будет великолепна.

Вишневский велел тебе передать, что наши паи покроются в этом году и мы не будем должны Морозову2. Говорят, что мне прибавят 600 р.

Ну, родной мой, прижимаю тебя к сердцу, крещу тебя, кусаю за ушко, целую затылочек, глаза. Твои последние письма такие грустные. Обнимаю и целую крепко, горячо.

Твоя собака
703. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
30 янв. [1903 г. Ялта]

Ну-с, актрисуля, вчера я был в городе после долгого заточения, постригся там, помолодел лет на восемь, но, должно быть с непривычки, очень устал. Теперь с каждым годом я устаю все больше и больше. Пишу рассказ, но медленно, через час по столовой ложке — быть может, оттого, что много действующих лиц, а может быть, и отвык, привыкать надо.

Вчера приходила облагодетельствованная вами актриса и спрашивала Машу; когда ей сказали, что Маши нет, она осталась в кухне и стала ждать меня. Я выслал ей рубль; Арсений и бабушка спрятались, одна Поля с ней разговаривала. Посидела час-другой и ушла, обещаясь еще прийти. Это или сумасшедшая, или попросту мошенница, но, полагаю, хлопот с ней будет еще немало.

Я здоровехонек. Пива не присылай, буду пить его за границей, а теперь что-то не хочется, да и пить я могу, только когда бываю в компании. Пьесу писать буду.

Пришло письмо из Женевы от Ольги Родионовны.

Выписал из Сухума много разных луковиц и многолетних цветов. Воды теперь много; быть может, я сделаю еще цистерну, если окажется недорого, на пять тысяч ведер.

Насчет вышеописанной актрисы не беспокойтесь, она устроилась в Ялте, по-видимому, а ко мне едва ли ей удастся пробраться. Прилагаю ее письмо1.

Составляешь ли ты маршрут по Швейцарии? Главное — красивое место и климат, имей сие в виду. Прогулочки, пешее хождение, сочетание приятного с полезным. Я тоже буду за тобой ухаживать, только, дусик мой, дай мне слово, что ты уже не будешь хворать. Обязательно дай. Будь такою же умницей, какой ты была в Аксенове у Варавки.

А сегодня от тебя нет письма.

Поклонись всем в театре. Маше поклонись, Вишневскому. Что поделывает Надежда Ивановна?

Ну, собачка, глажу тебя и треплю за уши и за хвостик. Без тебя мне неважно, можно даже сказать, плохо, но все же приятно становится при мысли, что ты у меня есть. Без тебя я одичал бы и постарел, как репейник под забором.

Обнимаю мое сокровище, крепко целую, тысячу раз целую.

Твой А.
704. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
31-ое янв. [1903 г. Москва]

Пишу утром, дусик милый, вчера очень болела голова. Все форточки открыты, воздух свежий, солнышко, небо голубое, колют лед — совсем что-то весеннее! Звук ломов. Я вообще что-то все о весне думаю. Ведь прошлый год у меня не было весны. Хочется надевать светлое, свежее, надоели темные шерстяные материи.

Сегодня едет Шаповалов. Посылаю тебе мятных, твоих любимых, посылаю чашку и программу Чеховского вечера1, кот. студенты просили тебе переслать и которую принесла мне твоя симпатия Чюмина. Она была вчера утром у меня, но недолго. Она мне даст свое стихотворение, посвященное тебе, и ты будешь иметь счастье прочесть его. Она говорит, что великолепно читает Вл. Вл. Чехов. Кто он? Пьески играли студенты и жена какого-то профессора. Хотят повторить вечер и просят приехать Станиславского с Лилиной или со мной, чтоб читать.

Санин волосы рвет, что запретили «На дне». Воображаю, как это им неприятно. Дусик, насчет «Вишневого сада» Немирович говорит, что никоим образом не давать раньше того, что будет поставлено у нас; можешь ответить, что ты пайщик нашего театра и, так сказать, связан. А дальше — будет видно. Ведь ничего не известно относительно будущего года2.

Про высылку репертуара сказала.

Сегодня у нас в театре свадьба — выходит наша костюмерша Маша за электротехника Кирилина3, кот. служит у нас же. Славная, свежая пара. Я буду в церкви и на пирог приглашена.

«Столпы» наши, кажется, начинают оживать. Дай Бог.

Шнапу купили номер, заплатили два рубля. Теперь не пропадет.

Вчера вечером сидела у нас сестра Маклакова — очень славная она. Я пришла из театра, она все еще сидела.

Вчера обедали у нас Володя с Элей. Утром вернулась мама из деревни, заезжала ко мне. Она отдохнула, посвежела. Говорит, что вела чисто животную жизнь: спала, ела, гуляла много и читала Мопассана (т. е. последнее не принадлежит к животной жизни).

Погода хорошая, говоришь? Я рада, очень. Ты поздоровел? Я счастлива. Ты работаешь? Умник. Целую тебя, дорогого моего, крепко, крепко. Письма мои аккуратно получаешь? Кланяйся всем. Обнимаю тебя жестоко. Как мне надоело жить врозь, без любви, без ласки! Я не смогу жить так будущий год.

Твоя Оля
705. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
1-ое февраля поздно ночью [1903 г. Москва]

Только что вернулись с гольцевского юбилея1, дорогой мой. Напишу хоть несколько строк. Было обыкновенно, «юбилейно». Много говорили, но… Хорошо говорил Ключевский, Тимирязев, Ледницкий. Народу было меньше, чем ожидали. Мало женщин. Маша говорит, что мы были самые интересные. Сидела я с Елпатьевским и Ю. Буниным, напротив Коновицеры, Баженов, Ледницкий.

После чтения твоей телеграммы аплодировали2. Были Мамин-Сибиряк (придет к нам), Златовратский, много было. Душно и дымно невообразимо, от долгого сиденья ноги застыли. Посылаю тебе меню, на котором я просила расписываться для тебя, говорила, что пошлю тебе. Все тебе шлют привет, спрашивали о тебе. В. А. Морозова была. Интересная она. После ужина, после ответной речи Гольцева, перешли в гостиную, пили шампанское и кофе, угощал Влад. Ив. Котик хихикала. С нами сидели Телешовы, Глаголь, Андреев, Коновицер, Морозова, Правдин. Было приятно. Потом начали где-то петь малороссийские песни, ну, значит, надо было расходиться.

Целую тебя, моего дорогого, милого, нежного.

Горький говорит, чтоб ты дал рассказ в их сборник3 (выйдет осенью), получишь минимум 1000 р. за лист. Очень просит. Пятницкий уехал.

Вчера я написала тебе письмо, чтоб отправить с Шаповаловым, — он не пришел. Я наклеила марку и забыла написать Ялта. Опустила в ящик, и вернули назад по почте.

Я очень хочу тебя видеть, дорогой мой, золото мое, необыкновенный мой. Обнимаю, ласкаю нежно, целую всего тебя. Как мы с тобой славно жили!

Твоя Оля
706. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
1 [-2] февр. [1903 г. Ялта]

Бабуся моя, если хочешь прислать конфект, то пришли не абрикосовских, а от Флея или Трамбле — и только шоколадных. Пришли также 10, а если возьмут, то и 20 селедок, которые купи у Белова. Видишь, дуся моя, сколько я закатываю поручений! Бедная моя, хорошая жена, не тяготись таким мужем, потерпи, летом тебе будет награда за все.

Да, дуся, «В тумане» очень хорошая вещь, автор сделал громадный шаг вперед; только конец, где распарывают живот, сделан холодно, без искренности. Званцева будет принята, будь покойна, я ее даже обедать позову1. Погода ужаснейшая: сильный, ревущий ветер, метель, деревья гнутся. Я ничего, здоров. Пишу. Хотя и медленно, но все же пишу.

Дусик мой, зайди к Гетлингу в аптекарский магазин и возьми у него 1 унц. Bismuthi subnitrici и пришли мне вместе с прочим товаром, если будет оказия. У Гетлинга же возьми коробочку самых мелких деревянных зубочисток за пятачок, в коробочке-плетушечке. Поняла? Одеколон есть, духи есть, мыло тоже есть. Если будет оказия в самом деле, то (вспомнил!) возьми у того же Гетлинга capsulae operculatae — глотать в этих капсулах креозот, № 2, английские, одну коробочку.

Продолжаю писать на другой день. Снегу навалено пропасть, как в Москве. Письма от тебя нет. Поймалась мышь. Сейчас сажусь писать, буду продолжать рассказ, но писать, вероятно, буду плохо, вяло, так как ветер продолжается и в доме нестерпимо скучно.

А когда поедем в Швейцарию, то я ничего с собой не возьму, ни единого пиджака, все куплю за границей. Одну только жену возьму с собой да пустой чемодан. Читал о себе в «Петербургских ведомостях» фельетон Батюшкова: довольно плохо-с2. Точно ученик VI класса, подающий надежды, писал. «Мир искусства», где пишут новые люди, производит тоже совсем наивное впечатление, точно сердитые гимназисты пишут.

Ну, собака, не забывайся. Помни, что ты моя жена и что я могу тебя каждый день через полицию вытребовать. Могу даже наказывать тебя телесно.

Обнимаю тебя так крепко, что ты даже запищала, целую мою дусю и умоляю писать мне. Понравились ли Ксении и Маше «Мещане»? Что они говорят?

Я остригся, и мне странно это.

Ну, актрисуля, Господь с тобой.

Твой А.
707. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
3 февр. [1903 г. Ялта]

Бабуля, актрисуля милая, я жив и здоров, лицо у меня не хмурое, как ты пишешь, а веселое, ибо пока все обстоит благополучно. Ты пишешь, что мы не будем должны Морозову, так как паи в этом году покроются; но я и так уже не должен Морозову, так как исполнил то, о чем говорил, т. е., получив долг, послал ему три тысячи рублей. Ты как-нибудь между прочим наведи справку, получил ли он сии деньги; он не ответил мне.

Мы поедем сначала в Вену, побудем там денька два, затем в Швейцарию, затем в Венецию (если не будет очень жарко), затем на озеро Комо, где и засядем как следует. Понимаешь, бабуля? Затем после всего, если будет время, т. е. если тебе будет позволено пробыть со мной до 15-20 августа, мы поедем денька на три в Париж, а оттуда на скорейшем поезде в Москву. Поняла? Вчера приходила Званцева. Она сказала, что ждет меня к себе, что я должен отдать ей визит; стало быть, она уже больше не придет к нам. Вчера приходил кн. Ливен, сидел долго и все рассказывал про дела минувшие, как он был московским губернатором, как был министром и проч. Вчера же приезжал Альтшуллер, но уже не выслушивал, а только посидел в качестве гостя. Я, между прочим, читал ему нотацию за то, что он расстроил тебя своим письмом. Во-первых, заболел я не в Москве, а в Ялте, мне это виднее; во-вторых, поеду я в Москву, когда захочу.

Получил я вчера от Званцевой фотографию в раме — мелиховский сад и отец, копающий грядки. Это Маша прислала? Скажи ей спасибо. Впрочем, я сам напишу ей сегодня.

Черкни мне что-нибудь новенькое. Вчера я не писал, ибо в моей комнате было только 11 градусов. Ветрище дул самый зимний, потом шел дождь при ветре, шел всю ночь, и сегодня снега уже нет; но ветрище окаянный все еще дует неистово.

Ну, дуся моя, как бы ни было, все же к весне идет дело, скоро увидимся, скоро поедем за границу.

Обнимаю тебя, радость моя. Господь с тобой.

Твой А.
708**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
3-ье февр. [1903 г. Москва]

Дорогой мой репейничек, я не дам тебе заглохнуть под забором, я не дам тебе постареть, — ты помолодеешь со мной, будешь милый, хороший, ласковый, здоровый.

Если актриса будет беспокоить тебя — я ее пришибу, так и знай. Я думаю, что она психически больная.

Так ты постригся, родной мой?! Хорошенький, должно быть. Целую тебя в гладенький затылочек.

Сейчас ужинал у нас Иван Павл. Он был у Корша с Машей и Дроздовой, смотрели чириковскую пьеску1. Иван, по-моему, поправился. Я приехала с «Дна» и мы ели гуся, выпили водочки. Гуся купили у Маклаковой. Ничего себе.

В театре был у нас Арбенин, кланяется очень тебе, говорит, что его жена, моя, так сказать соперница, якобы ты ухаживал за ней?!2 Правда? Он говорит, что, пожалуй, нам могут не разрешить играть «На дне» в Петербурге. Очень настроены против Горького.

Сегодня в 4-м акте Конст. Серг. разорвал на мне юбку, т.ч. я рисковала быть раздетой и перепугалась страшно. Насилу подхватила ее и удержала. Просто скандал. Чуть не убежала со сцены. Публика ломится на «Дно».

