Пещера Лейхтвейса. Том второй

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Пещера Лейхтвейса II том : Роман
автор В. А. Рёдер (XIX век)
Дата создания: w:XIX век.
 Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные


Содержание

Глава 49 ПРИКАЗ ГЕРЦОГА[править]

Дом старшины располагался в самом центре деревни Шенейх и выглядел самым опрятным. С первого взгляда можно было догадаться, что он принадлежит зажиточному крестьянину. Впрочем, ночью этот дом трудно было отличить от других домов деревни.

В доме все было тихо. По-видимому, все жившие в нем спали. И вдруг кто-то начал стучать кулаками в дверь. Залаяли собаки, зашевелились люди. Вскоре дверь отворилась и на пороге появился сам старшина. Это был высокий, широкоплечий старик с седой бородой.

— Вы старшина деревни Шенейх? — раздался громкий голос.

— Да, это я, — ответил старшина. — А вы кто будете?

— Я майор Зебург, курьер герцога, и явился сюда по важному делу.

— Пожалуйста, войдите, господин майор.

Старшина ввел нежданного гостя в комнату.

— Мне времени терять нельзя, — заявил мнимый герцогский посол, — и потому я сразу приступлю к делу. По всей вероятности вы уже слышали о злодейских подвигах разбойника Генриха Антона Лейхтвейса, которыми он наводит на всю страну страх и ужас. Человек этот в течение нескольких лет не дает спокойно жить подданным герцога, и до сих пор все усилия задержать его ни к чему не привели.

Старшина кивнул головой и сказал:

— О Лейхтвейсе, разумеется, мы неоднократно слышали. Но вместе с тем говорят, что он человек благородный, и что злодеяния его направлены больше против богатых, и что он не раз уже оказывал помощь беднякам.

— Странно вы рассуждаете! — вспылил майор. — Вы, пожалуй, согласились бы даже предоставить этому разбойнику убежище, если бы он случайно забрел в вашу деревню.

Старшина гордо поднял голову и смерил своего ночного гостя взглядом с головы до ног.

— Милостивый государь, — произнес он, — я знаю свой служебный долг и свои обязанности. Если бы Лейхтвейс явился в деревню Шенейх, то я арестовал бы его и выдал бы висбаденским властям. Я обязан поступить так и, несомненно, так бы и сделал.

— А если я вам сообщу, — насмешливо проговорил герцогский курьер (это был Батьяни), — что вы уже успели нарушить ваш служебный долг? Если я вам докажу, что разбойник Лейхтвейс вместе со своей женой и всей своей шайкой находится в вашей мирной деревне? Что скажете вы на это? Прибавлю, что он не только находится в деревне, но даже гостит у графа в замке.

Старшина, крайне озадаченный, отступил на шаг. На лице его появилось выражение недоумения и испуга.

— Как так? — воскликнул он. — Неужели разбойник дерзнул обмануть нашего старого графа? Нет, этого быть не может! Впрочем, я припоминаю, вчера в замок прибыла группа бродячих актеров. Неужели это…

— Да, это Лейхтвейс и его шайка, — ответил Батьяни. — Они переоделись очень искусно, но полиция все-таки не потеряла их из виду. Созовите скорее всех взрослых мужчин и следуйте за мной в замок. Там мы задержим Лейхтвейса и его шайку.

— Я к вашим услугам, господин майор, — ответил старшина, — но вы меня извините. Порядка ради я должен попросить у вас удостоверение вашей личности.

— Совершенно верно. Вы, я вижу, человек осторожный. Вот вам мои документы.

Тот взял бумагу, подошел к столу, на котором стояла лампа; внимательно прочитав документ, он вернул его Батьяни и сказал:

— Все в порядке, господин майор. Я подчиняюсь вашим распоряжениям.

Через несколько минут старшина, накинув на плечи плащ, вышел на улицу и, стараясь не произвести лишнего шума, обошел все дома деревни, созывая крестьян на поиски разбойника.

Как только крестьяне услышали, что им предстоит задержать разбойника Лейхтвейса, они тотчас же последовали зову старшины, так как всем было известно, что за поимку Лейхтвейса назначена крупная награда. Они рассуждали, что времена плохи и заработать несколько лишних талеров никогда не мешает. Вскоре составился отряд из тридцати человек, правда, крестьяне были вооружены лишь цепами, косами и железными ломами, но старшина знал, что они не побоятся врага и воспользуются редким случаем захватить разбойников.

Батьяни с довольной улыбкой на устах поглаживал усы.

— Не уйти тебе теперь от меня, Лейхтвейс, — бормотал он, — а что касается моего обещания, которое я дал Адельгейде, то я вовсе не намерен сдержать его. Лейхтвейс перестанет быть опасным для меня лишь тогда, когда будет в могиле. Он должен умереть под ударами разъяренных мужиков, а Лору я сделаю моей любовницей. Она не захотела быть моей женой, так будет моей рабой.

— Люди готовы, — доложил старшина, — и ждут ваших приказаний.

Батьяни вскочил на коня, поданного ему цыганом Риго, вынул пистолет и крикнул собравшимся крестьянам:

— За мной, ребята! Мы найдем разбойника в замке.

Отряд двинулся к дому графа. На востоке уже занималась заря, близился рассвет. Когда отряд добрался до ворот замка, из-за кустов показалась рыжая Адельгейда. Глаза ее сверкали. Лицо было мертвенно бледно.

— Скорее, чем можно было ожидать, — злобно прошептала она, — я нашла орудие мести. Ты погиб, Лейхтвейс, и ты, Лора, вместе с ним. Не будешь ты больше наслаждаться счастьем. Тот, кого я любила и люблю до безумия и кого ты похитила у меня, будет наконец принадлежать мне. Когда твоя жизнь, Лейхтвейс, будет принадлежать мне, тогда ты не станешь отказываться от меня. Могила холодна и сыра, а мои объятия страстны, и тебе нетрудно будет выбрать то, что лучше для тебя.

Она спряталась в кустах на большом выступе скалы у подножия холма, на котором стоял замок, и с бьющимся сердцем стала ждать исхода затеянного ею дела, от которого зависело все ее ближайшее будущее.

По отношению к старому графу Батьяни держался той же тактики, что и по отношению к деревенскому старшине. Он и ему представился курьером герцога, майором Зебургом, которому якобы приказано было задержать разбойника Лейхтвейса с его шайкой. Когда старый граф узнал, с какой целью явился мнимый майор Зебург, он побледнел и зашатался и, наверное упал бы, если бы Ядвига вовремя не поддержала его.

— Какой такой Лейхтвейс? — дрожащими губами произнес граф. — Я никогда не видел этого разбойника и не понимаю, на каком основании вы разыскиваете его в моем замке.

— Я отлично понимаю, ваше сиятельство, — ответил Батьяни, — что вы ничего общего не имеете с этим подлым преступником; дело в том, что вы сами сделались жертвой обмана. Лейхтвейс и его шайка нашли приют у вас под видом труппы бродячих актеров и в данную минуту продолжают пользоваться вашим гостеприимством.

Старый граф, дрожа всем телом, опустился в кресло. В нем заговорила отцовская любовь; мысль о том, что его сын может попасть в руки властей, что его арестуют, отдадут под суд и казнят, до того взволновала старика, что он чуть не лишился чувств. Он не нашел в себе силы ответить майору.

— Будьте любезны, ваше сиятельство, — снова обратился тот к старику, — прикажите проводить меня и моих людей, которых я на всякий случай привел с собой, в те комнаты, где находятся мнимые актеры. Не больше, как минут через двадцать, ваш замок будет очищен от непрошеных гостей.

Ядвига, все время находившаяся в сильном волнении, внимательно слушала то, что говорил Батьяни. Движимая сочувствием к своему брату, она выступила вперед и резким тоном, по которому мнимый герцогский курьер сразу же догадался, что она стала на защиту Лейхтвейса, проговорила:

— Вы опоздали, господин майор. Явившиеся вчера актеры уже успели уехать отсюда и, клянусь вам, вы слышите, клянусь, что их больше в замке нет.

— Если так, то их вовремя успели предупредить! — злобно воскликнул Батьяни. — Если Лейхтвейсу удалось скрыться, то надо полагать, что его охраняет какой-то добрый гений.

— Если вы на самом деле такого мнения, — с легкой усмешкой отозвалась Ядвига, — тогда вам ничего другого не остается сделать, как отказаться от преследования и вернуться домой, так как не людям бороться с судьбой.

— Ошибаетесь, графиня, — с злобной улыбкой возразил Батьяни. — Если Лейхтвейса защищают ангелы-хранители, то я, в случае надобности, напущу на него дьяволов. Я догоню Лейхтвейса, как бы он хитро ни устроил свой побег. Старшина, будьте любезны немедленно обыскать все помещения замка вместе с моим слугой. Быть может, вы найдете какие-нибудь следы, по которым можно будет догадаться, в каких костюмах разбойники покинули замок.

Старшина вместе с Риго вышел из комнаты, чтобы исполнить приказание майора.

Батьяни остался один со стариком и его дочерью. Старик поднялся с кресла и обратился к Ядвиге со словами:

— Дочь моя, запри, пожалуйста, дверь, мне нужно поговорить с этим господином. Сама ты можешь остаться здесь.

Ядвига заперла дверь на ключ и спустила портьеры, так что в другой комнате ничего нельзя было слышать.

Старый граф, по-видимому, крайне взволнованный, подошел к Батьяни, взглянул на него с мольбою и произнес:

— Я никогда в жизни не пытался убедить кого бы то ни было отступить от исполнения своего долга, тем более, если этот долг вменен приказом самого герцога. Сегодня я в первый раз нарушу долг совести. Умоляю вас: откажитесь от преследования разбойника Лейхтвейса.