В субботу была генеральная 2 и 3 актов «Столпов». Было ужасно. Влад. Ив. просто орал на меня, так раскипятился за мою игру. Дело в том, что у меня был образ, хотя неясный, а накануне генеральной К. С. велел мне в внешности быть резче, играть с хлыстом. Я надела очень эксцентричный костюм, в котором утопла, сделала все шире, чтоб казаться солиднее, а вышла настоящей фитюлькой, неаполитанским мальчишкой в стрижен. парике, и до Лоны, конечно, было далеко. Придется еще много поработать. Трудно мне ее играть. Режиссеры поцарапались из-за меня. Мне было и обидно и смешно. Хорошо, что можно не спешить с пьесой. Откроем ею пост3.

Вчера было заседание. Говорили о бюджете, который вычислили в 215 000 р. Вл. Ив. находит, что это очень много. Говорили о сокращении расходов. Много прибавок в будущем году: Москвин и Качалов получат 3300 р., я с Андреевой — 3600 р. Прибавки Грибунину, Адашеву, Бурджалову etc. — многим, одним словом. Раевская будет заниматься с ученицами, она рада. Ее брат женился и стыдился сказать жене, что его сестра — актриса. Хорош? Она огорчена сильно.

Ну, довольно о театре, надоело тебе! После заседания обедали в «Эрмитаже». Вечером я была у Ольги Михайловны.

Вчера очень обрадовалась — получила фотографию моих тифлисских племяшей и длинное письмо. Костя приедет на недельку постом. Упекут его, вероятно, на персидскую границу. Это ужасно.

Сегодня мы смотрели с Машей квартиру бар. Стюарта на 3-м этаже в Сандун. переулке. Квартира на солнце, чистая, светлая, но для тебя, по-моему, очень высоко, и потом Машина комната пришлась бы рядом с нашей спальной. Это неудобно для нее. Стоит она 1200 с чем-то, кажется. Конечно, гигиеничнее нашей. Не знаю, что делать. Весной освободится квартира Фейгиных на Петровке в д. Коровина, но тоже очень высоко. 6 комнат, 7-я при кухне и стоит 1400 р., но мы бы сдали одну комнату, хотя это не особенно приятно. Маша говорила об этом. А мне почему-то нигде не хочется устраиваться. Все равно как-то.

Сегодня Конст. Серг. предлагал поехать с ними летом в Норвегию, недели две попутешествовать, а потом пожить. Что ты на это скажешь? Он сам хочет написать тебе об этом.

Дусик милый, не грусти, не тоскуй. О Швейцарии буду собирать сведения, карту приобрету. Как славно мы поездим! Забудем тоскливую зиму. Опять так славно заживем. Отдохнем. Будем жить одной любовью. Хочешь, милый мой?

Ты меня всю помнишь? Разве я ведьма, что ты меня за хвостик треплешь? Фуфаечки меняешь? Костюмы в порядке? Я тебе галстучков пришлю модненьких. Целую, обнимаю и прижимаю тебя крепко, дорогой мой.

Твоя собака.

Стихотворение, посвящ. А. П. Чехову

Художник дивный! Раскрываешь ты

Сердца людей с душой природы.

Неволи мир и мир свободы,

И ужас пошлости и радости мечты.

Ты с теми, кто душой освобожденья жаждет,

Чья мысль — один порыв сплошной.

Страдаешь ты за каждого, кто страждет,

Забитый жизнью, жалкий и смешной.

Понятны для тебя сомнения больные,

И слабого борьба с судьбою-палачом,

И «Три сестры» твои: они для нас родные,

От их души владеешь ты ключом.

Как пламя сквозь хрусталь, своеобразно странным

Очарованием дыша,

В сознании поэта многогранном

Сквозит великая и светлая душа.

Свети же нам над сумерками жизни,

Зажженный правдою и вдохновеньем свет!

На тленье пошлости водой живою брызни,

От будничного сна нас пробуди, поэт1

Ты учишь нас, что жертвы не бесплодны,

Что слезы падают росой на алтари,

Что будем счастливы, что будем мы свободны

В лучах иной, немеркнущей зари.

27 января 1903 г.

Стихотв. О. Чюминой.

Как я вижу твое лицо, когда ты будешь читать это стихотворение! А по мысли оно чудесно, только слова странные.

Завтра к нам придет Мамин-Сибиряк и пойдет смотреть «Три сестры».

709. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
4-ое февр. [1903 г. Москва]

Здравствуй, дорогой мой! Если бы я могла перелететь к тебе, поглядеть хоть на тебя, попросить прощения (мне всегда это хочется делать). Это безбожно — не видеться так долго! У меня чепуха, каша в голове, так все и крутит. Вся я развинтилась. Свежести во мне нет. Истрепалась. Не понимаю, зачем живу. Надо ли так. Седею я.

Ну, наверно, уж тоску нагнала на тебя. Я, дусик, как ни ломаю себя, как ни стараюсь быть вечно ровной и сдержанной, — не могу. Мне надо и побушевать, и выплакаться, и пожаловаться, — одним словом, облегчить свою душу, и тогда мне жизнь кажется лучше, свежее, все как-то обновляется. Прежде у меня бывали такие полосы, а теперь не с кем поболтать, некому душу излить, и мне кажется, что я засыхаю вся, мне даже хочется быть злой и сухой. Это очень гадко, и ты будешь бояться моего характера, а он вовсе не такой ужасный.

Это все глупости, впрочем, а главное, мне надо видеть тебя. Я готова негодовать и громко кричать сейчас. Театр мне, что ли, к черту послать! Никак не выходит жизнь. Ты вот большой человек — живешь, терпишь, молчишь, не то, что я. Ты, верно, очень снисходительно смотришь на меня, правда? Ах, Антон…

Сейчас Чюмина прислала статью Батюшкова о тебе1. Прочту и завтра пошлю тебе, хотя ты, верно, получаешь эту газету. Перешли мне тогда обратно статью. Чашку, мятные лепешки и программу пошлю с Коссович, кот. поедет через несколько дней.

Сегодня был у нас Мамин-Сибиряк, выпил две бутылки пива, болтал славненько. А он здорово осел, отстал. Вечером пошел на «Три сестры» и, смешной, — все кланялся мне из партера. Не знаю, какое на него впечатление произвело. Я думаю, он ничего не понял.

Днем разбирали 4-й акт «Столпов». У меня роль не идет. Не могу схватить образ, а вижу.

В театре идут противные разговоры о прибавках; многие возмущаются прибавкой в 200 р. Бурджалов, напр., отказался. Называют это насмешкой. Я не понимаю. Вообще ненавижу эти разговоры.

Лаврик обрезанный дает ростки, не пропал, появились листики. Я рада.

Маша пришла из кружка, слушала Бальмонта и в диком восторге от него2. Мне жаль, что я не была. Я свободна только в пятницу, пойду на бенефис Гельцер — «Лебединое озеро». Она дала ложи нашим артистам, даровые. Москвины зовут3.

М. Ф. Якунчикова подарила мне чудесную скатерть из холста. Завтра поеду ее благодарить.

Ну, дусик родной, будь здоров, давай ждать и мечтать. Целую, обнимаю тебя, гляжу в твои милые глаза, целую все морщинки.

Твоя Оля
710. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
5 февр. [1903 г. Ялта]

Актрисуля, вот уже два дня и две ночи, как от тебя нет писем. Значит, ты меня уже бросила? Уже не любишь? Если так, то напиши, и я вышлю тебе твои сорочки, которые лежат у меня в шкафу, а ты вышли мне калоши мои глубокие. Если же не разлюбила, то пусть все остается по-старому.

Вчера приехал Шаповалов, привез мятные лепешки и орден «Чайки» от Алексеева1. Лепешки я ем, а чайку повесил себе на цепочку. Кланяюсь тебе в ножки за твою доброту.

У меня в кабинете вот уже несколько дней температура держится на 11—12, не повышаясь. Арсений топить не умеет, а на дворе погода холодная — то дождь, то снег, и ветер еще не унялся. Пишу по 6—7 строчек в день, больше не могу, хоть убей. Желудочные расстройства буквально каждый день, но все же чувствую себя хорошо, мало кашляю, температура нормальна, от плеврита не осталось и следа.

Через 2—3 месяца ты привыкнешь ко мне, а потом бежим за границу, как Жирон с Луизой2, побываем везде.

Отчего «На дне» не разрешили в Петербурге? Ты не знаешь? А вашему театру разрешат, если вы поедете? Ведь в «На дне» нет ничего вредного в каком бы то ни было смысле. Даже в «Гражданине» похвалили. А вот суворинский «Вопрос» идет в Петербурге, с Савиной, и с большим успехом. Нечего сказать, милый городок!

Дуся моя, отчего ты мне не пишешь? Отчего? Сердита? А за что? Без твоих писем я беспокоюсь и скучаю. Хоть и сердишься, все-таки пиши. Не можешь писать обыкновенного письма, пиши ругательное.

Получил я еще медальон со стеклышками — рамочку для портретов. Это от кого? От Вишневского? Поблагодари, дуся моя, весьма доволен.

Марья Петровна играет? Умница.

Ну, целую тебя в шею и в обе руки, нежно обнимаю радость мою. Будь здорова, смейся, уповай.

Твой страстный муж
711. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
5-ое февр. [1903 г. Москва]

Милый мой, далекий мой муж! Получила твое письмо с заказами, исполню все в аккурате, будь покоен.

Как сделать, чтобы тебе не было скучно, тоскливо? Знаешь, весной посоветуемся с Таубе и еще с кем-нибудь, — может быть, тебе не вредно будет зимовать под Москвой. Как бы это было чудесно! Тебе бы хотелось? Уютненький домик, теплый, с хорошими вентиляциями, с стеклянной террасой, чтобы ты мог похаживать не утомляясь. Все бы ездили к тебе. Я бы ежеминутно летала к тебе. Ты был бы покоен и не тосковал бы. Подумай об этом и сильнее желай этого.

Скажи, ты бы хотел такой перемены? По-моему, ты бы поздоровел. Но ты ведь такой человек, что способен заставить себя жить в Ялте только потому, что там у тебя есть дом. Я ведь права. Мамаша, я думаю, была бы рада такой перемене.

Сегодня, дусик, не было репетиции. Я ездила к Якунчиковой поблагодарить ее за скатерть, но не застала ее. Зашла рядом к Гутхейль — тоже не застала и поехала к Бальмонтам. Они сидели и мило завтракали. На ковре масса игрушек, детка чудесная бегает, славненькая такая. Мне завидно стало. Я просидела у них что-то очень долго, даже стыдно для первого раза, но сиделось как-то. Много говорили. Бальмонт говорит, что он чувствует, что ты его любишь. Этот год он хочет жить в Москве. Ему, кажется, очень приятно было вспоминать вчерашний реферат, успех. Жена просто млеет перед ним, любит его. Мне хочется узнать его поближе. Я их позвала в воскресенье; он будет читать свои драмы (перев. с испанского)1. Видела у них Балтрушайтиса.

Знаешь, Влад. Ив. придумал спектакль на будущий сезон: Тургенева «Нахлебник», «Где тонко, там и рвется» и «Провинциалка». Ведь хорошо, а? В «Нахлебнике» — Артем и Андреева, во второй — Лилина и Качалов, в третьей: Конст. Серг., я и Москвин2.

Сегодня я разговаривала с Самаровой и Влад. Ив. о театр, делах. Он говорит, что К. С. чувствует недоверие труппы, скверное отношение к нему Морозова и теряется и нервит. И все это дело рук Марии Федоровны. Она на все действует через Морозова, заискивает у всей труппы теперь, держит себя настоящей премьершей, вмешивается во все. Вл. Ив. очень неосторожно выразился, что надо бы ее «вытравить» из театра. А я, грешным делом, и Самаровой не доверяю, подумает еще, что я орудую против М. Ф. А мне, право, все эти дела, подходы прямо противны. Я бы никогда не могла «влиять» на кого-нибудь, чтоб достичь своего. Мне была бы только работа, и мне дороги все, кто истинно близок этому делу. Но когда я чувствую общепринятую театр, атмосферу, влияние актрисы на ход дела, через влюбленного в нее мецената, — враждебное ее отношение к человеку, без которого немыслимо дело, — такая атмосфера для меня ужасна, и я готова бежать. Лилина ненавидит Марию Федоровну за ее скверное отношение к Конст. Серг. Ужасно это все противно. Мне делается скучно, скучно жить. В деле я не выношу личных отношений. Это мелко.

Тебе неприятно, вероятно, что я пишу об этом? Тогда прости.

В кабинете у меня нет света теперь — я разбила свою старинную, смешную голубую лампу, и мне жаль ее. С 4-летнего возраста я ее помню. Ведь жаль?

Обедала у нас Хотяинцева.

Мороз адский и притом невозможный ветер — идти нельзя. Солнечно, и солнышко, по-моему, уже начинает пригревать. Можно думать о весне.

Маша сегодня у Телешовых.

Хорошо ли ты кушаешь, хорошо ли спишь? Антончик, разве когда ты работаешь, у тебя настроение нудное, неприятное? Мне казалось бы, должно быть наоборот.

У меня слезится левый глаз. Как у жидовки. Извини. Антонка, прикажи мне писать веселые письма. Целую тебя много раз, чтоб ты отогнал меня. Как бы я приютилась сейчас у тебя под мышкой и поговорила бы с тобой.

Милый, милый мой!

Твоя Оля
712. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
7 февр. [1903 г. Ялта]

Песик мой, я все получил, кроме чашки, о которой ты пишешь. Чюминских стихов еще не получил. Вл. Вл. Чехов — это сын двоюродного брата моего отца, известного психиатра; он сам тоже психиатр1. А гольцевский юбилей и мне самому тоже не нравится: во-первых, не выбрали его, юбиляра, в почетные члены О. любителей российской словесности и, во-вторых, не собрали ему на стипендию… Ведь читальня около Рузы — это такой вздор! И читать там некому, и читать нечего, все запрещено2.

О. М. Соловьева привезла мне 19 селедок и банку варенья. Когда увидишь ее, то поблагодари, скажи, что ты тронута. А селедки вкусные. Скажи Маше, что вчера утром было в Ялте шесть градусов мороза, сегодня утром тоже шесть, положение дурацкое, когда приходится жаться к печке и ничего не делать. Сегодня письма твоего нет, небо пасмурное, холодное. Здоровье ничего себе, не жалуюсь.

Суворинский «Вопрос» имел в Петербурге громадный успех, остроты его найдены очень смешными. Значит, повезло старику. Читал я, что из вашего театра поехал в Петербург посланный хлопотать насчет театра для Фоминой недели. Правда ли это? А позволят ли вам «На дне»?3 Мне кажется, что цензура объявила Горькому войну не на живот, а на смерть, и не из страха, а просто из ненависти к нему. Ведь Зверев, начальник цензуры, рассчитывал на неуспех, о чем и говорил Немировичу, а тут вдруг шум, да еще какой!

Время идет быстро, очень быстро! Борода у меня стала совсем седая, и ничего мне не хочется. Чувствую, что жизнь приятна, а временами неприятна — и на сем я остановился и не иду дальше. Твоя свинка с тремя поросятами на спине стоит у меня перед глазами, стоят слоны черные и белые — и так каждый день. Как бы ни было, дусик, напиши мне, поедет ли Худож. театр в Петербург и на сколько времени. Затем, я не писал тебе, что пьесу я хочу отдать Комиссаржевской раньше, чем Художеств, театру4. Ей пьеса понадобится осенью или зимой, и мне нужно знать, могу ли я пообещать ей пьесу вообще на будущий сезон, хотя бы после Рождества.

Однако, песик, я нагоняю на тебя скуку. Прости, милюся, я сейчас кончу. Только дай мне ручку поцеловать и обнять тебя. Холодно!

Твой А.

Насчет Комиссаржевской поговори с Немировичем еще раз; надо же ей ответить!

713. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
7-ое февр. [1903 г. Москва]

Вчера я оставила тебя без письма, дорогой мой! Очень устаю. И сейчас устала. Пишу отчаянно скучные письма и казню себя за это. Киплю, как в котле, чувствую, что глупею, не вижу интересного, смешного.

Я сегодня пела, когда принесли твое письмо. Когда прочла и представила, как мы с тобой куда-то уедем, — сразу легче стало и я прослезилась. Я с тобой опять в себя приду. Антон, милый ты мой! Я буду обнимать твои колени, я буду плакать, когда увижу тебя. Долго, долго буду смотреть на тебя, и улыбаться, и молчать…

Отчего у тебя опять свежо в кабинете? Невнимательно топят, верно.

Так мы поживем на Комо?!!

Вчера репетировали и опять играли «Дно». К. Серг. насмешил адски. Луку назвал: эй ты, старуха! Оговаривается он здорово.

Знаешь, Ермолова была «На дне». Я писала тебе. Вчера присылает за ложей на «Три сестры». Пишет вдохновенное письмо Вишневскому, где говорит, что две недели ходит под впечатлением и что больше всего поражается чудесной игре, что делается горячей поклонницей нашего театра. Удивительно искреннее, хорошее письмо1. Тебе это нравится? Конечно. Вишневский, конечно, плакал, когда читал всем это письмо. На всех нас чудесно это подействовало.

Сегодня после обеда смотрели с Машей квартиру в доме Коровина — очень хороша, чудесна, с ванной, но… высоко: пять поворотиков, хотя очень отлогая лестница.

Вернувшись домой, нашла записку от Коссович, что едет завтра, и побежала к Гетлингу закупить. Посылаю галстучек, самый модный. Носи.

К 8-ми час. я уже была у Алексеевых, где мы с К. С. и Вл. Ив. проходили наши сцены. Лона меня убивает, и потому прости мое дурацкое состояние. Неужели она мне не дается?! Это такое страдание. Ты, наверно, улыбаешься?

И в Париж попадем?! Как я счастлива! Я ведь не была там никогда.

Золотой мой, покойной ночи. Спи, засни под мои ласки, мои поцелуи. Улыбнись мне своими добрыми лучистыми глазами.

Очень много говорили о театре и заболтались до 2-х час.

Addio, целую, обнимаю.

Твоя Оля
714. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
9 февр. [1903 г. Ялта]

Актрисуля милая, стихи Чюминой, быть может, и хороши, но… «один порыв сплошной»! Разве в стихи годятся такие паршивые слова, как «сплошной»? Надо же ведь и вкус иметь. В Швецию я не поеду, так как хочу пробыть хоть два месяца только с тобой. Если хочешь, поедем, но только вдвоем. Арбенина я знаю; это длинный, высокий и неудачный актер, переделыватель романов и передовых статей в пьесы; жена его, брюнеточка, с маленьким лобиком, лет 20 назад познакомилась со мной в Одессе, где я вертелся около труппы Малого театра, игравшего тогда в Одессе, я обедал с беднейшими, мало получавшими актрисами, прогуливал их — но не соблазнил ни единой души и не пытался. Еще что? Ты пишешь, что вышлешь мятные лепешки с Коссович, но ведь я уже получил эти лепешки.

Мороза нет, но погода все еще скверная. Я никак не согреюсь. Пробовал писать в спальне, но ничего не выходит: спине жарко от печи, а груди и рукам холодно. В этой ссылке, я чувствую, и характер мой испортился, и весь я испортился.

Бальмонта я люблю, но не могу понять, отчего Маша пришла в восторг. От его лекции? Но ведь он читает очень смешно, с ломаньем, а главное — его трудно бывает понять. Его может понять и оценить только М. Г. Средина, а, пожалуй, еще г-жа Бальмонт. Он хорошо и выразительно говорит только когда бывает выпивши. Читает оригинально, это правда.

Лекция Батюшкова есть у меня. О ней я, кажется, уже писал тебе, писал, что она мне не очень понравилась1. В ней нет почти ничего. Прости, моя родная, я озяб и поэтому так строг, должно быть. Но, когда согреюсь, я буду милостивее.

От Марии Петровны получил милое письмо, завтра буду писать ей2. Все забываю написать тебе: у нас во дворе прижились два щенка-дворняжки, целую ночь был лай, заливчатый, радостный. После долгах моих просьб и наставлений Арсений забрал их в мешок и отнес в чужой двор; больше не возвращались.

О чем еще написать тебе? Завтра едут Ярцевы в Москву, расскажут тебе про здешнюю жизнь и будут умолять отыскать им место в театре. Ну, будь здорова, родная. Увози меня поскорей. Целую тебя и обнимаю, светик мой.

Твой А.
715. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
9-ое февр. [1903 г. Москва]

Дорогой мой, любимый мой, Антончик! Я сегодня счастлива. У меня Лона выходит! Ты не смейся только. Я ее вдруг почувствовала всю, драматично. Игралось мне удивительно. Надела красивый с проседью парик, сделала глубокие глаза, бледное лицо, лицо много пострадавшего человека. Влад. Ив. говорит, что пьеса получила должную окраску от такого толкования, и все говорят, что смотрится с интересом1. Еще многое надо почистить, работы еще много, но пьеса «пошла». Ты должен порадоваться вместе со мной, дусик мой! Такого вдохновения, как сегодня, у меня, конечно, не повторится. Это было что-то особенное. Игралось и смело и мягко, было какое-то чудесное волнение, но много только боролась с собственными слезами, все время меня душили свои слезы. Маша говорит, что ни одна роль не шла у меня так хорошо. Она меня очень хвалит. А свои ведь обыкновенно строгие судьи, правда? Один у меня страх, что вдруг не повторится то, что было сегодня. Хотя, собственно, этого не может быть. Ах, дусик, я точно двести тысяч выиграла. Станиславского хвалят. Вообще все будет хорошо.

Морозов получил деньги, но еще не писал тебе.

Ты убедился, что я не бросаю тебя? Я ужасно хохотала, когда читала сегодня твое письмо.

Сегодня вечером был у нас Бальмонт с женой, Надежда Ив. с Сашей, Вишневский, заезжал Влад. Ив., который уехал в Петербург сегодня же. Он теперь успокоился насчет пьесы. Труды его не пропали даром.

Бальмонт читал свою переводную драму, т. е. сцены. Красивый перевод. Болтали по-хорошему. Марии Григорьевны не было. У нее умерла мать, и она сидит дома.

«На дне» запрещено в Питере, потому что неудобно произносить разговоры о совести etc с казенной сцены. Нам, вероятно, разрешат. Влад. Ив. вот поехал узнавать и хлопотать.

Маша едет в Петербург во вторник.

А мы с тобой скоро тоже увидимся и покатим, как Луиза с Жиро-ном. Как будет чудесно! Я опять буду совсем твоя, дорогой мой! Сколько чудесных дней предстоит!

Спи хорошо, родной мой, любовь моя. Целую тебя и обнимаю, и прижимаюсь к тебе. А руку калачиком дашь?

Твоя собака
716. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
10-ое февр. [1903 г. Москва]
"На дне"

Пишу «На дне», как видишь, дорогой мой Антончик! Мне все еще очень хорошо на душе. Ночь спала плохо, как-то была взбудоражена, вертелась. Сегодня рано утром была наконец у Чемоданова и начала чинить зубы. Он работает мягко, внимательно. Приехала домой и решила прожить день «барыней»: лежать и читать. Позанялась Лоной, но опять начала плакать, этак хорошо, мягко плакать; это от Лоны. Хотелось попробовать, не потеряла ли я вчерашний тон. Кажется, нет. Что-то дальше будет! Я Лону начала любить, она у меня теперь жить начала. Я каждую минуту думаю о ней. Лежала все-таки на chaise longue и читала «Нахлебника», потом читала «Ченчи», перевод Бальмонта; он мне дал вчера книжку, надо просмотреть.

Пришел Конст. Серг., принес каких-то сластей в форме блинов — очень хорошо сделано. Пришли нахлебники. Ник. Ник. Волков. К. С. обедал у нас. Показывал мне твое письмо1. После обеда Вишневский читал монолог о табаке г-на Чехова2. К. С. пришел в восторг и выпросил себе. Маша дала ему. Он был очень милый, мягкий, приятный. Все вздохнули после вчерашней репетиции. Мне приятно, что я могу все-таки играть благородных душ.

Маша укладывается, завтра едет в Петербург. Маша с Ксенией смотрят «На дне». Я им достала билеты в 30 коп. Ксении подруга — Саша — помнишь? — опять пока у нас. Она была на месте у какой-то содержанки, кот., по-видимому, совращала ее, уговаривала идти в певички, обещалась найти ей подругу, возила ее по маскарадам. Между прочим, колола ее шляпными шпильками. Девчонка могла бы погибнуть, правда? А она славная.

Отчего у тебя холодно в кабинете? Вели Арсению топить внимательнее, чаще мешать. Будет теплее — ты будешь писать, может, по 10 строк вместо 6-7. А, дусик? А отчего желудочное расстройство? Не ешь ли ненужного?

Акт кончился, дорогой мой. Как я соскучилась по тебе, дорогой мой! Я от тебя не отвыкла, не воображай себе. Это ты, верно, отвык от меня! А какая-то прелесть есть в наших разлуках и свиданиях! Ты не находишь? А ты во мне не разочаровался? Не разлюбил? Страстный мой муж, будь здоров, не хандри, думай обо мне. Не осуждай меня.