— Но позвольте, ваше сиятельство, — возразил Батьяни, которому доставляло удовольствие мучить старика и показывать ему свою власть, — как вы можете обращаться с такой просьбой ко мне, уполномоченному герцога? Мне приказано во что бы то ни стало задержать разбойника Лейхтвейса и передать его в руки правосудия. Со своим слугой я всю ночь был в дороге, мчался, как бешеный, рискуя жизнью, и в ту минуту, когда я напал на след разбойника, когда мне стоит только протянуть руку, чтобы схватить этого негодяя и раз и навсегда обезвредить его, — вы просите, чтобы я отказался от своего намерения. Нет, ваше сиятельство. Честный человек и верноподданный герцога не может требовать этого от меня.

Старый граф в смущении опустил голову на грудь. Он смотрел то на Батьяни, то на Ядвигу, сознавая, что поступает неправильно и противозаконно. Но в душе его взяло верх отеческое чувство любви и желание спасти сына от угрожавшей ему опасности.

— Господин майор, — наклонился он к Батьяни, — я богат. И даже очень богат. Если вам нужны деньги — я готов заплатить вам десять тысяч талеров, но при условии, что вы прекратите свое преследование. Вы вправе презирать меня за то, что я предлагаю вам подобное, но вы не знаете, какие причины принуждают меня к этому, вы не подозреваете, как я терзаюсь и мучаюсь в данную минуту.

Батьяни насторожился. Он не понимал, почему граф Шенейх принимал такое живое участие в судьбе разбойника. Но вместе с тем он начал догадываться, что между старым графом и Лейхтвейсом существует какая-то тайна.

Десять тысяч талеров! Эта сумма пришлась бы мнимому майору весьма кстати, особенно в данное время. Он почти решился принять предложение старика. Но ненависть к Лейхтвейсу превозмогла все: она оказалась сильнее его стремлений к деньгам. Ему припомнилась Лора. Мнимый майор представил себе ее, самую красивую женщину на всем побережье Рейна, вспомнил свою свадебную ночь. Он вспомнил все, что произошло в комнате прирейнского замка; вспомнил презрение, с которым Лора оттолкнула его, законного супруга; вспомнил, что она любит преступника, бывшего лакея, подлого холопа герцога; он вспомнил наконец, что эта женщина пожертвовала для этого разбойника всем, даже браком с графом Батьяни. При этих воспоминаниях он подумал о том, что настал, наконец, долгожданный час расплаты и что стоит только сделать одно усилие, и Лора будет принадлежать ему.

Батьяни решил отказаться от денег, предпочитая им удовлетворение своей жажды мести.

— Ваше сиятельство, — спокойно произнес он, — я не могу принять вашего бесчестного предложения. Я — слуга герцога и дворянин, и честь мою я запятнать не могу и не желаю.

— Я старик, — дрожащим голосом воскликнул граф Шенейх, — одной ногой я уже стою в могиле! Если вы задержите Лейхтвейса, выдадите его властям и предадите суду, то вы нарушите покой моих последних дней; я сойду в могилу с разбитым сердцем. Знайте же теперь, в чем дело. Быть может, мое признание заставит вас пожалеть меня. Генрих Антон Лейхтвейс, разбойник, опасный преступник, он…

— Он еще не в вашей власти, господин майор, — громким голосом прервала своего отца Ядвига, решительно выступив вперед, — вам еще не удалось задержать его, и я надеюсь, что Господь Бог не допустит этого. Не печалься, отец, что этот человек, у которого, по-видимому, сердце каменное, произносит одни только угрозы. Они должны еще оправдаться. Поймать Лейхтвейса не так-то легко, и вряд ли этому господину удастся задержать его. Я знаю, я чувствую, что Лейхтвейс скорей погибнет в борьбе, чем сдастся живым в руки своих врагов.

Батьяни хотел было сделать насмешливое замечание, хотя и восхищался отважной девушкой, которая стояла перед ним с сильно раскрасневшимися щеками, но в этот самый момент кто-то громко постучал снаружи в дверь.

— Кто там? — спросил граф Шенейх. — Я никого не принимаю.

— Отворите, ваше сиятельство, — послышалось в ответ, — прибыл герцогский курьер с письмом для вас.

Батьяни, услышав это, так испугался, что побледнел как полотно и должен был опереться на спинку кресла, чтобы не показать своего испуга.

«Курьер герцога, — подумал он, — несомненно, это погоня за мной. Черт возьми! Неужели я попал в западню? Неужели я погиб сам, пытаясь погубить Лейхтвейса?»

Глаза его полузакрылись. Перед ним встал вопрос, не лучше ли будет броситься самому в бегство и отказаться от преследования Лейхтвейса?

Ядвига подошла к двери и открыла ее.

На пороге показался какой-то человек, весь в пыли, он, видно, проехал верхом большое расстояние. Незнакомец был в форме герцогского курьера, через плечо у него висела кожаная сумка, в которой курьеры обыкновенно хранили письма. Однако, взглянув на курьера, Батьяни немного успокоился: он видел этого человека первый раз в жизни и потому надеялся, что и тот не знает его. Тем не менее он предусмотрительно отошел к окну, куда не доставал свет лампы, так что лицо его нельзя было рассмотреть.

— Имею ли я честь видеть его сиятельство графа Шенейха? — спросил курьер, обращаясь к старику.

Граф Шенейх поборол свое волнение и спокойно произнес:

— Да, я граф Шенейх.

— В таком случае имею честь вручить вам письмо его высочества с просьбой немедленно вскрыть его и принять к руководству.

Старый граф взял письмо с пятью сургучными печатями и спросил:

— Известно ли вам содержание письма?

— Никак нет, ваше сиятельство, — ответил курьер, — но я полагаю, оно находится в связи с розысками очень опасного преступника и что в нем содержится приказ собственной его высочества канцелярии принять меры к задержанию этого преступника, как только он появится в ваших владениях.

Старый граф вздрогнул. Он не сомневался, что письмо содержит приказ о задержании его сына, разбойника Лейхтвейса.

— Вы устали с дороги, — обратился он к курьеру, — и потому, вероятно, не откажетесь воспользоваться моим гостеприимством. Мой управляющий отведет вам комнату и позаботится об ужине для вас.

Герцогский курьер, низко поклонившись, ответил:

— Благодарю вас, ваше сиятельство, за любезное приглашение, но, к сожалению, я не могу им воспользоваться, так как немедленно должен ехать дальше. Мне приказано доставить подобные же письма другим соседним с вами владельцам поместий, так как его высочество, по-видимому, сильно озабочен поимкой преступника. Со стороны властей приняты решительные меры не пропускать беглеца через границу герцогства; следует полагать, что он в конце концов будет водворен в тюрьму, из которой бежал.

Курьер еще раз поклонился и вышел из комнаты.

— Боже милосердный, — простонал старый граф, держа письмо в руках, — неужели я должен собственными глазами читать о своем позоре? Нет, я не в силах открыть письма, Ядвига! Вскрой его и прочитай мне вслух.

Волнение Батьяни дошло до крайнего предела. Он не спускал глаз с письма, которое должно было погубить его, и уж хотел было броситься к Ядвиге, чтобы вырвать у нее письмо из рук.

Но тут произошло неожиданное.

Ядвига взяла письмо из рук старика и положила его на карниз камина, сама села на табурет у ног старика и сказала:

— Тебе не следует подвергать себя новым волнениям, отец. Эта ночь и без того сильно повредила твоему здоровью, а потому мы пока не станем больше мучить себя. Ведь нам и так известно, что написано в этом письме, так что незачем вскрывать его до поры до времени.

Батьяни чуть не вскрикнул от радости. Ему на этот раз сильно повезло: грозная опасность на время миновала.

Снова открылась дверь, и в комнату вошел старшина вместе с Риго.

— В замке мы разбойника не нашли, — доложил старшина, — хотя нами обысканы все комнаты.

— Однако он должен находиться здесь! — злобно вскрикнул Батьяни. — Я отлично знаю, что он со своей шайкой под видом бродячих актеров остановился именно в этом замке.

— Совершенно верно, — отозвался старшина, — Лейхтвейс хитростью проник в замок и находился здесь. Но, по-видимому, он своевременно был предупрежден об опасности и ночью же бежал с товарищами.

— Как? Он бежал?

— Часа два тому назад разбойники покинули замок и деревню Шенейх, причем снова переменили наряды.

— Удалось ли вам что-нибудь узнать о теперешних нарядах?

— Да. Один из конюхов видел, как разбойники уехали. Они нарядились могильщиками, будто бы везущими покойника.

— Вы говорите, что часа два тому назад они уехали?

— Да, около этого.

— Если так, то они не могли далеко уйти! — воскликнул Батьяни. — Я пущусь за ними в погоню, а вы с вашими людьми следуйте за мной и окажите мне необходимое содействие. Вам известно, что за поимку разбойника Лейхтвейса назначена крупная награда? Награда эта целиком будет выдана вам и вашим крестьянам, если нам только удастся задержать негодяя.

Старый граф снова попытался встать и просить о пощаде сына, но Ядвига положила свою маленькую ручку на его плечо и избавила его от нового унижения.

— Имеется ли в этом замке какое-нибудь подобие темницы, где бы можно было заключить разбойника на несколько часов? — спросил Батьяни у графа, издеваясь над несчастным стариком.

— Имеется, — дрожащим голосом ответил граф. — В подвале есть подобное помещение, но оно пустует уже много лет, так как ни разу не приходилось сажать туда кого-либо из моих подчиненных.

— В таком случае сегодня туда попадет первый преступник после долгого перерыва, — заметил Батьяни, кутаясь в свой плащ, — в этой темнице будет сидеть один из опаснейших злодеев всей Европы.

— Довольно! — воскликнул старый граф и гордо выпрямился. — Вы начинаете оскорблять меня. Если вы находите удовольствие в охоте на людей, как кровожадный рабовладелец, преследующий беглого раба, то я, к сожалению, не разделяю ваших убеждений. Я требую, чтобы вы избавили меня от вашего присутствия.

При этих словах граф указал рукой на дверь.

— Вы не очень-то любезны, — расхохотался Батьяни, — но ваше волнение мне понятно. Если вы принимаете столь близкое участие в судьбе этого разбойника, то, конечно, его поимка вам крайне нежелательна. Впрочем, этим займется суд, которому, быть может, удастся установить связь, существующую между благородным графом Шенейхом и преследуемым властями разбойником Лейхтвейсом. Честь имею кланяться, ваше сиятельство.

Батьяни вышел из комнаты, старшина и Риго последовали за ним.

— Какой негодяй! — воскликнул старый граф, оставшись наедине с дочерью. — Как я был счастлив, дитя мое, в течение последнего года, уединившись в этом замке и избегая всякого общения с людьми, за исключением моих простодушных крестьян. Я уже успел отвыкнуть от гнусности и низости человеческой натуры. Но эта ужасная ночь снова ввергла меня в пучину, и я снова вижу, что люди так мерзки, как были и раньше, что они враждуют друг с другом, преследуют и уничтожают друг друга, как это делают хищные звери.

Старик зарыдал. Ядвига бросилась к нему и начала ласкать его. Отец с дочерью просидели молча некоторое время, предавшись своим мыслям и чувствам, угнетенные сознанием, что Лейхтвейс безвозвратно погиб. Вдруг откуда-то послышались громкие крики и шум.

— Посмотри, Ядвига, что случилось, — слабым голосом проговорил старик.

Молодая девушка подбежала к окну и открыла его. Выглянув из окна, она увидела, что курьер стоит на крыльце замка, окруженный разъяренной толпой вооруженных крестьян. Она услышала речь, которую произносил мнимый герцогский курьер. Он обещал крестьянам богатую награду, если они помогут ему поймать Лейхтвейса.

— А теперь пойдемте со мной в трактир, — заключил он свою речь, — там пейте и ешьте за мой счет, но только торопитесь. Времени терять нельзя. Надо поскорей пуститься в погоню, а когда мы задержим разбойника, то обещаю вам устроить в деревне большое торжество. Кроме крупной суммы денег, которую вы разделите между собою, я угощу вас вдоволь водкой и пивом.

Крестьяне, разумеется, пришли в восторг от этих обещаний и приветствовали Батьяни громким «ура». Они размахивали своими косами и цепами, затем окружили тесным кольцом коня Батьяни и с громкими криками направились толпой в трактир.

— Все погибло! — жалобно воскликнула Ядвига. — Бедный, несчастный брат! Настал твой последний час, судьба требует тебя к ответу за все твои грехи, совершенные тобою в роковом заблуждении.

Она позвонила и приказала вошедшему камердинеру отправиться в деревню, чтобы разузнать, что там делается. Камердинер вернулся через полчаса и доложил, что в трактире выпили весь запас водки и что герцогский курьер отправился вместе с крестьянами в погоню за разбойниками. Вместе с тем он сообщил еще об одном обстоятельстве, заставившем старого графа и Ядвигу сильно призадуматься.

— Рядом с майором, — продолжал камердинер, — мчалась верхом женщина. Я узнал ее, хотя она пыталась закрыть свое лицо воротником плаща. Это была Красная мамзель.

— Подлая предательница! — гневно воскликнул старый граф. — Преследование Лейхтвейса — дело ее рук! А я-то терпел ее под своей кровлей, удостаивал ее своим доверием и — стыдно сказать — позволил ей повлиять на меня во враждебном тебе направлении.

Ядвига поспешила прекратить беседу, чтобы избавить отца от необходимости произнести постыдное признание. Прошел мучительный час. Ядвига просила отца прилечь, чтобы заснуть, но старик отказался. Он подошел к окну и мрачно посмотрел наружу.

— Итак, предсказание исполняется, — пробормотал он, — вот и настал конец рода графов Шенейх. Сын мой закончит свою жизнь на эшафоте. Это проклятие Божье! Совершенный мною грех находит свое возмездие на мне и сыне моем. Не ты виновен в этом, бедный мой сын. Не ты заслужил постыдную кару. Виновен во всем только я один, так как не нашел в себе мужества вступить в брак с моей возлюбленной и выступить открыто на ее защиту, а вместо этого покрыл ее стыдом и позором.

— Отец! Ради Бога, выслушай.

Граф вздрогнул, когда услышал этот пронзительный крик своей дочери Ядвиги. Когда он обернулся и в изумлении взглянул на дочь, он увидел, что Ядвига стоит посередине комнаты, держа в руках письмо владетельного герцога. Она распечатала его и теперь уставилась на него широко открытыми глазами.

— Ядвига! — воскликнул старый граф, подойдя к дочери. — Что с тобой? Боже! Ты зашаталась! Тебе дурно? О каких новых ужасах прочитала ты в этом письме? Говори скорее. Я уж так надломлен всеми событиями, разыгравшимися в эту ночь, что мне ничего не страшно. Я все перенесу.

Ядвига залилась слезами. Она задыхалась от волнения, но не могла произнести ни слова. Шатаясь, подошла она к отцу и обвила его шею руками, смеясь и плача, и, наконец, радостно воскликнула:

— Нет, отец! Это не новое несчастье. Это избавление. Это спасение. Лейхтвейс спасен.

— Спасен? — в крайнем изумлении проговорил граф. — Что ты говоришь, Ядвига? Ведь это письмо содержит приказание задержать моего сына и выдать его властям.

Ядвига, радостно размахивая письмом, воскликнула:

— Да, оно содержит приказание задержать преступника, но только не Лейхтвейса, а того, кто мошенническим образом обманул нас с тобой, выдавая себя за герцогского курьера, того негодяя, который еще столь недавно издевался над нашими лучшими чувствами. Не Лейхтвейса, а его разыскивает полиция.

Старый граф точно окаменел. Он никак не мог понять того, что сообщила ему Ядвига. А молодая девушка торопливо продолжала:

— Это письмо извещает тебя о том, что преступник граф Сандор Батьяни ухитрился бежать из тюрьмы, в которую был заключен, и что он, по всей вероятности, вместе со своим лакеем Риго бежал к границе. Тебе и всем соседним помещикам разрешается при первой возможности задержать графа Батьяни, заковать его в кандалы и доставить в Висбаден.

— Негодяй! — гневно воскликнул старый граф. — Он дерзнул разыграть здесь комедию и даже намеревался задержать Лейхтвейса. Да, Ядвига, я велю приготовить темницу в подвале моего замка, но в сырых, мрачных стенах будет томиться не Лейхтвейс, а граф Батьяни и его гнусный сообщник, лакей Риго. Я немедленно отдам все необходимые распоряжения.

Старый граф уже схватился за колокольчик, чтобы позвонить, но Ядвига удержала его за руку.

— Нет, отец, — возразила она, — здесь в замке никто не должен подозревать, кто такой этот Батьяни, а то он улизнет в последнюю минуту. Надо действовать быстро и решительно, так как я убеждена, что Батьяни вовсе не думает о поимке разбойника, а просто-напросто хочет убить его и его спутников при помощи разъяренных крестьян. Надо помешать ему. Еще прежде чем Батьяни столкнется с разбойниками, я должна быть на месте, чтобы разоблачить негодяя перед нашими крестьянами. Поэтому разреши мне, отец, сесть на коня и нагнать Лейхтвейса, прежде чем это успеют сделать Батьяни и крестьяне.

Не дожидаясь разрешения отца, Ядвига позвонила и приказала вошедшему слуге оседлать лучшего коня. Сначала старый граф не хотел согласиться с намерением молодой девушки ехать, но отважная Ядвига заявила самым решительным образом, что ничего ее не удержит от исполнения ее плана спасти Лейхтвейса и уличить Батьяни.

— Ничего дурного со мной не случится! — воскликнула она, целуя руки своего отца и прощаясь с ним. — Я ведь твоя дочь, и в моих жилах течет благородная кровь графов Шенейх. Будь уверен, что я спасу твоего сына, моего брата, а негодяй Батьяни попадется в собственную ловушку.

Она уже хотела выбежать из комнаты, но старый граф еще раз остановил ее.

— Погоди, дитя мое, — сказал он, подходя к письменному столу и вынимая из ящика два пистолета, — если ты уж решила непременно ехать, то пусть хранит тебя Господь. Прошу тебя, возьми с собой эти два пистолета. Ты часто упражнялась в стрельбе, и я знаю, что ты стреляешь метко. Воспользуйся этими пистолетами при необходимости, но не проливай крови напрасно.

Ядвига взяла пистолеты, еще раз обняла графа и выбежала из комнаты.

Вскоре после этого граф Шенейх увидел из окна, как к крыльцу был подан один из лучших коней и как Ядвига вскочила на него при помощи конюха. Не пуская в ход хлыста, она погнала коня во весь опор и вскоре спустилась с холма. Она быстро скрылась в тумане.

Старый граф шептал молитву. Он молил Бога сохранить его детей, дочь и сына, находившихся в опасности.