Целую и обнимаю тебя и ужасно хочу уснуть в твоих объятиях, чтоб чувствовать на себе твои любящие глаза.

Твоя Оля
717. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
[10 февраля 1903 г. Ялта]

Это письмо писано в Ялте, а опущено в ящик в Москве Григорием Федоровичем Ярцевым, который прибыл в Москву и желает повидаться с тобой. Я сказал, что тебя можно застать в 11 часов дня. Если же он в это время не застанет тебя, то пусть Ксения или Маша сообщат ему, когда можно застать.

Л. В. Средин был нездоров. Подробности сообщит Г. Ф.

Будь здорова, поздравляю с масленицей.

Твой А.
718. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
11 февр. [1903 г. Ялта]

Жена моя бесподобная, я согласен! Если доктора разрешат, то наймем дом под Москвой, но только с печами и мебелью. Все равно я здесь в Ялте редко бываю на воздухе. Ну, да об этом скоро поговорим, дусик мой, обстоятельно.

Ты писала, что выслала мне статью Батюшкова; я не получил. А ты читала статью С. А. Толстой насчет Андреева? Я читал, и меня в жар бросало, до такой степени нелепость этой статьи резала мне глаза. Даже невероятно. Если бы ты написала что-нибудь подобное, то я бы посадил тебя на хлеб и на воду и колотил бы тебя целую неделю. Теперь кто нагло задерет морду и обнахальничает до крайности — это г. Буренин, которого она расхвалила1.

Сегодня нет от тебя письма. Ты обленилась и стала забывать своего мужа. Милый мой дусик, насчет Морозова и М. Ф. не волнуйся очень, она дама не культурная, он из инородцев, им извинительно. Были бы пьесы, были бы сборы, а остальное все, в сущности, вздор. И М. П. напрасно подзуживает, настраивает своего супруга на минорный тон2.

У меня начинает побаливать тело, должно быть, время подошло касторочку принимать. Ты пишешь, что завидуешь моему характеру. Должен сказать тебе, что от природы характер у меня резкий, я вспыльчив и проч. и проч., но я привык сдерживать себя, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает. В прежнее время я выделывал черт знает что. Ведь у меня дедушка, по убеждениям, был ярый крепостник3.

На миндале уже побелели почки, скоро зацветет в саду. Сегодня теплая погода, я выходил в сад гулять.

Без тебя, родная, скучно! Чувствую себя одиноким балбесом, сижу подолгу неподвижно, и недостает только, чтобы я длинную трубку курил. Пьесу начну писать 21 февраля. Ты будешь играть глупенькую4. А вот кто будет играть старуху-мать? Кто? Придется М. Ф. просить5.

Сейчас пришел Анатолий Средин, принес чашку, шоколад, анчоусы, галстук. Спасибо, родная, спасибо! Целую тебя тысячу раз, обнимаю миллион раз.

Знаешь, мне кажется, что письмо С. А. Толстой не настоящее, а поддельное. Это кто-нибудь забавы ради подделал руку. Ну, радость моя, будь покойна и здорова.

Твой А.
719. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
11-ое февр. [1903 г. Москва]

Голубчик мой, дорогой мой, только что получила твое письмо от 7-го февр. и не могу не ответить тебе сейчас же. Как ты там тоскуешь, как тяготишься жизнью! И какою беспомощною чувствую я себя! Мне до ужаса надоела эта беспомощность. Эту весну ты должен отдаться в мое полное распоряжение — слышишь? Я буду советоваться с докторами, открыто, и пусть они скажут, можешь ли ты провести следующую зиму под Москвой. Если нет, то надо жизнь изменить. Одному Альтшуллеру я не могу верить, он не настолько сведущий. Сидеть и тосковать в этой поганой Ялте — не думаю, чтоб это было хорошо и полезно для твоего здоровья. Как тебе подсказывает твое чутье? Ты ведь уже в таких годах, что можно действовать смелее. Я бы на твоем месте не кисла так, никогда. Никогда не поверю, чтоб тебе стало хуже, если бы ты жил в теплом доме, где бы ты не мерз, в чистом морозном воздухе. Конечно, не выходить в большие морозы. Гулял бы по дорожке около дома или по защищенной стекл. галерее. Скажи мне откровенно, что ты думаешь об этом? Совершенно искренно. Я понимаю, что зимовать в Москве, ездить в театры — это скверно и вредно. Надо бы свить гнездо под Москвой, с мамашей и Машей.

Это ты только, с своим мягким характером, покоряешься и живешь в Ялте, или только оттого, что там есть дом и кабинет для тебя.

Ты знай, что я на своем решении стою твердо. Знаю одно, что когда я в своей жизни чего-нибудь сильно желала и сильно верила в исполнение желания и поступала энергично, то всегда мне удавалось и я никогда не раскаивалась, что ставила на своем.

Все это написано днем. Кончаю после спектакля. Играю вяло, ослабела, и к тому же «нездоровится».

Вл. Ив. говорил по телефону с Вишневским. Суворин сдает театр за 21000 р., кажется. Театр чудесный. Завтра приедет Влад. Ив., узнаю и напишу тебе обо всем.

А я рассчитывала на Страстной приехать в Ялту! Прокляни ты меня, дусик. Я совсем не знаю, что мне делать. Ну, прости, не буду.

Маша уехала в Питер.

У нас были блины сегодня, вкусные, тонкие, даже Вишневский ел. Днем я лежала, читала Метерлинка «Aglavaine et SИlysette», драму. Ты читал? Очень красивые диалоги о любви, только о любви. Мне нравится по мысли.

Как поживает мамаша? Здорова, весела? Поцелуй ей ручку за меня. До завтра, милый мой, золотой мой! Как мне отрадно думать, что скоро мы будем вместе! Ты пишешь, что ничего тебе не хочется — и меня не хочется? Целую, целую и целую.

Твоя Оля
720**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
12-ое февр. [1903 г. Москва]

Дуся моя, как ты? Когда же мы увидимся?! Я ничего не понимаю впереди. Знаю одно, — что ужасно хочу тебя видеть.

У нас эти дни была оттепель, чудесная погода при +4® R. Такая мягкость в воздухе, совсем весна. Сегодня погано, сыровато, дует ветер. Я сегодня ела блины у Раевской, обедали вдвоем. У нас не готовили обеда. Днем читались замечания по поводу последней генеральной1. Влад. Ив. говорил про Петербург, про театр Суворина. Суворин гарантирует нам 50 000 р. Мы, вероятно, и продадимся ему. Все на одно выйдет. Устраивает нам все с условием, чтоб мы ему дали «На дне»2. Это можно. Ужасно все просят «Чайку» там. Вл. Ив. предлагает пригласить Комиссаржевскую на 4 спектакля для «Чайки»3. «Дядю Ваню» везем и «На дне». На днях все выяснится.

Ужасно надоело играть «Дно». Сил нет. Скорее бы «Столпы». Мне теперь хочется играть Лону. Говорят все, что она у меня получается очень трогательной, глубокой, честной и благородной натурой. Видишь — не все я мерзавок могу играть.

Родной мой, как твое настроение? Ты хорошо прочел мое вчерашнее письмо? Вникнул? Понял? Я больше не буду блуждать без опоры и киснуть и не знать, что надо делать.

Писала ли я тебе, что был здесь ненадолго Александр Павл.?4 Приходил с Иваном. Мне мало пришлось поговорить с ним, тут была Татаринова и еще кто-то. И все это во время обеда. Да, была художница Шанкс.

Послезавтра я еду на бенефис Гельцер — «Лебединое озеро», в ложу к М. П. Алексеевой.

Дусик, посылаю тебе бесталанные карикатуры. Надписи К. Сергеевича. Я как раз рассказала ему нелепость, кот. якобы распространяет Артем: будто мы разводимся и я выхожу за Вишневского. Я сказала последнему, что я его из нахлебников выгоню, а Артему уши надеру. Каков старичок? К. С. смеялся и начертил5.

Если удастся, то я на 17 и 18-е февр. уеду в Орехово к урожд. Галяшкиной, моему другу. Отдохну, погуляю. А там пойдут генералки.

Мне очень скучно спать одной. Скучно и холодно. Тебе ведь тоже? Как я буду рада видеть опять моего красивого мужа. Я тебя отхожу, оттаешь у меня. Зацелую, заласкаю, т.ч. гнать будешь. До завтра, милый мой. Пиши мне все; если тебе очень скверно на душе, — все пиши, мне легче, чем знать, что ты скрываешь от меня. Целую горячо и страстно мою красоту.

Твоя Оля
721**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
13-ое февр. [1903 г. Москва]

Золотой мой, дорогой мой, два дня нет писем. За что? Лень писать или нездоровится? Завтра, наверное, получу письмо. Мне уже очень беспокойно.

Я хочу тебя видеть, мой Антон. Ужасно хочу. Хочу слышать твой разговор, твой смех, хочу быть влюбленной в тебя. Когда же это будет?!..

Когда же мы будем сидеть обнявшись и говорить много, много!

Ты удивительный человек! Ты знаешь это? Или не знаешь?

Сейчас сыграли «Дядю Ваню». Вызывали много и громко, без конца. Играла Лилина. Мне очень хочется играть Елену по-новому. Я ее играю неумело.

Завтра надо вставать раньше. Утром играем «На дне».

Сегодня я ела блины у мамы. Завтра мать уезжает к Савве Звенигородскому отдыхать на три дня. Я ей завидую.

Утром ходила в английский магазин заказывать костюмы для Лоны, потом сидела дома и читала. Кончила «Aglavaine et SИlysette». Очень красиво написано. Язык удивительный, и картинно. Зачитываешься. В переводе, вероятно, совсем не то. Я тебе буду ее вслух читать по-французски. Хочешь? Милый, мягкий мой, светлый мой! Ты опять будешь влюблен в меня? Или будешь обращаться, как со старой женой? Смеешься, что я, старая, говорю о влюбленности? Тебе смешно? А по-моему, муж и жена всегда должны быть немного влюблены друг в друга.

Мыши мне спать не дают. Ночи вообще неприятные.

Знаешь, Антон, я вдруг вспомнила, как ужасно жестоко было с твоей стороны уехать от меня в августе из Любимовки. Отчего это мне было так больно? И сейчас вспомнила с болью! Скажи, отчего? Как я страдала тогда!

Как хорошо было в Любимовке! Как сон. Ты вспоминаешь? Как я дотяну этот сезон — не знаю! У меня терпенье лопается. Начну рвать и метать скоро.

Не проклинай только меня, дорогой мой. Мне так плакать хочется, если бы ты знал, как хочется!

Ну, не сердись, что я невесело пишу. Спи покойно и люби меня хоть немножечко. Целую тебя нежно, посылаю веточку ландыша. В каждом цветочке мой поцелуй. Я их перецеловала.

Твоя Оля
722. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
14 февр. [1903 г. Ялта]

Милый мой пупсик, жена моя необыкновенная, поздравляю тебя с Постом, с отдыхом!1 Я уже сбился с панталыку и не пишу тебе подолгу, прости меня. Каждый день писать не о чем, да и некогда, пишу рассказ, который кончу через два дня. Значит, ты на Пасхе уезжаешь в Питер с труппой? И будешь там до Троицы? А потом репетиции?

В леденцах от Трамбле очень мало мяты, даже не пахнут. Зато шоколад очень хорош.

У нас второй день уже теплая погода, должно быть деревья скоро распустятся. Получил от А. А. Андреевой скучнейшее, как она сама, письмо, просит рассказа для публичного чтения. Сия госпожа издает какую-то книгу про покойного А. И. Урусова и просит у меня его писем. Сестрица ее, т. е. г-жа Бальмонт, тоже отчаянно скучная особа; не знаю, что за охота приглашать в гости ее да еще весельчака Сашечку Средина! Я бы в полчаса зачах с ними.

У меня все время было расстройство кишечника, была вялость, хотелось и сердиться, и плакать, а теперь ничего, поздоровел и чувствую себя хорошо. Напиши мне, когда, т. е. какого числа и месяца ты освободишься окончательно, чтобы нам уехать. Мы возьмем один паспорт (это чтобы ты не сбежала от меня за границей), возьмем до границы или до Вены спальное купе.

Венчался ли Скиталец? Кто его невеста? Правда ли, что это богатая купчиха? Правда ли, что Е. П. Пешкова, жена Горького, собирается в Ялту? Это мне сообщила племянница К. С. Алексеева (дочь З. С.), которая была у меня на днях с Анатолием2.

В будущем году зимой, если нельзя будет жить в Москве или под Москвой, уеду за границу на всю зиму, по крайней мере до середины февраля. Здесь нудно жить.