Глава 50 СТОЛКНОВЕНИЕ С РАЗБОЙНИКАМИ[править]

— Дело принимает серьезный оборот, друзья мои! — воскликнул Лейхтвейс. — Во главе крестьян я вижу моего смертельного врага, Сандора Батьяни, который каким-то роковым образом узнал, где мы находимся, и собирается взять нас в плен. Но, я думаю, что вы все согласны с тем, что живыми мы не сдадимся ему в руки. Правда, на нас идет сильный отряд, но отвагой и решительностью мы уже не раз одерживали победу.

— Мы будем биться, — заявил Зигрист, — до последней крови! Клянусь, что Батьяни придется раньше убить всех нас, прежде чем прикоснуться к тебе, нашему атаману.

— Спасем атамана! — в один голос воскликнули Рорбек, Бруно и Отто.

Моментально разбойники из могильщиков превратились в отважных воинов, спокойно ожидавших надвигавшуюся опасность.

Обе женщины тоже вышли из колымаги, когда узнали, в чем дело. Лора бросилась к Лейхтвейсу.

— Я буду сражаться вместе с тобой, — проговорила она, и щеки ее зарделись от волнения, — дай мне какое-нибудь оружие, дорогой мой, и ты увидишь, что оно сослужит тебе большую службу в моих руках. Да, обещай мне еще одно, милый. Поклянись мне, что ты не отдашь меня живую во власть этого негодяя. Ты не хуже меня знаешь, какая участь ожидает меня. У тебя на груди хранится кинжал. Поклянись мне, что им пронзишь ты мое сердце, когда убедишься, что наше дело погибло, когда не будет иного спасения, как безусловная сдача.

Она простерла с мольбой руки к своему мужу и сверкающими глазами смотрела на него.

Лейхтвейс нежно обнял ее и прижал к своей груди.

— Что ты требуешь от меня, Лора, — проговорил он, — ты хочешь, чтобы я своей рукой убил тебя, чтобы я сам пронзил твое сердце, которое мне столь дорого? Нет, ты требуешь слишком многого. Это выше человеческих сил. Я не могу дать тебе такого обещания.

В эту минуту разбойники ясно услышали рев и крики разъяренных крестьян и топот копыт скачущих коней. В лучах восходящего солнца Лейхтвейс и его товарищи увидели сверкающие косы и цепы, которыми размахивали их враги.

— Опасность приближается! — в волнении воскликнула Лора. — Нам некогда долго рассуждать! Неужели ты хочешь, чтобы тот, которого я презираю и ненавижу больше всего на свете, сделал меня своей любовницей? Неужели ты хочешь, чтобы он прикоснулся к моим губам, которые не раз лобзали тебя? Неужели ты хочешь умереть с мыслью, что я нахожусь во власти этого изверга? Дорогой мой, оставь колебания, поклянись мне, что ты убьешь меня, когда не будет уж никакой надежды на спасение. Смерть от твоей руки будет мне наслаждением. Умирая, я буду целовать твои руки.

Лейхтвейс содрогнулся от мысли, что Лора, в случае его гибели, может попасть в руки Батьяни. Он крепко обнял свою жену, страстно поцеловал ее и прошептал:

— Ты была женой разбойника Лейхтвейса, ею ты и останешься до последнего своего вздоха, и никому ты не будешь больше принадлежать. В этом клянусь тебе.

— Благодарю тебя, мой дорогой.

С этими словами Лора освободилась от объятий мужа и взяла ружье, которое ей подал Рорбек. Елизавета тоже взяла ружье. Она стояла рядом с Зигристом, и на ее лице появилось выражение отваги и решимости…

Действительно, разбойникам пора было готовиться к обороне. Отряд крестьян во главе с графом Батьяни подходил все ближе и ближе. Еще минута, и столкновение было неизбежно.

— Живо, друзья мои! — скомандовал Лейхтвейс с присущим ему в минуты опасности спокойствием. — Образуем цепь, становясь в трех шагах один от другого. Колымага будет служить нам прикрытием. Стреляйте лишь по моей команде. Надо беречь пули и порох.

Разбойники спрятались за колымагу и заняли позиции, удобные для стрельбы. Лейхтвейс и Лора стояли позади лошадей. Зигрист с Елизаветой поместились у заднего конца колымаги. Рорбек залез вовнутрь и целился оттуда. Бруно и Отто заняли места между колесами и направили дула ружей на крестьян. Разбойники так быстро заняли свои места, что их противники в первую минуту подумали, что они бросились в бегство, так как за колымагой никого не было видно, тем более, что нападающие были ослеплены солнечными лучами.

С криком толпа бросилась на колымагу. Лейхтвейс хорошо видел все лица. Он отлично видел, что Батьяни подпоил крестьян для храбрости и возбудил их низменные инстинкты и кровожадность. Толпа приблизилась к разбойникам шагов на тридцать.

— Стреляйте! — скомандовал Лейхтвейс. Раздалось семь выстрелов, и облако порохового дыма заволокло толпу нападающих. Когда дым рассеялся, разбойники увидели, что залп произвел ужасное действие. Шестеро крестьян валялось на земле в крови. Седьмая пуля, пущенная Лейхтвейсом, не попала в цель: она была направлена в Батьяни, но убила только его коня. Конь упал, и всадник, при помощи своего слуги Риго, силился встать на ноги.

Этот неожиданный решительный отпор произвел ошеломляющее действие на крестьян. Толпа отхлынула назад, несмотря на тщетные старания Батьяни остановить ее. Крестьяне отошли к ближайшей роще, где за деревьями можно было укрыться от пуль. Они были так озадачены и перепуганы, что не подобрали даже своих тяжелораненых товарищей, которые корчились в предсмертных судорогах.

Батьяни вскочил на лошадь своего слуги и начал уговаривать крестьян снова напасть на разбойников. На этот раз он поступил более осторожно. Он разделил свое войско на три части. Во главе среднего отряда шел он сам, к левому крылу приставил Риго, а к правому — деревенского старшину. Он сказал крестьянам, что они должны думать о славе, которой себя покроют, если одолеют разбойника Лейхтвейса, и о крупной награде, которая им достанется. Затем он взял шпагу в одну руку, а в другую пистолет, пришпорил коня и снова бросился на разбойников. Снова прогремели семь выстрелов, но уже с меньшим успехом: только Лейхтвейс и Рорбек убили по одному человеку, остальные пули пролетели мимо. В ту же минуту крестьяне окружили разбойников со всех сторон.

Прежде чем Лейхтвейс с товарищами успели снова зарядить свои ружья — что при тогдашней системе ружей было не так просто, — крестьяне начали наступать на них.

— Держитесь храбро, друзья мои! — крикнул Лейхтвейс. — Будем биться до последней капли крови. Лора! Иди ко мне! Ты знаешь, с кем мы имеем дело. Это он, негодяй Батьяни. Теперь я посчитаюсь с ним. Пусть сразится со мной.

При виде своего смертельного врага, того человека, который хотел когда-то отнять у него возлюбленную, Лейхтвейс пришел в неописуемую ярость, лишившую его способности мыслить трезво. В глазах у него появились красные круги, он забыл все, что делается вокруг него, и с диким ревом бросился на Батьяни.

Батьяни воспользовался тем преимуществом, что был верхом; он пришпорил своего коня и намеревался просто задавить Лейхтвейса. Конь встал на дыбы, и, прежде чем Лейхтвейс успел отскочить в сторону, он очутился на земле под копытами. На него тотчас же бросился Риго, пытаясь удержать его на земле. Это спасло Лейхтвейса. Батьяни взвел курок пистолета и прицелился в своего врага, но не решался выстрелить, так как опасался задеть своего слугу.

— Отойди в сторону! — крикнул Батьяни. — Прежде чем этот проклятый разбойник успеет вскочить на ноги, я размозжу ему череп!

— Пожалейте свою пулю, — отозвался Риго, — я лучше прикончу его кинжалом. Ведь я держу его под собой. Сейчас я ему перережу горло и все будет кончено.

Риго выхватил длинный, остро отточенный нож и замахнулся. Но прежде чем он успел ударить им Лейхтвейса, его самого сразил страшный удар прикладом в голову.

— Прочь, мерзавец! — прозвучал звонкий голос. — Лейхтвейса не так легко убить. Вставай, Гейнц. Я здесь. Я помогу тебе.

Это Лора со всего размаха ударила Риго по голове прикладом своего ружья и таким образом спасла жизнь своему мужу. Риго хрипло вскрикнул и свалился. В то же мгновение Лейхтвейс вскочил на ноги, схватил Лору за руку и рванул ее в сторону. Да и пора было.

Обезумев от ярости при виде падения своего слуги, Батьяни выстрелил в Лору и чуть не попал ей в голову.

— Больше ты стрелять не будешь! — крикнул Лейхтвейс. — Теперь мы с тобой рассчитаемся!

Он швырнул свое ружье в сторону и, подобно кровожадному тигру, подскочил к лошади; схватив железной рукой Батьяни, он стащил его с седла. Батьяни, не ожидавший столь стремительного нападения, не мог отразить его. Лейхтвейс швырнул своего врага на землю с такой силой, что у того затрещали кости. Но Батьяни в то же мгновение вскочил на ноги.

Прежде чем Лейхтвейс успел опомниться, его и Лору окружили тесным кольцом человек десять крестьян во главе со старшиной. Лейхтвейс пожалел, что бросил свое ружье, он сразу сообразил, что голыми руками ему не отбиться от вооруженной толпы. Лора тоже была безоружна, так как зарядов у нее больше не было, а приклад ружья разлетелся при ударе в голову Риго. Лейхтвейс еще раз попытался схватить своего смертельного врага и, несомненно, задушил бы его руками, если бы ему не помешали подоспевшие крестьяне.

Батьяни отскочил в сторону.

Пока Лейхтвейс отчаянно отбивался кулаками от крестьян, Батьяни подбежал сзади к Лоре, обхватил ее обеими руками, поднял и побежал с нею к роще.