Когда приеду в Москву, не забудь, надо будет заказать мне шубу, очень теплую и, главное, очень легкую. У меня еще отродясь не было сносной, мало-мальски приличной шубы, которая стоила бы дороже 50 руб.

У вас в Великом посту будет наша красавица Ольга Михайловна, с чем и имею честь вас поздравить. А теперь, что весьма возможно и чего я ожидаю, начнет похаживать к тебе поэт Бальмонт, потом начнет клясться, что он безззумно тебя любит. Мадам Бонье рассказывает, что он клялся ей в любви и даже пытался ее изнасиловать. Вот какой любопытный мужчина этот Бальмонт!

Без тебя мне нехорошо во всех отношениях. Так и знай. Роднуля моя, пиши мне каждый день. Я знаю, у тебя новая, серьезная, любимая роль, знаю и ценю это, я даже сам люблю Лону только потому, что ты играешь ее, но все-таки, актрисуля, пиши мне каждый день. Умоляю!

Поднимаю тебя до потолка, перевертываю, подбрасываю, обнимаю и целую.

Твой А.
723*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
14-ое февр. [1903 г. Москва]

Здравствуй милый мой, дорогой мой Антончик! В Швецию не хочешь ехать — и не надо. Я написала тебе только то, что просил передать Конст. Серг. Я сама хочу быть с тобой вдвоем только, и жить и любить, и забыть всех и всех, как это ни скверно. Чтобы и утром и вечером была одна любовь и ласка. Ты моего характера не бойся, умоляю, а если я начну глупости делать, ты не молчи, а наставь меня, выругай меня. Мне это здорово.

Ты не кисни и знай, что такой ссылки, как эту зиму, у тебя больше не повторится. Даю тебе слово. И ты сам должен твердо в это верить. Понимаешь? Я не дождусь той минуты, как увезу тебя из этой Ялты. Дорогой мой, я заставлю тебя забыть всю эту кислоту и тяготу. Ты совсем не испортился, глупости, ты не можешь испортиться, ты все такой же чудесный, милый. Ведь да?

Сейчас уже 4 ч. утра.

Играли «На дне» днем. Перед спектаклем были у меня Маня Ярцева с Нат. Никол. Жуковой — belle-soeur Софии Срединой. Я устроила Григория Фед. и Маню на «Дно», на казенные места. Хотели брать билеты на «Мещан». После обеда сидели у меня Влад. Ив. и Вишневский, много говорили о театре, о делах, обо всем. Вечером были на бенефисе Гельцер. В бельэтаж три ложи подряд: Алексеевы, Штекер и Желябужские. Масса детей, нянек, т.ч. после 2-х актов я с Конст. Серг. удрали над бельэтажем в ложу Москвина, Бурджалова et c-nie1. Подношений было масса, что-то, кажется, 20 — корзин и подарков. Гельцер танцует очень мило, легко. Танцевали и петербургская Преображенская и старик Бекефи, кот. всех привел в восторг своим матросск. танцем. Декорации Коровина так себе, приятны. Ну, масса ног в трико, кисейные юбочки, улыбающ. лица, голые шеи, плечи, группы и сольные номера — вот тебе шаблонная картина балета. Публика была нарядная. Музыка красивая, но не очень меня пленившая. После театра ездили в «Эрмитаж»: Конст. Серг, Вишневский, Влад. Ив., Катер. Никол. и Книппер. Очень приятно болтали, много тебя вспоминали, много о тебе говорили с любовью. Котик хихикала; она была в черном прозрачном платье, с глубоким вырезом, чтоб можно было узреть ее белоснежную грудь. Тебе это нравится? Ну, я что-то начинаю злословить.

Иду в постель. Скучно. Хочу тебя видеть. Целую и ласкаю тебя, обнимаю горячо, согреваю на своей груди.

Твоя собака
724. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
15-ое февр. [1903 г. Москва]

Вот уже половина февраля прошла, дусик мой нежный. У нас весна вовсю, тепло, все ползет, воробьи орут, камни оголились. Хочется окна выставлять.

Я так же, как и ты, возмущаюсь письмом Толстой1. Что-то возмутительно режущее и несуразное. С чего она берет на себя роль критика! Что она за авторитет?! Андрееву она только рекламу создала. Воображаю себе твое лицо, когда ты прочел!

Почки на миндале побелели? Значит, можно думать о весне.

Сейчас говорил Влад. Ив. в театре, что Горький ни за что не даст пьесу Суворину, а Суворин только при условии отдачи пьесы дает нам театр. Значит, у Суворина не будем, а Панаевский, говорят, занят. Не знаю, чем покончат2.

Сегодня была Якунчикова у меня. Сидела долго; интересная она. Я ей сказала, что ты хочешь весной поехать к ней, и она ужасно обрадовалась. На днях она едет в Сухум, к сестре.

Сейчас сыграли «В мечтах»3. Было полно. Хорошо принимали. Днем я ездила к Шлиппе и не застала, жалела. Заходила к Качаловым, чтоб посмотреть их сына, но он уходил гулять, а матери не было дома. Я дошла с сыном до бульвара; сын ехал в тележечке, славный, белый, весь в отца. Зашла к Бартельсам, где были Володя с Элей, поела дивных блинов с зернистой икрой, посидела. Володя пошел меня провожать. Пешком дошла до дому. Инночка рассказывала о смерти ее знакомой Стопницкой, женщины 30-и лет, милой, славной, умерла от неопрятно сделанной операции рукою Варнека. Муж ее доктор и анатомировал тело, и действительно нашли, что как-то воздух проникал. Это ужасно. Я рада, что не была в руках Варнека.

Вишневский со смехом все рассказывает, как вчера на бенефисе в ложе бенуара у Зинаиды Морозовой, среди разряженной элегантной публики, Дурнов (художник) сел мимо стула, и ноги очутились на барьере. Эффект, говорит, необычайный был! Он будет тебе рассказывать и оглушительно хохотать.

Получил чашку? Пьешь из нее? Галстучек будешь носить?

Не чувствуй себя таким одиноким, дорогой мой. Я скоро буду с тобой. Мне стало легче с тех пор, как я решилась действовать энергично. Киснуть я тебе больше не дам.

Кончаю, надо спать, уже 2 ч. скоро, а я вчера легла почти в пять. Писала тебе, а из «Эрмитажа» приехала в 4 ч. Чувствую себя бодрой и крепкой. Целую тебя, твои глаза, т. е. они мои. Обнимаю. Кланяйся мамаше.

Твоя Оля
725. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
16 февр. [1903 г. Ялта]

Актрисуля милая, я целый день сижу теперь в саду на воздусях, а потому не пишу тебе. Прости, родная, не думай, что я тебе изменил. Итак, на Пасху ты поедешь в Питер, будешь играть там. А какие пьесы? Если из моих пьес повезете хоть одну, то везите «Дядю Ваню». А в будущем году «Чайку»1.

Стало тепло, скоро зацветет айва. Читаю «Миссионерское обозрение» — журнал, издаваемый генералом ордена русских иезуитов, журнал очень интересный. Ах, дуся моя, говорю тебе искренно, с каким удовольствием я перестал бы быть в настоящее время писателем! Ну, да это, впрочем, к делу не относится.

Говорят, «На дне» уже вышло2. Надо будет зайти к Синани купить, хотя пьесы в чтении меня никогда не удовлетворяют. Во мне нет актерского понимания, я не умею читать их. Но все-таки интересно было бы прочесть «На дне».

Рассказывают, что в Моск. университете беспорядки, я же говорю, что это неправда, иначе бы жена мне написала.

Напиши, как Л. Андреев отнесся к письму С. А. Толстой. Напиши, что и как Скиталец? Бунин почему-то в Новочеркасске3.

Я здоров. Все благополучно. Кишечник, правда, плоховат, но все же ничего. Я ем только суп и жаркое, больше ничего не ем вот уже два месяца, не ем ничего такого, чем можно было бы не потрафить желудку. А если расстройство постоянно, то я сам не знаю отчего.

Я надоел тебе? Прости мне, дусик мой, сии медицинские разговоры.

Вчера приходила начальница. Приходил учитель из Гурзуфа; сей господин сидит всякий раз очень долго и все теребит свою бородку, а я жду, когда он уйдет, и мучаюсь. Скоро, вероятно, на второй неделе Поста, приедет к нам Леля4, сестра Жоржа, девуля 23-30 лет, и будет жить, вероятно, до осени. Порадуй Машу.

Ну, обнимаю мою милую актрисулю. Храни тебя Бог. Будь здорова и весела, поджидай мужа, проголодавшегося и потому алчного и страстного.

Твой А.
726. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
17-ое февраля 1903 г. Москва

Я пропустила день, не писала тебе вчера, дусик мой ненаглядный. Хочу быть около тебя, чувствовать твою любовь, чтоб мне было тепло. Ужасно хочу. Я уже мечтаю, как мы будем проводить вместе будущую зиму, как это будет чудесно, я в этом убеждена слепо и смело. Какая это будет полная жизнь! А какое у тебя лицо, когда ты читаешь эти строчки?! Хочу его видеть и прочесть то, что мне надо.

Открыты форточки, шум колес, все стаяло, голый камень, тепло, как в конце марта.

Вчера кончили сезон1. Играли «Три сестры», отлично играли.

Была Ермолова, прислала в уборную каждой сестры чудесные майоликовые вазы с цветами. К. С-чу поднесла венок после 3-го акта, Вишневскому свою фотографию. Была за кулисами, восторгалась игрой, говорит, что только теперь поняла, что такое — наш театр. В 4-м акте, в моей сцене прощания, она ужасно плакала и потом долго стоя аплодировала.

У нас всех было приподнятое настроение. Вызывали много; в конце, несмотря на то, что пост играем дома, публика устроила что-то вроде прощания и долго не расходилась. После спектакля в компании поехали в «Эрмитаж». Было вяло, но смешно как-то.

Сегодня утром я была у Чемоданова, он шлет тебе глубочайший привет. Заходила к маме, к Надежде Ивановне, потом лежала дома. После обеда была М. Малкиель, Хотяинцева. С Хотяинцевой я съездила в мастерскую Голубкиной — скульпторши. Ты о ней слышал? Ведь это талантливейший самородок. Живет одна в мастерской, дочь огородника, говорит только то, что думает, живет своей особенной жизнью. Прямой, своеобразный человек. Она делает большой барельеф над нашей входной дверью2. На днях его приклеивают. Кажется, будет красиво. Я видела куски. Сидели, пили чай из кружек, она сама ставила самовар. Живет только в своей работе.

Дома меня ждал Влад. Ив. Завтра днем мы хотели поехать с ним к Симову на дачу, кот. давно зовет меня, чтобы посмотреть местность. Но дорога плохая и потому отложили поездку. Сейчас я закусила, пишу тебе и ложусь спать. Завтра приедет Маша.

Опять два дня нет писем. Я такой разлуки больше не желаю переносить, как хочешь, ни за что!

Антончик, меня мучит, что ты немытый, хоть бы одеколоном я тебя могла бы вытереть! Шею моешь? Смотри, держи себя в порядке, а то я буду недовольна.

Целую тебя, хоть и немытого, целую с чувством, чтоб тебе стало теплее от каждого моего поцелуя. Я буду совсем африканской женщиной, когда увижусь с тобой.

Твоя Оля
727. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
17 [февраля 1903 г. Ялта]

Дуся, зачем ты прислала мне почтовую повестку? Надо было просто написать или сказать почтальону мой адрес, вот и все. Оную повестку получи при сем и тотчас же прикажи опустить в почтовый ящик, не наклеивая никаких марок и не кладя в конверт. Поняла?

Почему ты так радуешься, что тебе удается роль добродетельной?1 Ведь добродетельных играют только бездарные и злые актрисы. Вот тебе, скушай комплимент. Уж лучше тех ролей, что я написал для тебя («Чайка», например), у тебя едва ли найдется2. Не говорю, что роль написана хорошо, но она играется тобою великолепно. А позвать Комиссаржевскую для «Чайки» — это было бы совсем не дурно.

Я здоров. Больше ничего не имею сообщить о своей особе.

Ну, целую мою бабулю. Будь здорова, вспоминай иногда о муже.

Твой А.
728*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
18-ое февр. [1903 г. Москва]

Я сейчас была в бане, дусик дорогой, с Машей, в номере за 1 р. 50 к. И Маша кухарка мыла нас. Потом позакусили с Дроздовой. Пишу тебе и хочу раньше спать лечь, завтра в 9 час. я должна быть у Чемоданова.