— Гейнц, помоги! — отчаянно вскрикнула несчастная женщина. — Он уносит меня! Спаси меня!

Лейхтвейс дико вскрикнул. С нечеловеческими усилиями растолкал он окружавших его врагов и погнался за Батьяни.

— Отдай ее, — прохрипел он, — отдай мою жену! Лора! Я не оставлю тебя!

Но Батьяни успел убежать довольно далеко. Крепко обхватив Лору и прижимая ее голову к своей груди, он быстро бежал к роще, где незадолго до этого искали прикрытие крестьяне.

— Адельгейда, — крикнул он, — давай скорей своего коня! Вот она, заложница, с помощью которой мы задержим и самого Лейхтвейса.

В роще что-то зашевелилось. Оттуда выехала верхом на коне рыжая жена палача. С дьявольским хохотом она протянула руки к Батьяни, когда он был от нее на расстоянии еще ста шагов, готовясь принять от него прелестную пленницу.

Лейхтвейс все это видел и отлично сознавал опасность, в которой находилась его жена. Он напряг все свои силы и помчался вперед. Он знал, что если Батьяни удастся добежать до рощи и передать Лору Адельгейде, то все погибло. Несмотря на то, что Лейхтвейс напрягал все свои силы, он, казалось, не в состоянии был догнать Батьяни. Расстояние между бегущими все увеличивалось.

— Скорей сюда, ко мне! — кричала Адельгейда. — Если она будет в наших руках, то мы поймаем и его. Да, Лейхтвейс, Лора сейчас будет в моей власти, и ты ее больше никогда не увидишь.

— Адельгейда, — дико вскрикнул Лейхтвейс, в отчаянии хватаясь обеими руками за голову, — если ты человек, если ты женщина, а не лютый зверь, то не похищай у меня моей Лоры, единственной моей радости.

Но Батьяни уже добежал до рыжей женщины. Лейхтвейс увидел, как Адельгейда низко наклонилась в седле, с жадностью протянула руки, схватила лишившуюся чувств Лору и подняла к себе на седло. Лейхтвейс дико озирался по сторонам. У него не было никакого оружия, ни ружья, ни пистолета, чтобы предотвратить страшное несчастье. Но тут он схватился рукой за кинжал на своей груди, тот самый кинжал, которым он поклялся убить Лору, если она попадет во власть Батьяни. Он выхватил этот кинжал и огромными прыжками помчался дальше, к тому месту, где стояла Адельгейда со своей добычей.

Но было уж поздно. Прежде чем он успел добежать, Батьяни вскочил на коня, на котором сидела рыжая Адельгейда, и, схватив повод, пустил в ход шпоры. Конь понесся вперед, унося на себе Батьяни, его сообщницу и их добычу.

— Она погибла, — хрипло простонал Лейхтвейс, — Лора погибла! Итак, злой рок меня одолел. Теперь мне все равно — берите, вяжите, сажайте в тюрьму, и если в вас есть хоть капля сострадания, то скорей казните меня, так как смерть на плахе будет для меня блаженством.

Вдруг Лейхтвейс насторожился. Вблизи прогремел выстрел; но, насколько он сообразил, это было не за его спиной, где все еще шел бой крестьян с разбойниками, а впереди… Лейхтвейс был так ошеломлен и озадачен представившимся ему неожиданным зрелищем, что в первое мгновение не поверил своим глазам. Ему казалось, что он помешался, что он бредит. Выстрел, раздавшийся впереди, сразил коня, на котором сидели Батьяни и Адельгейда с Лорой. Батьяни и сообщница его валялись на земле, а Лора, пришедшая в себя от внезапного толчка при падении, первая вскочила на ноги. Простирая обе руки вперед, она побежала к Лейхтвейсу, который крепко обнял ее, не помня себя от радости.

Кто же выстрелил в последнюю минуту и вовремя остановил Батьяни с Адельгейдой? Это сделала молодая девушка, мчавшаяся на вороном коне к месту происшествия. Это была прелестная девушка, вдвойне прелестная в эту минуту, когда, размахивая дымящимся пистолетом, она мчалась вперед, подобно сказочной героине. При всем этом девушка в первый раз встретилась лицом к лицу с серьезной опасностью, в первый раз в жизни выстрелила в живое существо.

В золотых лучах солнца Лейхтвейс узнал ее. Это была Ядвига, его сестра, дочь графа Шенейха. Крестьяне тоже увидели дочь графа. Они тотчас же прекратили бой с разбойниками и побежали навстречу Ядвиге.

— Сюда ко мне, сюда! — звонким голосом крикнула Ядвига. — Оцепите меня и вон тех, что стоят там. Никого не отпускать, не выслушав меня.

Батьяни и Адельгейда тем временем успели встать на ноги. Оба они в недоумении и страхе косились на явившуюся столь неожиданно молодую девушку. Они догадывались, что Ядвига явилась расстроить их коварные замыслы.

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, — произнес старшина, низко кланяясь и подходя к лошади, на которой сидела молодая графиня, — разбойники вас не тронут. Мы постоим за вас.

— Я знаю это, друзья мои, — ответила Ядвига, — а потому я предлагаю вам немедленно схватить вон того человека, который обманул вас со злостным намерением, хотя сам он в действительности отъявленный негодяй, беглый арестант и преступник, которого я тут же уличу.

— О ком говорите вы, ваше сиятельство? — в недоумении спросил старшина.

— Об этом человеке, — грозно произнесла Ядвига, указав рукой на Батьяни, который стоял бледный как полотно в сильнейшем замешательстве.

— Об этом? — повторил старшина. — Но ведь он курьер герцога, потребовавший от нас задержания разбойников. Несомненно, тут какое-то недоразумение.

— Никакого недоразумения нет, — возразила Ядвига, — вы сделались жертвой гнусного обмана.

С этими словами графиня достала письмо герцога и развернула его.

Батьяни зашатался. Он догадался, что Ядвига держит в руках приказ о его задержании.

— Этот человек, — продолжала молодая графиня, — вовсе не тот, за которого он себя выдавал. Он не герцогский курьер и вовсе не снабжен полномочиями на задержание кого бы то ни было. Напротив, власти разыскивают и преследуют его самого. Он бежал из висбаденской тюрьмы, где сидел в ожидании судебного приговора. Прочитайте эту бумагу, которая только что доставлена моему отцу. В ней содержится приказ герцога задержать при первой возможности графа Сандора Батьяни, заковать его в кандалы и доставить в Висбаден.

Ядвига передала письмо старшине. Тот быстро прочел его и удостоверился в подлинности печатей, а затем обратился к крестьянам:

— Он обманул нас, друзья мои. Этот негодяй провел нас самым гнусным образом, и мы все сделались жертвой его мошеннической подделки. Именем закона, задержите его, а вместе с ним и рыжую мамзель. Довольно она нам причинила зла, и если мы доставим ее в висбаденскую тюрьму в качестве сообщницы графа Батьяни, то это будет ею вполне заслужено.

Он подошел к графу Батьяни и произнес:

— Граф Батьяни! Арестовываю вас именем закона!

Батьяни отступил шаг назад, выхватил пистолет и крикнул:

— Прочь с дороги! Кто мне помешает, тот будет убит!

Крестьяне в ужасе расступились, а Батьяни с пистолетом в руке бросился вперед. Добежав до ближайших деревьев, он обернулся и прицелился в Лору, которая стояла рядом со своим мужем около лошади Ядвиги.

— Погибай, Лора фон Берген! — заревел Батьяни. — Не жить тебе больше с Лейхтвейсом! Эта пуля пронзит твое сердце.

Лейхтвейс вскрикнул и бросился вперед, своим телом защищая Лору. Но Батьяни, по-видимому, был слишком взволнован и сильно торопился. Пуля пролетела мимо. В то же мгновение Батьяни исчез, точно сквозь землю провалился. Несколько крестьян бросились в погоню за ним, но вскоре вернулись и доложили, что беглеца не удалось поймать.

Тем временем Ядвига сошла с коня. Она приказала старшине подобрать убитых и раненых и доставить их в деревню. Рыжая Адельгейда была связана по рукам и ногам, и Ядвига приказала доставить ее в замок на суд к старому графу. И, скрежеща зубами от ярости, Адельгейда подчинилась силе. Накануне она повелевала всей деревней, свысока смотрела на всех крестьян и обходилась с ними, как со своими рабами. А теперь те же крестьяне громко проклинали ее, смеялись над нею и вели ее в замок для расправы. Лицо Адельгейды исказилось злобой, стало похожим на лицо Медузы, от взгляда которой, как известно, превращалось в камень все, с чем бы он ни встречался.

Старшина убедился, что четверо крестьян были убиты в этом бессмысленном бою, а пять ранено. Этот урон еще больше разъярил крестьян против графа Батьяни. Если бы он в данную минуту находился вблизи, то его разорвали бы на куски. Слуга графа, цыган Риго, тоже был тяжело ранен и валялся на земле в луже крови. Лора ударом приклада серьезно ранила его. Он лежал с раскрытыми глазами, как мертвец. Крестьяне были не прочь добить его; они уже собирались повесить его на одном из ближайших деревьев. Ядвига остановила их и приказала доставить тяжелораненого в замок вместе с другими ранеными. Вызвали из деревни телегу и погрузили на нее мертвых и раненых. Старшина сел на козлы.

Тем временем Лейхтвейс направился к своим товарищам. К его великой радости, почти все остались невредимы. Только Отто был контужен в левую руку, да и то легко, а Зигрист получил удар саблей в правую щеку.