Утром я пела; приходила какая-то девица просить помощи для своей подруги, кот. надо отправлять за границу: говорит, чтоб я Морозова просила. Я обещала поговорить. Была в театре, вывозила ненужные вещи из уборной. Весь театр Вишневский велел вымыть. Ты представить не можешь, какое приятное чувство быть в своем театре и знать, что не надо пристраиваться ни в Романовке1, ни еще где-нибудь. Поболтали с Вишневс. и Влад. Ив. Мне было очень неприятно, что Вл. Ив. не известил Симова, что мы не поедем. Симов уехал туда и ждал нас. Ужасно нехорошо. Мерила платья для Лоны в Англ. магазине. После обеда была А. Татаринова. Как в ней мало молодости! Ужасно много определенного чего-то, уравновешенного. Манера говорить как у 40-летней.

Насчет Бальмонта успокойся. В любви мне не будет объясняться и похаживать к нам не очень-то будет. Дома ведь я мало бываю. Венчался ли Скиталец — не знаю. Невесту его я видела. Она из Симбирска, молоденькая, застенчивая; говорят, за ней 100 000 приданого.

Приедет ли Екат. Павл. в Ялту — не знаю. Она была больна.

Шубу тебе закажу великолепную, только осенью, а не весной.

Паспорт возьмем один, чтоб ты был покоен относительно моего бегства. Как мы весело поедем! Я ужасно радуюсь. Ты будешь мягкий, будешь острить, улыбаться, а мне будет славно на душе. Я снова буду влюблена в тебя, буду хорошая, ласковая и жестоко буду целовать тебя.

Дусик, я ведь пишу каждый день, не укоряй меня. Одно время как-то писала через день. А то аккуратная я. Правда?

У Миши больна девочка, опасаются скарлатины. Маша говорит — он очень взволнован. Смотрела она «Чайку»; больше других понравились Селиванова2 и Панова — Маша. Остальное гадость. Аркадину играла Морева3. Пусть Маша сама тебе напишет. Она мало что видела в Петербурге, все больше дома сидела.

Ты знаешь, что Швабе удрала из Ялты? Молодчина.

О нашей поездке в Питер ничего еще неизвестно.

Милый, когда думаешь приехать? Не взять ли квартиру у Коровина? Много воздуха, и солнце, а в нашей дыре тебе нельзя жить. Правда? Напиши скорей. Только высоко, хотя лестница хорошая.

Ты работаешь усердно? А когда я прочту рассказ новый? Опять чужие люди принесут. Не срамись, мой писатель. Прощай, красавец мой, целую тысячи раз.

Твоя Оля
729**. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
19-ое февр.[1903 г. Москва]

Ты мне редко стал писать. Охладел? Ну, ладно. Пожалуй, можно легко охладеть в такой разлуке. Я, верно, испарилась из твоей памяти.

На улицах уже сухо: в переулках скверно, скалывают, рытвины. Я в 8 Ґ ч. утра ехала на извозчике и улыбалась — так было славно, весенний морозец, солнышко.

После Чемоданова я с Машей поехали на грибной рынок. Ходили, устали. Ты бывал там? Продают все решительно. Народу простого масса, толкотня. Мы купили по корзине и ходили, как кухарки. Накупили сухих грибов, груздей, рыжиков, две редьки, кукольной мебели самого российского производства по 5 к. за штуку, люльку, сани и лодку для маленьк. Володи; тебе я купила двух людей (Вологодск. губ.), мужика и бабу, сделанных из мха, лишая, еловых шишек. Мне они очень нравятся. Курьезные. Лица постные, под Нестерова. Увидишь их.

Приехали с рынка, закусили грибочками со сметаной и зеленым лучком, редькой; пришла Marie Sredine в трауре1, много говорила о беспутном Бальмонте, о его отношениях к жене, о ней. Жена его тебе кажется скучной, а по-моему, это чудеснейшая душа. Бальмонт все свои грехи рассказывает ей и боготворит ее, называет ее Катя, мое солнце. Мне это очень нравится. Завтра вечеринка у Срединых, будут Бальмонты, художник Мусатов, новый поэт Волошин2. Мне, верно, не придется, т. к. и днем и вечером репетиция. Сегодня я не ездила на блины к Штекер. Была на репетиции, кот. продолжалась очень недолго.

Так ты Лону любишь? Меня это трогает. Мне хочется, чтоб она удалась мне. Я ее чувствую.

Конст. Серг. с М. П. уезжали на эти дни к Черниговской отдыхать. Твой друг Котик уехала говеть туда же.

Ну, иду спать, дорогой мой. Буду думать о тебе, о весне, о нашем путешествии. Ты сел за «Вишневый сад»? Это должна выйти чудеснейшая пьеса. Знаешь ли ты? Чтобы актеры наши отдохнули на ней. Много будет лиризма, поэзии, красоты. А я играю глупенькую? Ничего. А вернее, старуху?

Целую тебя, увы, только мысленно. Сижу у тебя на коленях и кусаю за ушко. Ты отвык от меня? Дусик мой золотой!

Твоя Оля
730. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
19 февр. [1903 г. Ялта]

О, мой дусик, здравствуй! Погода чудесная, я почти целый день сижу на дворе и чувствую себя очень здоровым. Нового ничего. Говорил Арсений, будто приходили ко мне какие-то две дамы или девицы, но их не принял, что ты, как супруга строгая, должна одобрить… Получил из Сухума растения, завтра буду сажать. Вот если бы в Ялте всегда была такая погода! Тогда бы можно было жить.

Стало быть, труппа едет в Петербург? Решили окончательно? Что ж, счастливого пути!

Кое-что пописываю, кое-что почитываю. По полдня в сутки бываю очень не в духе по причинам, о которых говорить не буду, ибо они очень мелки. Теперь Пост, у нас готовит бабушка; Поля говеет. Ну-с, и т. д. и т. д.

Приедет в Ялту Миролюбов. Вообще, как говорят, начинает съезжаться народ. О том, как сойдут «Столбы общества», напишешь мне подробно и обстоятельно.

Не видно писать, вечереет. Господь тебя благословит, мою жену неоцененную.

Твой А.
731. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
20 февр. [1903 г. Ялта]

Милый песик, я сам не отдал бы Суворину для его театра пьесы, если бы даже он предложил мне сто тысяч. Театр его я презираю, считаю гнусноватым1. Миндаль уже цветет, айва цветет, мне сегодня нездоровится.

Ты хочешь свести меня в Москве к доктору Штрауху? Что ж, я готов. Пусть осмотрит меня, но не думаю, чтобы мое здоровье стало лучше от этого. Альтшуллер не лечит меня, он исполняет только то, что прописано мне доктором Щуровским, дуся моя. Насчет Варнека ты, быть может, и ошибаешься2. Чашку получил и уже пью из нее, галстук надеваю каждый день; нужно будет сократить его, а то длинен, как на толстяка. За то, что ты не дашь мне больше киснуть, спасибо; при тебе я никогда не кисну, разве когда бываю нездоров, как сегодня. Весь день сегодня просидел внизу, в саду, сажали ирисы, японские и германские.

Ну, светик мой, целую тебя в затылочек, в спинку, благословляю тебя. Мне без тебя очень скучно.

Твой А.
732*. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
21-ое февр. ночь [1903 г. Москва]

Дусик мой, у тебя больше нет нежности для меня. Ты меня забыл, разлюбил?

Вчера не писала тебе. И сегодня не смогу. День треволнений и страшной усталости. Две репетиции в день. К тому же неожиданно приехал Костя с своим 4-летним сыном Левой (очаровательный мальчишка), и я разрываюсь. Измучаюсь перед «Столпами» и скверно сыграю. С репетиции сегодня днем поехала к маме. Там гвалт невообразимый.

Вечером усиленно репетировали. Потом ездила к Володе, взяла там Костю, отвезла к себе и болтали вот до 3-х час.

Я адски утомлена, раздражена, зла. Писать не хочу в таком настроении. Ты не обижайся на меня, это пройдет. Не сердись, дусик милый.

Я ненавижу себя за каждую неприятную минуту, кот. я доставляю тебе. Целую тебя и люблю. Не забывай меня.

Твоя Оля
733. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
22 февр. 1903 [Ялта]

Мой серенький песик, здравствуй! Да, ты там цветы от Ермоловой получаешь, а я сижу немытый, как самоед. Даже рычать начинаю. Ты спрашиваешь, мою ли я хоть шею. Шею-то мою, а вот все остальное стало грязно, как калоша; хочу в баню, Альтшуллер не пускает.

Получил от Немировича очень милое письмо1. Пишет он насчет моей болезни, насчет пьесы. Болезнь известная, и все, что нужно и что не нужно, мне известно, а вот насчет пьесы пока ничего сказать не могу. Скоро скажу. Твоя роль — дура набитая. Хочешь играть дуру? Добрую дуру2.

Мне не миновать глотать касторочку, дуся моя, вот уж больше недели, кажется, как нет аппетита. Мне очень легко не есть, я бы мог быть монахом-постником.

Получил от Федорова том пьес. Между прочим «Стихия». Мне сия пьеса нравится, она в миллион раз талантливее всего Тимковского… Только вот что мне кажется: архитекторские способности есть, хоть отбавляй, а материала, из чего строить, очень мало.

Теперь у меня начинается казнь египетская: это получение от казенной конторы гонорара за «Чайку». Нет никакой возможности получить: куда-то, по-видимому, надо приклеить марку в 60 или 80 к., а куда — неизвестно.

Получил две пачки открытых писем — снимков с «Мещан» и «На дне»3. Дуся, поблагодари Станиславского. Напиши, женится Вишневский или не женится?4

Начинается холодок, подувает ветерок. А до обеда было совсем хорошо.

Ну, балбесик мой удивительный, супруга моя бесподобная, актрисуля необыкновенная, обнимаю тебя бесконечное число раз и целую столько же раз. Не забывай меня, нам ведь осталось еще немного жить, скоро состаримся, имей это в виду. Пиши, деточка моя хорошая.

Твой А.
734. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
22-ое февр. [1903 г. Москва]

Антончик, дорогой мой, не брани меня, что мало пишу, умоляю. Я истерзалась с Лоной, волнуюсь, устаю, да еще брат здесь, хочется с ним побыть и с чудным моим племянником. Захотелось адски такого сына для тебя и себя. Если бы ты его видел! Изящный, ласковый, не крикливый, всегда занят чем-нибудь, самостоятельный, смелый, просто я не нагляжусь на него. Сегодня накупила ему зверей, кубиков, пароход и строила с ним дома, мосты, зверинцы. Он был в восторге. Он подолгу может сидеть и рисовать. Занятный мальчишка. Костя и Лева ужасно нежны и называют друг друга Пунчик и Бунчик. Ужасно смешно.

Сейчас отыграли генеральную «Берника». Был народ. Говорят, что смотрится с большим интересом. Что будет на спектакле — не знаю. Пришлю телеграмму. Ты думаешь, что я буду хорошо играть Лону? Дусик мой золотой. Если бы это было так! Если бы ты мог быть на первом спектакле! Я была бы счастлива.

Ты о Швейцарии не забыл думать? Как я легко вздохну, когда буду одна, вдвоем с тобой!

Ты теперь сел за «Вишневый сад»? Ведь да? Мы с благоговением примемся за твою пьесу, ты это чувствуешь? О Питере ничего не знаю, едем ли или нет. Мне хочется целовать тебя и говорить о любви, о настоящей любви, и любить. Необыкновенный ты мой, золотой, будь мягким, покойным. Прими меня в твои объятия.

Твоя собака
735. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
23 февр. [1903 г. Ялта]

Милая собака, если у Коровина будет и для меня комната, т. е. такая комната, где бы я мог спрятаться, никого не стесняя, и где бы я мог работать, то возьмите коровинскую квартиру. Если немножко высоко, то это не беда, или беда небольшая; я буду взбираться потихоньку, не спеша.

Я тебе ничего не сообщаю про свои рассказы, которые пишу, потому что ничего нет ни нового, ни интересного. Напишешь, прочтешь и видишь, что это уже было, что это уже старо, старо… Надо бы чего-нибудь новенького, кисленького!

Мне нужно небольшую комнату, но теплую и главным образом такую, где бы не слышно было Малкиелей, когда не хочется их слышать, и где не слышно было бы, как Вишневский ест борщ.

Стало прохладно. Мне, дуся, немножко нездоровится, всю ночь кашлял. Я все уклоняюсь от касторки, оттягиваю, но, должно быть, придется. Как здоровье Мишиной девочки?

Ну, бабуля, благословляю тебя. Насчет паспортов ты будешь хлопотать, у меня никогда ничего не выходит, кроме неудовольствий. Барышням, едущим учиться за границу, надо говорить: 1) кончайте сначала в России, а потом поезжайте за границу для усовершенствования, если посвятите себя научной деятельности; наши женские учебные заведения, например медицинские курсы, превосходны, 2) знаете ли вы иностранные языки, 3) евреи уезжают учиться за границу по необходимости, ибо они стеснены, а вы зачем едете?