— Шрам от этой раны будет украшать тебя всю жизнь, — произнес Лейхтвейс, крепко пожимая Зигристу руку, — а вас всех, друзья мои, я искренно и от всего сердца благодарю за помощь, которую вы оказали мне в минуту страшной опасности. Пусть и впредь нашим девизом будет: «Один за всех, все за одного!» Каждому из вас я обязан своей жизнью, и я во всякое время готов пожертвовать собою ради вас, товарищей и друзей моих.

Тем временем Ядвига беседовала с Лорой. Когда Лейхтвейс вернулся к ним, он увидел умилительную картину. Лора и Ядвига крепко взялись за руки и радостно смотрели друг другу в глаза. Лейхтвейс видел, что сестра его, чистая, добродетельная девушка, не гнушалась его жены, хотя знала, что Лора — жена разбойника. Он подошел к Ядвиге, собираясь поцеловать ей руку. Но молодая графиня не допустила этого. Она без стеснения обвила руками шею Лейхтвейса и с грустной улыбкой произнесла:

— Ты ни одной женщине не разрешишь поцеловать твоего мужа, Лора, но мне ты позволишь сделать это в данную минуту. Я целую его как сестра, и ко мне ты не будешь ревновать его.

— Сестра моя! — в сильном волнении воскликнул Лейхтвейс с выступившими на глазах слезами. — Как мне благодарить тебя за все то, что ты сделала для меня? Ты спасла мою Лору, вырвав ее из рук негодяя. Я никогда не забуду этого, дорогая сестра, и пока я жив, ты можешь быть уверена в том, что я предан тебе душой и телом.

— Я исполнила лишь свой долг, — ответила Ядвига, — и отныне я буду гордиться сознанием того, что предотвратила опасность, милые мои. Я искренно сожалею, что мы не можем остаться все вместе и что ты, дорогой брат, даже не можешь носить имени своего отца. А теперь прощайте. Мне давно пора вернуться в замок, чтобы успокоить отца относительно вас. Да поможет вам Бог в дальнейшей жизни, и да хранит Он вас в трудную минуту.

Ядвига обняла Лору на прощанье, поцеловала ее и достала маленький золотой крестик, на котором красовалось пять великолепных изумрудов.

— Вот этот крестик, — сказала она, — мне подарила моя бедная мать, и до сих пор я носила его на груди. Тебе, милая Лора, я охотно его доверяю. Носи его на груди своей; он защитит тебя от опасности и оградит тебя от всякого зла.

Лора взяла крестик и ответила: — В данную минуту у меня нет ничего, чем я могла бы отблагодарить тебя за твой дорогой подарок. Впрочем, нет. Лейхтвейс, дай мне на минуту свой кинжал. Я передам Ядвиге менее ценный, но не менее дорогой подарок.

Она взяла из рук Лейхтвейса острый кинжал и отрезала локон своих чудных золотистых волос.

— Возьми этот локон, — обратилась она снова к Ядвиге. — Я целую его и молю Бога, чтобы Он, покуда ты будешь это носить при себе, сохранил тебя чистой и добродетельной. Вместе с тем я прошу Бога, чтобы ты никогда не забывала твоего брата Генриха Антона, разбойника и браконьера, и жены его, которая гордится тем, что она жена Лейхтвейса.

Ядвига взяла локон и осторожно спрятала его у себя на груди. Затем она еще раз пожала руку Лейхтвейса, еще раз простилась с ним и с Лорой, пришпорила коня и ускакала.

Лейхтвейс и Лора долго смотрели ей вслед, пока она не скрылась в тумане. Лейхтвейс прижал Лору к себе и дрожащим голосом произнес:

— Снова мы остались одни, моя Лора. Я прошел мимо родного дома, как во сне. Я видел своего отца, точно видение, и снова лишился его. Прощай, отец! Прощай, сестра! Снова нас ожидает борьба, нас снова будут окружать опасности и преступления. Мы сами избрали свой тернистый путь, Лора, и нам нельзя роптать на судьбу, так как мы по собственной воле отказались от общества. Ты одна у меня — больше у меня никого нет в целом свете.

Лора нежно прижалась к мужу и восторженно воскликнула:

— А все-таки мы с тобой принадлежим друг другу и потому неизмеримо богаты! Пусть люди осуждают и презирают нас, пусть проклинают и жалеют меня, что я ушла из знатного замка в разбойничью пещеру. Люди ведь не знают, сколько счастья, сколько радости, сколько блаженства я испытала в этой мрачной пещере вместе с тобой, мой дорогой, мой ненаглядный.

Снова приникла она головой к груди Лейхтвейса, и солнце яркими лучами озарило счастливую чету. Вдруг Лора встрепенулась. Разбойники приготовили снова колымагу и собирались продолжать свой путь.

Вскоре разбойники поехали дальше; Зигрист, Бруно и Отто шли пешком, снова наряженные могильщиками, Рорбек сидел на козлах и правил лошадьми, а Лейхтвейс ехал верхом на коне.


Рыжая Адельгейда была доставлена в замок. Крестьяне издевались над нею всю дорогу и осыпали ее насмешками, то и дело дергая веревки, которыми она была связана.

— Живее, Красная мамзель! — кричал какой-то коренастый мужик, размахивая своей дубинкой над головой Адельгейды. — Сегодня мы рассчитаемся с тобой! Довольно ты издевалась над нами и обходилась, как с собаками. Теперь на нашей улице праздник, и мы проучим тебя. Двигайся скорее, рыжая, живей!

Но больше всего Адельгейде пришлось вытерпеть, когда толпа дошла до деревни. Из всех хижин высыпали женщины навстречу возвращающимся крестьянам; когда они узнали о кровавом исходе боя, о числе убитых и раненых, то поднялся рев по всей деревне. Женщины накинулись на Адельгейду.

— Ты виновата во всем, проклятая! — кричала какая-то молодая женщина, муж которой был убит во время стычки. — Ты одна виновата, что в деревне теперь несколько вдов и сирот!

Она изо всей силы ударила жену палача по лицу. К счастью, Адельгейда успела быстро отвернуться, так что удар пришелся больше по ее плечу. Но все же она вскрикнула от боли и чуть не упала.

— Бейте ее, — кричали женщины, — облейте ее горячим маслом и кипятком! Это рыжая Адельгейда, которая околдовала нашего старого графа, так что он стал жесток и несправедлив к нам. Вздерните ее на ближайшем дереве, эту ведьму!

— Да, она настоящая ведьма! — визжала какая-то беззубая старуха, сидевшая на земле под деревом. — Ее надо сжечь или утопить. Если окажется, что она поплывет со связанными руками, то она человек, а если она потонет, значит, она ведьма и заслужила смерть.

Большинство крестьян отнеслось весьма сочувственно к этому предложению. По всей вероятности, Адельгейде тут же настал бы конец, если бы, к ее счастью, в эту минуту Ядвига не нагнала шествие и не приказала снова доставить рыжую женщину в замок, на суд к старому графу.

Крестьяне роптали, так как опасались, что старый граф будет слишком мягко судить Красную мамзель, но все же они не посмели ослушаться обожаемой молодой графини, а потому подчинились ее распоряжению. Чуть ли не вся деревня шла за арестованной до самого замка. Громкие проклятия, угрозы и брань сопровождали рыжую Адельгейду. Наконец ее довели до ворот замка. Ворота раскрылись, и Адельгейда вступила на порог того Дома, где она так долго хозяйничала и делала, что хотела. Теперь она вернулась сюда пленницей, осмеянной, презираемой и ненавидимой теми, кого она еще так недавно сама презирала.

Тем временем старый граф узнал со слов Ядвиги обо всем происшедшем. Он приказал привести рыжую Адельгейду. Долго смотрел он на нее печальными глазами, а потом сказал:

— Сама ты виновата во всем. Ты злоупотребила моим доверием и за мои благодеяния отплатила черной неблагодарностью. Мне грустно, что я должен судить и не могу простить тебя. Но я не могу сделать этого уже потому, что восстановлю этим против себя моих крестьян, которые должны убедиться, что я справедлив.

— К чему это длинное предисловие! — нагло воскликнула бывшая экономка, откинув голову назад. — Я знаю, что вы хотите убить меня. Мне известна ваша тайна, тайна вашей молодости, и я имею возможность покрыть вас позором и презрением, если разглашу, кто такой ваш сын.

По-видимому, рыжая Адельгейда хотела запугать графа этими угрозами, но, к ее изумлению, старик остался совершенно спокоен.

— Мне не страшны твои разоблачения, — ответил он, — ты можешь рассказывать кому угодно, что я отец разбойника Лейхтвейса. Меня ты этим не опозоришь и не осрамишь. А если бы даже люди были настолько несправедливы, что стали бы презирать меня за это, то я безропотно снесу этот новый удар, так как мне уже осталось жить немного. Тебе нечего бояться, что я велю убить тебя, хотя, в качестве верховного судьи в моих владениях, я располагаю правом присудить тебя к смертной казни, не дожидаясь на это разрешения уголовного суда в Висбадене. Но я этого не сделаю. Тебя постигнет кара во сто раз худшая смерти, если только в душе твоей еще осталась искра порядочности.

Граф обратился к старшине, который вошел в комнату вместе с несколькими крестьянами.

— Вот эта женщина, — сказал он, — в течение дня будет содержаться в тюрьме, а с наступлением ночи она будет высечена на поляне за деревней. После этого вы натравите на нее собак и выгоните ее из деревни.

Услыхав этот ужасный приговор, рыжая Адельгейда содрогнулась и посмотрела на графа, как бы не веря тому, что столь ужасные слова произнес тот самый человек, который раньше был всегда так мягкосердечен и добр.

— Высечь меня? — встрепенулась она. — Натравить на меня собак?! Неужели вы осмелитесь привести в исполнение этот приговор? Неужели вам не страшна моя месть? Подумайте сначала, граф Шенейх. Вы знаете, что я не из тех, кто легко забывает и прощает. Клянусь вам, что я сумею вам отомстить, если вы опозорите меня. О, вы побледнели, вы испугались! Вы теперь уже боитесь моей мести! Но я клянусь, что если вы не возьмете обратно этот приговор, то я не успокоюсь до тех пор, пока не уничтожу весь ваш род! Я погублю вон ту девушку с розовыми щечками и улыбкой святоши! Всех вас я уничтожу, а вместе с вами и того, кто стал вам так дорог сегодня ночью!

Действительно, старый граф испугался, слушая рыжую Адельгейду; он охотно взял бы обратно свой приговор. Но он не мог этого сделать: крестьяне смотрели на него в упор — они были уверены, что он, как верховный судья, не может уничтожить свой собственный приговор.

— Уведите ее, — дрожащим голосом произнес старый граф, — сегодня, с наступлением сумерек, сделайте то, что я приказал. Эта женщина никогда больше не должна показываться у нас. Пусть вернется к своему мужу, висбаденскому палачу.

Крестьяне вытащили Адельгейду из комнаты. Ее отвели в темницу, куда не проникал ни один луч света, и там ей дали кусок сухого хлеба и кружку воды. Под вечер вся деревня пришла в движение. Можно было подумать, что настал большой праздник. Изредка раздавались крики:

— Сегодня в Шенейхе большое торжество! Сегодня мы избавимся наконец от Красной мамзели! Мы выгоним ее из деревни, натравим на нее собак и так высечем, что она не так скоро забудет нас!

На большой поляне вблизи деревни собрались чуть ли не все крестьяне со своими семействами. Луна ярко светила, и звезды горели в вышине. Посередине поляны был воздвигнут толстый столб. Возле столба стояло два здоровенных парня, которым на этот раз было поручено исполнять обязанности палачей. В руках они держали кожаные бичи, которыми со свистом размахивали в воздухе. У подножия столба было воздвигнуто маленькое возвышение шириной в стол.

Вдруг собравшаяся толпа заколыхалась и все взоры обратились в сторону деревни, откуда приближалась печальная колесница. На ней сидела рыжая Адельгейда. Ей надели на голову соломенный венок, а в руки дали букет из крапивы и чертополоха. Колесницу, в качестве почетной стражи, сопровождали шесть молодых крестьян. На поляне даже выстроился «оркестр», инструментами служили разбитые горшки, воронки, глиняные кувшины и какая-то старая, дырявая труба, а старый, полупомешанный деревенский портной извлекал невозможные звуки из полуиспорченного контрабаса.

Лицо Адельгейды как бы застыло без всякого выражения; она совершенно не шевелилась, когда шла на невероятный, невыносимый позор, ее своеобразная красота еще резче бросалась в глаза. Когда телега доехала до места казни, старшина подал знак, и Адельгейду сняли с нее. Молодые парни хотели отнести ее к позорному столбу, но она без всякого смущения громко воскликнула:

— Оставьте меня! Я еще твердо стою на ногах и буду твердо стоять и тогда, когда сокрушится величие гордого владетеля замка.

Она подошла к позорному столбу. На нее моментально набросились несколько специально назначенных для этого женщин и в одно мгновение сорвали с нее одежду. На рыжей красавице осталась одна лишь длинная, белая сорочка, из-под этой сорочки вырисовывались дивные формы прелестного тела — пышная грудь, округлые бедра, — словом, вся красота, которой могла справедливо гордиться Адельгейда и которая делала ее похожей на Венеру. На белые плечи длинными кудрями спадали золотисто-рыжие волосы. Серебристые лучи луны озаряли эту красавицу.

Старшина решил как можно скорей покончить с наказанием Адельгейды. Он распорядился, чтобы каждый из вооруженных бичами молодых парней нанес Адельгейде по десять ударов. По знаку его руки Красную мамзель положили на деревянное возвышение, не привязав веревками, так как бежать ей было некуда. Крестьяне тесным кольцом окружили место позора. Палачи засучили рукава, чтобы свободнее действовать.

Адельгейда решила не просить пощады и не кричать. Она стиснула зубы и закрыла лицо волной своих золотистых волос, чтобы крестьяне не видели ее слез.

— Начинайте! — приказал старшина.

Оба бича сразу опустились на тело осужденной. При первом же ударе тонкая сорочка разорвалась. Второй удар провел на теле несчастной длинную красную полосу. Палачи снова замахнулись.

Вдруг среди толпы раздался пронзительный, дикий крик. Внезапно вырвался вперед какой-то человек, которого никто из крестьян никогда еще не видал. Это был не то человек, не то какое-то исчадие ада, отвратительный дьявол. Он точно вырос из мрачных недр земли, чтобы принять участие во всем этом зрелище.

Женщины начали кричать, мужчины — креститься, вся толпа дрогнула и расступилась перед ужасным пришельцем. Человек этот походил своим видом на медведя. На широкой бычьей шее сидела безобразная большая голова, покрытая беловато-рыжей щетиной; губы этого урода походили на толстые пиявки, насосавшиеся крови, причем он скалил свои огромные зубы подобно хищному зверю. Этот урод, облаченный в кожаную хламиду, размахивал в воздухе дубиной, пробивая себе дорогу к рыжей Адельгейде.

— Я иду! — ревел он хриплым голосом. — Они не должны трогать тебя. Рохус со всеми справится. Не бойся, повелительница, я здесь!

Адельгейда, вскрикнув от радости, вскочила на ноги. Избавитель явился вовремя, чтобы спасти ее от самого худшего. Она никак не ожидала его, так как думала, что Рохус остался дома, при ее муже. А тут неожиданно он является! Тот, кто до безумия любил ее, был ее безответным рабом, готовый дать разорвать себя на части ради нее. Рохус схватил полунагую Адельгейду, поднял ее своими грубыми руками и нежно прижал к своей груди. Та самая Адельгейда, которая раньше с отвращением отталкивала от себя этого человека-зверя, теперь крепко прижалась к Рохусу. А дикий Рохус вынес ее из толпы и избавил от окончательного позора.

Глава 51 АДЪЮТАНТ КОРОЛЯ[править]

Король Фридрих проводил последний вечер в своей столице накануне отъезда к армии.

Началась война, которая, несмотря на военный гений великого короля, продлилась семь лет и охватила всю Европу, завершившись победой маленькой Пруссии над тремя союзными великими державами: Австрией, Францией и Россией.

Великий король в трудные минуты своей жизни выказывал спокойствие и беззаботность, которым поражались не только его приближенные, но и все его подданные, они черпали из этого спокойствия своего вождя силы и надежду на будущее. На этот раз король распорядился, чтобы его прощание с дорогими и искренне преданными ему берлинцами было большим маскарадным балом в залах оперного театра. Он распорядился, чтобы в этот вечер всякий, кто был в состоянии внести установленную весьма высокую входную плату, был допущен к участию в бале. Доход от маскарада был предназначен на устройство лазаретов для раненых.

Понятно, что вся знать Пруссии собралась в этот вечер в залах оперного театра, чтобы провести последние часы вместе с королем в беззаботном веселье. Но явилась не только знать, но и представители всех прочих слоев населения, имевших в обыкновенное время редко доступ к увеселениям короля, который, как известно, относился дружелюбно лишь к дворянам.

Около десяти часов вечера все залы оперного театра были битком набиты пестрой толпой маскированных гостей. Все они старались подтвердить роскошью своих костюмов и нарядов богатство и благосостояние страны и доказать, что Пруссии не страшны ужасы войны, что даже в дни накануне грядущего боя у нее имеются в изобилии средства на увеселения.

Залы были залиты ярким светом. Всюду раздавались мелодичные звуки оркестров. Красота женщин, шелковые наряды, драгоценные украшения, искреннее веселье — все это составляло пеструю, диковинную картину. Весь двор уже собрался, но короля еще никто не видел. По всей вероятности, он еще работал во дворце со своими министрами и генералами и отдавал последние распоряжения, завершая свой план похода. Хотя никто еще не видел короля, все-таки среди гостей ходили упорные слухи, что он уже явился на празднество и что он, как и все другие, пришел в маске, чтобы его до поры до времени нельзя было узнать.

Однако достоверных сведений ни у кого не было, даже у приближенных короля. Не узнала ничего определенного и знаменитая танцовщица и певица Аделина Барберини, которая явилась на бал уже около часа тому назад. Своей красотой и изяществом Аделина превосходила всех присутствующих женщин, не говоря уже о роскоши наряда. Она, так сказать, представляла собою солнце, вокруг которого собрались все звезды. На ней был наряд, особенно подчеркивающий ее красоту: она была одета венецианкой, именно той Екатериной Карнаро, перед которой некогда преклонялась вся Венеция благодаря исключительной ее красоте. Тяжелое платье из белого шелка облегало стройное тело Аделины; платье это было украшено золотой вышивкой, а с плеч красавицы ниспадал длинный пурпурный плащ, унизанный драгоценными камнями. На черные как смоль волосы Аделина надела драгоценную диадему. Четверо пажей, тоже в венецианских костюмах, не отходили ни на минуту от своей госпожи.