Вообще нужно отчитывать сих барышень. Очень многие едут за границу только потому, что не умеют учиться.

Пиши мне, бабуля, не стесняйся. Ведь ты можешь писать мне все, что угодно, потому что ты жена, супруга.

Царапаю тебе спинку.

Твой А.

Завидую тебе, бестия: ты была в бане!!

736. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
24-ое февр.[1903 г. Москва]

Доброе утро, дорогой мой, милый мой! Я только что оделась, делала сама постель, убрала умывальник, т. к. Ксения сидит и работает кофточку для Лоны. Сегодня играем «Столпы». Что будет — не знаю. Я пока довольно покойна, только сердце сжимается по временам. Буду, верно, сильно волноваться. Хочется сыграть мягко; а то когда я волнуюсь, играя энергичные роли, у меня руки жестикулируют адски. На генеральной Влад. Ив. прислал мне сказать в уборную, после двух актов, чтобы из 24-х рук я на сцену захватила бы только одну пару. Я ужасно хохотала. У меня, правда, всякая нервность сказывается в руках. Авось удастся мне сыграть сегодня с одной парой рук.

На генеральной меня хвалили. Переводчик Ганзен говорил мне, что в первых двух актах я слишком молода по движениям и темпераменту. В 3-м и 4-м как следует. Я тебе надоела, дусик? Конст. Серг. играет хорошо, мне нравится, за исключением некоторых сцен; Лилина хороша, Савицкая ничего, Качалов, боюсь, несколько водевилен, не в тоне Ибсена; говорят, что немного напоминает Барона. Вишневский — пастор ничего, хорошо. Петрова слаба, да ведь и трудно ей среди нас, сыгравшихся уже1. Очень хороши декорации и эффекты2. В задней стене огромное широкое окно, виден берег, пароходы, лодки, и когда в 3-м акте начинается гроза, то пароход качается, слышен вой ветра и прибой волн, кот. дает полную иллюзию. Лодочка двигается. Тебе бы все это понравилось. Чудесно сделано. В особенности прибой волн. Пароходики сделаны отлично, даже за кулисами приятно смотреть на них. Все тебе покажем, когда приедешь.

Ты пишешь, что миндали и айва цветут? Славно как! В прошлом году в эти дни я уже была с тобой. Вспоминаешь? Как мы сладко поживем с тобой весну и лето! Помолодеем оба. Я рада, что ты сидишь на воздухе. Рассказ кончил? Как он называется? Мне ужасно больно, что на эту тему ты упорно молчишь в письмах. Я тогда чувствую себя чужой тебе.

Вчера утром я была у мамы, т. е. у Левочки, в которого влюбилась по уши. Он так хорош, что мне даже плакать хочется, когда я смотрю на него. Вчера он пел, а отец ему аккомпанировал. Это было чудесно. Поет верно, нежно так. Нежное существо вообще. Вечером я опять была у него, укладывала его спать, рассказывала ему сказочку вымышленную. Он такой славненький лежал в постельке, слушал, щечки разгорелись, переспрашивал. Он все делает сам, аккуратно, чистенько все.

Обедал у нас вчера Найденов, потом пришел С. И. Шаховской, помешали только поспать мне. Найденов рассказывал, будто Бунин арестован, конечно, оказалось, вздор. Бунин у матери, кот. больна. У нас все выше ноля. Одним словом, весна. Пальмочка и лаврики растут. Фомка шныряет по комнатам и заигрывает со мной. Я сплю в кабинете на диване. В спальной душно и мыши не дают покоя.

Посылаю тебе бумагу, кот. получила на твое имя3. Целую тебя и обнимаю и не дождусь минуты свиданья.

Твоя Оля
737. О. Л. Книппер — А. П. Чехову

Телеграмма

[25 февраля 1903 г. Москва]

Успех средний. Дождались газет «Эрмитаже»1. Целую, скучаю.

738. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
25 февр.[1903 г. Ялта]

Милая актрисуля, только что получил от тебя телеграмму. Значит, «Столбы» имели средний успех? Значит, ты до утра в «Эрмитаже» сидела? Значит, настроение теперь у вас всех среднее, т. е. не важное?

А я вчера наконец-таки принял касторочку и сегодня начинаю выползать из нездоровья. Жене своей я пишу только о касторочке, пусть она простит своего старого мужа. Нового у меня ничего нет, все по-старому. Швабе не уехала из Ялты, а бежала. Бежала она от ялтинской тоски, от здешних удобств. Сегодня письма от тебя не было, была только телеграмма — от тебя или от Немировича, не понял хорошо, так как подписи нет.

Читала фельетон Буренина насчет «На дне»?1 Я думал, что начнет царапать ваш театр, но Бог миловал; очевидно, имеет в виду (это быть может!) поставить у вас пьесу, например, «Бедного Гейнриха»2 в своем переводе.

Ты была на грибном рынке, завидую тебе, собака. Если бы я мог пошататься!

Скажи Маше, что печь внизу (чугунная) дымит каждое утро. Купила ли она новую, какую хотела? С этой нашей жить нельзя, и угля много уходит.

Как здоровье Мишиной Жени?3 Я и мать весьма обеспокоены. Скарлатина, да еще петербургская — это не шутка.

Ну, протяни мне ручку, а я ее поцелую нежно. Все мечтаю о том времени, когда ты меня на вокзале встретишь. С вокзала я прямо в баню. Только я так грязен, что, пожалуй, с меня в бане дешевле 80 рублей не возьмут. Ну, ничего, ты заплатишь. Зато я постараюсь быть хорошим, стоющим мужем.

Целую и треплю мою собаку, дергаю за хвостик, за уши.

Твой А.
739. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
26-ое февр. утро [1903 г. Москва]

Дусик мой родной, пишу на торчке, везде полотеры — ты понимаешь это разрушение во всей квартире? Сейчас читала твое письмо. И мне так захотелось вымыть тебя всего с любовью в ванночке, чтоб ты был чистенький, потом уложить в беленькую постельку и поцеловать. Я не могу простить такой нелепости — иметь ванну в доме и не вымыться! Это просто абсурд. Можно же после мытья вынести воду ведрами. Как не устроить себе такого удобства. Какая-то дикость — покоряться нелепейшим мелочам. Ты прости, но я злюсь.

Маша все время уговаривает брать квартиру в д. Коровина, несмотря на высоту. Я не знаю, что делать. У тебя была бы отдельная комната, для которой есть кресло, стул, ковер и две куклы с грибного рынка. Остальное заведем. Есть ванна, электричество.

Второй день у нас солнечно, хорошо, бодро. Я выспалась, хотя как-то тяжеловато. Ведь после «Столпов» просидели всю ночь в «Эрмитаже», а вчера играла «На дне», а днем возилась с Левой у мамы, и не спала.

«Столпы» сошли, слава Богу. Успех средний, за исключением последнего акта, кот. принимали отлично. В «Русск. вед.», в «Русск. слове» хвалят1. В публике жалуются на пьесу, а кому и нравится. Не разберешь. Да я и мало народу видела. Книппер хвалят, но некоторые недовольны, что она сделала себя пожилой. Эфрос, конечно, обрушится2. На 1-м спектакле был Южин, это ведь всегда скверно. Не обошлось без «случая». В 4-м акте все время, когда я стояла спиной к публике во время покаяния Берника, у меня на неприличном месте пристал цветок, один из тех, которыми забрасывали Берника, и никто не догадался смахнуть. Вероятно, было смешно. Мне игралось. Вышло мягко, хотя, может быть, сценически не ярко. К. С. играл хорошо, но текстом владел трудновато. В общем, все сошло благополучно. Я уверена, что сегодня будет хороший спектакль. В «Эрмитаже» было не очень много народу. Маша была. Было приятно. Утром Качалов, Стахович и Тихомиров проводили меня до дома. Было смешно. Стахович просит тебе очень и очень кланяться. Влад. Ив. не очень доволен спектаклем. Он очень много работал, и благодаря только ему пьеса идет хорошо. Он много сил и нерва положил в нее.

Сейчас жду Костю, пойдем на выставку нов. стиля3. Я еще не была.

Вчера был Андреевский «На дне», сидел у меня в уборной. У нас был Куркин. Ну, пришли Костя с Элей, надо идти. Оба тебе ужасно кланяются, а Эля тебя целует. Целую, обнимаю крепко, тысячи раз.

Твоя Оля
740. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
27 февр. [1903 г. Ялта]

Здравствуй, актрисуля! Погода пасмурная, темная, но все же я брожу по саду, обрезываю розы; сейчас сижу немножко утомленный. Тепло, хорошо. Насчет пьесы подробно напишу тебе около 10 марта, т. е. будет ли она написана к концу марта, или нет. Про Швейцарию я не забыл, помню, ибо жажду поскорей остаться с тобою вдвоем. Здоровье ничего себе.

Про «Столпов» я еще не читал в газетах, ничего не знаю, но, судя по телеграмме твоей, ты не совсем довольна. Если так, то могу посоветовать одно: наплюй, дусик. Ведь теперь Пост, пора уже отдыхать, жить, а вы все еще портите себе нервы, надсаживаетесь неизвестно ради чего. Только и удовольствия, что Вишневский снесет лишнюю тысячу в банк, а на кой вам черт эта тысяча?

Вспоминается, что когда начинался Художеств. театр, то имелось в виду не обращать внимания на то, как велики сборы; Немирович говорил, что раз пьеса нравится театру (не публике, а самому театру), то она будет идти раз 30-40 даже при 20 рублях сбора… Изволь-ка вот теперь сочинять пьесу и думать все время, думать и раздражать себя мыслью, что если сбору будет не 1600, а 1580 рублей, то пьеса эта не пойдет, или пойдет, но только с огорчением.

Духи у меня есть. Одеколон есть. Мыло для головы есть.

Писал ли я, что открытые письма с «Мещанами» и «На дне» мною от Алексеева уже получены?1 Если не писал, то имей сие в виду и поблагодари Алексеева, когда увидишь. Поняла?

Больше писать не о чем, балбесик. Хочу только одного: взять тебя за ухо, притянуть и поцеловать двадцать раз в лоб и подбородочек. Пиши мне побольше, а то письма твои короче клопиного шага. Брату своему и племяннику, если они еще не уехали, поклонись.

Обнимаю родную мою, хорошую.

Твой А.
741. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
27-ое февр. утро [1903 г. Москва]

У тебя нехорошо на душе все это время, дорогой мой. Я чувствую это в каждой строчке, в каждом слове, как ни скрывай. Такое душевное состояние никогда больше не должно повторяться, слышишь? Никогда. Как это будет — не знаю еще, но будет иначе.

У нас солнце, воздух чудесный, весна будет хорошая, т. к. весь снег, всю гадость уже свезли и на улицах чисто. Тебе скоро можно будет приехать. Ах, Антон, если бы сейчас была твоя пьеса! Отчего это так долго всегда! Сейчас надо бы приниматься, и чтоб весной ты уже видел репетиции. А то опять все отложено на неопределенный срок; я начну с тобой поступать более энергично. Так нельзя, дусик милый. Киснуть и квасить пьесу. Я уверена, что ты еще не сел. Тебе, верно, не нужны тишина и покой для писания. Надо, чтоб была толчея и суета кругом. Авось тогда ты засядешь. Ну, прости, только обидно, что так долго. Ждут, ждут без конца, и все только и слышишь кругом: ах, если бы сейчас была пьеса Чехова! Напишешь ее к весне и потом опять положишь киснуть на неопределенный срок. Как она тебе не надоест!

Вчера сыграли вторые «Столпы». Прием и публика куда выше первого спектакля. Газеты все похваливают. Даже Эфрос уж не так сильно пощипал.

Мне скучно, я злюсь. Пойду сейчас гулять. Маша пристает с квартирой, а у меня нет энергии, и т. к. есть план совсем иной на будущую зиму (о кот. я тебе писала), о кот. я Маше не говорила, чтоб зря не волновать ее, то я и не знаю, что надо делать.

Я больше не могу жить с сознанием, что ты где-то, далеко от меня, влачишь жизнь, тоскуешь, терпишь. Я этого не могу. А что надо делать, тоже не знаю. Но так немыслимо. Ты это понимаешь?

Целую тебя. Ты, верно, слишком много сидел на воздухе, оттого и нездоровится. Не могу больше писать. Надоело мне все.

Твоя Оля
742. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
28-ое февр. [1903 г. Москва]

Голубчик мой, я как-то сурово писала тебе вчера, правда? Ты не сердишься? Я начинаю нервиться. Я не знаю, когда увижусь с тобой. Я ничего не знаю. Жизнь какая-то глупая, никак ее не устроишь. А хочется, чтоб все было хорошо.

Сегодня нет солнца, и это меня раздражает. Серо. Думаю о тебе, и мне тяжело. За тебя и за себя. Я уже не представляю себе, как мы с тобой увидимся, какими?! Теперь дни у меня свободные, но вечера без перерыва с 24 февр. до 8 марта все заняты. Дни я теперь провожу большею частью у мамы с Левочкой, с Костей. Костя вчера смотрел «На дне» и в большом восторге. Мне жаль, что он не увидит «Три сестры». 4-го он уезжает.

О Петербурге ничего еще неизвестно. Едем или не едем.

Квартиру у Коровина думаем брать, только ты должен тогда скорее приехать. Я тебе буду ванночку делать и в постельку укладывать. И комната тебе там отдельная. Но лестница меня смущает, хотя…

Мишиной девочке лучше, а мальчик, кажется, прихворнул теперь. Лика в Москве, видела ее в театре — нарядная, помпезная.

Вчера «На дне» было очень много провинциальн. актеров и антрепренеров. После 1-го акта кто-то сильно свистел. Было смешно. Оказалось, пьяный, и его вывели.

Конст. Серг. поднялся как-то духом, бодрый. Не дождется твоей пьесы. А чтоб ты не говорил, что написанное тобой старо и неинтересно, надо скорее это мне прочесть и убедить, что это хорошо, изящно и нужно. Понимаешь? А то ты там в одиночестве чего-чего не надумал. Со мной забудешь все, что выдумал за эту зиму.

На выставке «Style moderne» я тебе купила красивенькую полочку и не знаю, прислать ли с Алексиным или оставить здесь для твоего кабинета. Думаю, что лучше последнее.

Будь здоров, дусик мой. Тебе, верно, странно думать, что где-то далеко есть у тебя мифическая жена, правда? Как это смешно.

Целую и обнимаю тебя много раз, мой мифический муж. Кланяйся мамаше, и всем, и Альтшуллеру.

Твоя Оля
743. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
1 марта [1903 г. Ялта]

Актрисуля милая, приехали Ярцевы, рассказывают, что «Столпы» им не понравились, но что ты была очень хороша. В «Русских ведомостях» читал сегодня похвалу. Вообще я газетчикам не верю и верить не советую. Эфрос хороший малый, но он женат на Селивановой, ненавидит Алексеева, ненавидит весь Художеств. театр, — чего он не скрывает от меня1; Кугель, пишущий о театре в десяти газетах, ненавидит Художеств. театр2, потому что живет с Холмской, которую считает величайшей актрисой.

У нас цветет камелия, скажи об этом Маше.

Ну, как живешь, дусик? Как чувствуешь себя? Ярцев говорит, что ты похудела, и это мне очень не нравится. Это утомляет тебя театр. Получил я письмо от Немировича3, пишет, что давно не имел от меня писем, между тем я очень недавно писал ему4. Его адрес: Б. Никитская, д. Немчинова? Так?

У нас прохладно, но все же я сижу на воздухе. Софья Петровна Средина очень похудела и очень постарела. Леонид В. не встает; сидит в постели, и это уже давно. Сельди я получил, спасибо. Тут как-то Ольга Михайловна привезла мне 2 десятка селедок и я ем их все время.

Говорят, что Горький приезжает скоро в Ялту, что для него готовят квартиру у Алексина. Едет сюда, по слухам, и Чириков. Вот, пожалуй, некогда будет писать пьесу. И твой любимчик Суворин приедет; этот как придет, так уж с утра до вечера сидит — изо дня в день.

Когда же ты увезешь меня в Швейцарию и Италию! Дуся моя, неужели не раньше 1 июня? Ведь это томительно, адски скучно! Я жить хочу!

Ты сердишься, что я ничего не пишу тебе о рассказах, вообще о своих писаниях. Но, дуся моя, мне до такой степени надоело все это, что кажется, что и тебе и всем это уже надоело, и что ты только из деликатности говоришь об этом. Кажется, но — что же я поделаю, если кажется? Один рассказ, именно «Невеста», давно уже послан в «Журнал для всех», пойдет, вероятно, в апрельской книжке, другой рассказ начат, третий тоже начат, а пьеса — для пьесы уже разложил бумагу на столе и написал заглавие.

Ну, Господь с тобой. Благословляю тебя ласково, целую и обнимаю дусю мою.

Твой А.
744. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
1-ое марта [1903 г. Москва]

Я уже перестала понимать, о чем тебе писать, дорогой мой. Бессмысленно все как-то кажется. Надо вместе жить, вот и все.

Телеграмму, конечно, послала я, а не Вл. Ив.1. Ведь пишу же: «Целую. Скучаю». Разве так написал бы Влад. Ив.? Настроение в труппе хорошее, бодрое. «Столпы» имеют успех. Принимают хорошо, сочно. Мне приятно играть Лону. Как мне хочется, чтоб ты увидел меня в Насте и Лоне! Значит, ты верно предчувствовал, что Лона мне удастся.

Приехал Горький. Я его видела. 4-го он едет в Ялту, с Алексиным. У него кровохаркание появилось. Поедет подкрепляться. Он говорит, что послал тебе «На дне». Получил? Завтра заседание. Будем отстаивать Тургеневский спектакль.

Купец гнет на «Эллиду» Ибсена для Марии Федоровны2. Посмотрим.

Буренина я не читала.

Касторочка помогла тебе, дусик мой нежный?

Засел за пьесу наконец? Что ты делаешь целый день? Я бы на твоем месте писала целый день.

Извозчики меня изводят. Мостовые и медленная езда. Это что-то ужасное.

Я полдня бегала по магазинам с Костей и Элей. Устала. Потом ездила с Левой и Костей к горловому доктору. У Левы залегает одна ноздря, и брат хотел посоветоваться. Ничего особенного. Были у Шлиппе. Лева держит себя великолепно, как истый мужчина. Он тебе бы ужасно понравился. Какой-то он гармоничный.

Были с Машей у Гонецкой, чтоб переговорить насчет квартиры, но она была занята. Не знаю, что делать.

Мишиным детям лучше. Мальчика спустили на ноги. Успокой мамашу. Все благополучно.

Завтра В. Ив. едет в Петербург. Решат окончательно относительно поездки. Когда ты думаешь приехать, дусик мой?

Скоро уже настоящая весна.

Вчера у нас были Лика и Екатер. Шенберг и Гольцев, вечером. Я застала только дам. Лика ужасно располнела — колоссальная, нарядная, шуршащая. Я чувствую себя такой плюгавкой перед ней.

Клопов у нас нет совсем. Зато мыши бегают по постели, по крайней мере, я нашла свежие следы на подушке.

Ну, покойной ночи, мой милый, мой мифический муж. Как мне хочется понежиться с тобой. Обнимаю тебя, целую крепко много раз и прижимаю.

Твоя Оля
745. А. П. Чехов — О. Л. Книппер
3 марта [1903 г. Ялта]

Милюся моя, только что собрался написать тебе, как пришла начальница, и не одна, а привела с собой учителя одного. Теперь сидят внизу и пьют чай, а я спешу написать тебе сии строки.

Я здоров, ничего не болит. Кашляю меньше. Скучно. Погода хуже. В Ялте переполох: все ждут приезда Горького. А мне становится не то чтобы скучно, а как-то вяло на душе при мысли, что мне придется беседовать с Екатериной Павловной, видеть гувернантку, слышать, как бесится Максимка1. Постарел я!

Идут!! Будь здорова!

Твой А.
746. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
3-ье марта [1903 г. Москва]

Вчера не писала, дусик милый, очень уж был треволнительный день. Утром я встала очень мрачная. Поехала к Чемоданову, оттуда на заседание и, конечно, опоздала на Ґ часа.

На заседании произошел инцидент, который сильно всех взволновал. Влад. Ив. начинает говорить очень дельно, очень существенно о нашем репертуаре, что при такой гонке за современностью и за вкусом публики театр никогда не станет на твердую почву. Что вовсе нет заслуги в том, что мы ставим Горького, а заслуга, что мы заставили его писать. Заслуга в том, что мы сумели играть Чехова, но из этого не следует, что мы должны ставить и Андреева, и Скитальца etc.. Вдруг Морозов останавливает его и говорит, что это к делу не относится, что он отклоняется. Влад. Ив. ответил, что сам знает, что относится к делу, встал и вышел. Молчание. Я не сдержалась, вспылила и сказала Морозову, что он не имел права обрывать Влад. Ив., раз он говорил о деле. Вспылил Вишневский, и конечно, все были на стороне Вл. Ив., исключая Марию Федоровну. После моих слов Морозов встал, вышел, прося снять председательство на время. Все сидели, молчали. Я тут же заявила, что поеду к Влад. Ив. и, если нужно, и к Морозову, чтоб уладить это дело, и извинюсь перед Саввой. Вспылила я оттого, что вообще у Саввы невозможный тон с Влад. Ив. и с Марией Петр. Большинство высказалось, что всем делается не по себе, когда Морозов разговаривает с Вл. Ив.

Сидели мы долго и обсуждали, что теперь делать. К. С. очень умно и спокойно сказал многое о заслугах Влад. Ив. Решили всем составом ехать к Немировичу, а затем к Морозову и просить его объясниться с Вл. Ив.

Симов, Артем, Александров, Москвин, Лужский ничего не высказывали, молчали, как и всегда. Мария Фед. стояла за Морозова. Я высказала, что с весны весь тон Морозова по отношению к Вл. Ив. таков, будто он находит его лишним для дела. Многие подтвердили. Самарова раздрябла и не знала, куда выгоднее склониться.

Мария Петр. говорила о невозможном тоне Морозова на заседании. Успокоил всех К. С. Когда решили ехать к Вл. Ив., Андреева не знала, что ей делать, и разревелась. Вышло глупо. Влад. Ив. был тронут, что все приехали к нему. Тут уж немного улеглись нервы, и начали посмеиваться. Стаховича отправили к Морозову предупредить, что мы все едем. Приехали. Я, как вошла, извинилась перед Саввой как перед председателем за свою вспышку. К. С. начал просто и ясно говорить с Саввой, просил сбросить всю деловую оболочку, весь тон заседаний и говорить просто. Мария Фед. собралась с духом и очень ясно все формулировала, и Савва согласился объясниться с Влад. Ив. Потом я отвела Савву в другую комнату и откровенно высказала ему, что наше дело может только существовать на полной вере, что все мы необходимы для дела, т. е. главн. образом — К. С. и Вл. Ив.; что с весны я замечала его отношение к Влад. Ив. Отношение было таково, будто Вл. Ив. не нужен для дела, что мы и без него обойдемся; сказала ему, что он как умный человек должен видеть, что Влад. Ив. делает очень много, отдает все и не получает ничего. Савва ответил, что за последние месяцы он видит, что Вл. Ив. для театра, и что у него с ним хорошие отношения. Поговорили и расстались дружно. Вл. Ив. вечером уехал в Петербург.

Знаешь, Антон, может, это все глупо, но очень хорошо, что так вышло и что осадили Морозова, пока он не усилил свой тон. Вообще многое выяснилось. Утомлены все были адски.

Кончаю уже в театре, во время «Столпов». Завтра напишу все, а то глупое письмо вышло. Сегодня, верно, мало придется спать, после спектакля поеду к маме — последний вечерок с Костей; завтра он уезжает. Сегодня болталась. Покончили с квартирой в д. Коровина. Не знаю, хорошо ли будет! Целую, обнимаю тебя крепко. Ужасно хочу твоей нежной ласки, твоих глаз. Целую.

Твоя собака
747. О. Л. Книппер — А. П. Чехову
4-ое марта [1903 г. Москва]

Дорогой мой, Антон, здравствуй. Ходишь по саду, обрезываешь розы? Я люблю, когда твоя длинная фигура бродит по дорожкам. У тебя такой сосредоточенный вид, когда ты сидишь на скамье и журавли около тебя.

У нас солнышко начинает пригревать. У меня скоро покажутся веснушки. Стоят славные солнечные дни при −2®. Бодро и крепко в воздухе. Весенний воздух уже действует.

Антончик, ты не имеешь понятия, когда мы наконец увидимся? В Петербург почти решили ехать. Это ужасно. Везут «На дне» и «Дядю Ваню», значит, я буду дуть подряд 17 вечеров и 3 утренника. Мы с тобой зато заработаем хоть сколько-нибудь. Тебе придется около двух тысяч. На эти деньги поедем попутешествовать. Согласен?

Я сегодня провожала Костю с Левой. Они поехали на экспрессе прямо до Тифлиса. Чудесный поезд. Мне так захотелось удрать! Даль солнечная, ясная. Приятный ребенок — Левка. С ним так легко ехать. Он всегда сам з