Как только Аделина Барберини вошла в большой зал, все взоры обратились на нее. Надо, однако, признаться, что далеко не все присутствующие смотрели на нее благожелательно. Уже в то время в Берлине ходили неопределенные слухи, будто Аделина Барберини сумела запутать короля в свои сети, что она заставляет его тратить на нее огромные деньги и что она злоупотребляет его чисто королевской щедростью. Роскошный замок, выстроенный в Потсдаме по приказу короля для красавицы танцовщицы, возбудил зависть менее богатых придворных. Многие знали о том, что из королевской казны беспрерывно переходят крупные суммы в руки Аделины, и мало-помалу в народе утвердилось мнение, что танцовщица, подобно вампиру, высасывает все силы из короля и грабит его казну. Народ прозвал ее Черной плясуньей.

За время своей близости к королю Аделина Барберини нажила себе много врагов: немало было людей, которые с недоверием наблюдали за нею и были готовы предостеречь короля. Но Фридрих Великий считал себя гораздо большим знатоком людей, чем он был на самом деле. Он смеялся над предостережениями и даже решительно протестовал против них; по-прежнему он бесконечно доверял танцовщице и благоволил к ней. Ввиду того, что король благоволил к Аделине Барберини, у нее при дворе было много сторонников, и если многие придворные, быть может, втайне и завидовали ей, даже ненавидели ее, то во всяком случае не решались показывать это открыто, а напротив, льстили ей и превозносили ее, так как при содействии Барберини можно было сделать карьеру и выслужиться. Всем было хорошо известно, что через ее посредство ходатайства всегда быстро доходили до короля.

Аделина Барберини заняла место на маленьком возвышении, покрытом коврами; на этом возвышении полукругом стоял ряд красных бархатных кресел для знатнейших придворных дам. На этом возвышении Аделина восседала, подобно королеве, явившейся на торжество лишь для того, чтобы ей поклонялись. И действительно, представители высшей знати один за другим подходили к ней, чтобы поцеловать ее ручку и выразить тем свою безграничную преданность.

В данную минуту вблизи кресла Аделины стоял только молодой офицер, стройный и очень красивый. Все присутствующие знали его, и многие завидовали блестящей карьере, которую сделал этот юноша.

Арман де Роже был адъютантом короля. Он происходил из древнего французского рода, изгнанного во время религиозных войн из Франции и нашедшего убежище в Пруссии во времена Великого Курфюрста. Как известно, король Фридрих всегда любил все французское и очень симпатизировал французам. Он приблизил к своей особе несколько молодых людей из эмигрировавших семей именитых французских дворян и доверил им высокие военные должности. Среди этих любимцев короля наиболее видное положение занимал Арман де Роже.

Ему еще не было двадцати четырех лет, а он уже состоял личным адъютантом короля и был недавно произведен в майоры. Но Арман де Роже выдвинулся вперед не только благодаря милости короля. Красавец собой, белокурый, стройный, он был очень неглуп, обладал живым темпераментом, отличался умением фехтовать и стрелять, был неутомим и крайне добросовестен во всем, что касалось службы: словом, Арман де Роже был очень талантливый и порядочный молодой человек. Одного только ему недоставало, именно того, что больше всего могло бы обеспечить ему успех: сильной воли и твердого характера. Он был большой добряк и способен отдать последнее, чтобы помочь нуждающемуся товарищу; но вместе с тем он был так легкомыслен, что стоило его сердцу воспламениться, как он был уже способен забыть все, до чести включительно.

Пока, однако, он вел себя во всех отношениях безупречно и считался безукоризненно честным человеком и примерным офицером. Но не всегда он умел обуздывать свои чувства, и когда кровь его приходила в волнение и он влюблялся, то был способен забыть и долг, и честь, и накуролесить как никто. Всякий беспристрастный наблюдатель мог отлично заметить, что Арман де Роже был безумно влюблен в Аделину, с которой он вел оживленную беседу…

— Вы жестоки, синьора, — шептал он ей, — сегодня вы явились сюда во всей красе, чтобы заставить нас, мужчин, вдвойне сожалеть о необходимости покинуть столицу. Завтра мы уходим в поход, а вы как будто нарочно хотите нас удержать и показать нам ясно, чего мы лишаемся, быть может, на много лет.

— Нет, — ответила Аделина с чарующей улыбкой, — я слишком хорошо знаю честолюбие мужчин и знаю, что нас, бедных женщин, они слишком скоро забывают. Когда развеваются знамена и раздаются выстрелы, вы, господа мужчины, заняты уже не мыслями о женщинах. Честолюбие — заклятый враг любви, так как оно всегда пересиливает всякое чувство. Еще хорошо, если у вас тогда остаются хотя бы мимолетные воспоминания.

— Синьора, — возразил майор, — быть может, вы правы по отношению к другим мужчинам, но я не принадлежу к их числу. Я клянусь вам, что даже под грохот пушек, во время сражения, я не забуду о вас, и ваш образ будет передо мною даже тогда, когда я буду находиться в пылу сражения. Вы будете со мной подобно богине победы и поведете меня в бой за короля и родину.

— Какой ужас — война! — вздохнула Аделина, кокетливо обмахиваясь веером из страусовых перьев. — Неужели нельзя существовать без борьбы, без убийств? Я никак не пойму, отчего наш великий король, столь преданный искусствам и науке, так рвется на войну.

— Его величество король не может поступить иначе, — быстро ответил Арман де Роже, — ему бросили вызов. Три великие державы ополчились на него, завидуя славе, которую он завоевал своей маленькой Пруссии. Его хотят унизить, низвести до прежней степени маркграфа. Но вы сами поймете, синьора, и поймете лучше других, гордый Фридрих не в состоянии примириться с этим.

— Вы правы, майор, — ответила Аделина, — но скажите: неужели король до сих пор все еще не явился? Все ожидают его, все хотят его видеть и проститься с ним. Его величество злоупотребляет терпением своих подданных.

Арман де Роже только улыбнулся, но ничего не ответил. Но Аделина успела заметить эту мимолетную улыбку.

— Вот как, — шепнула она молодому офицеру, — я вижу, вы знаете что-то такое, о чем не желаете говорить. Очевидно, король под какой-нибудь маской уже давно находится здесь. Мне известно, что его величество любит оставаться неузнанным, находясь среди своих гостей, чтобы незаметно прислушиваться к их разговорам и взглядам. Откровенно говоря, мне хотелось бы поскорей уйти, но предварительно я хочу еще раз увидеть обожаемого монарха. Очень и очень прошу вас, скажите мне, какой костюм на короле?

— Слишком много вы требуете от меня, — возразил Арман де Роже, — откровенно скажу вам, что король уж целых два часа находится на балу. Скажу вам даже, что мне известно, какой на нем костюм, но открыть вам его наряд я не имею права.

Аделина на минуту закрыла свое лицо веером. Когда она снова подняла голову, глаза ее были устремлены с каким-то особым выражением на молодого офицера.

— Послушайте, Арман, — прошептала она, наклоняясь к своему собеседнику, — вы как-то говорили мне, что хотели бы побеседовать со мной с глазу на глаз, что вы собираетесь открыть мне какую-то тайну. Это было на последнем придворном балу, помните? Я тогда ничего не ответила на вашу просьбу, точно так же, как и вы теперь отказываетесь отвечать по поводу наряда короля. Я предложу вам компромисс. Я готова выслушать вас, но после этого вы должны открыть мне, под какой маской явился сюда король. Долг платежом красен, майор. Вы видите, я готова на уступки.

Молодой офицер пришел в сильное волнение, когда Аделина напомнила ему его просьбу о беседе с глазу на глаз. Он тяжело дышал, черты лица его выражали сомнение и внутреннюю борьбу. Но потом он взял унизанную кольцами руку Аделины, прикоснулся к ней губами и прошептал:

— Извольте, синьора. Через пять минут ожидаю вас в зеленой гостиной. Услуга за услугу.

Затем он низко поклонился и ушел.

Аделина посидела еще минуту, а затем обратилась к своим пажам:

— Можете идти, дети. Отправьтесь в буфетную и выпейте там чего-нибудь прохладительного. Когда вы мне будете нужны, я позову вас.

Пажи, по-видимому, давно уже ждали этого разрешения. Они быстро разошлись и скрылись в толпе. Трое из них, действительно, тотчас же направились к буфету и начали есть конфеты и пирожные. Но один паж не последовал их примеру. Это был хорошенький, кудрявый мальчик, лет четырнадцати. Он отказался от искушения поесть и попить, хотя был не менее голоден, чем и его товарищи, а быстро направился через залу, оглядываясь по сторонам, как бы разыскивая кого-то в пестрой толпе гостей.

— Вот она! — вдруг пробормотал он, увидев хорошенькую девушку, которая стояла у одной из колонн в углу залы.

Он, как можно быстрее, пробрался туда. Молодая девушка, стоявшая у колонны, была в костюме средневековой крестьянки, в белом платье с голубой отделкой. Пышные волосы ее были заплетены в две длинные косы и ниспадали почти до самых пят. Верхняя часть лица была закрыта шелковой полумаской, но тонкий носик, хорошенький маленький ротик и половина подбородка были открыты; по ним сразу было видно, что молодая девушка очень хороша собою. Когда она увидела пажа, то тотчас же пошла ему навстречу. Они встретились недалеко от колонны, у которой до этого стояла молодая девушка.

— Ну что, Редрих? — дрожащим от волнения и страха голосом спросила она. — Ты слышал, о чем они беседовали? Говори скорей! Я должна знать, любит ли он меня еще, или его уже пленила эта блестящая золотом чародейка.

— Бедняжка ты, Гретхен, — шепотом ответил паж, — у меня для тебя дурные вести. Правда, мне не удалось расслышать всего, что говорили Аделина Барберини и Арман де Роже, но то, что я слышал, весьма опечалит тебя. Дорогая сестра, ты любишь недостойного. Он злоупотребляет твоей доверчивостью, так как уж не любит тебя, а поклоняется Аделине, в которую, по-видимому, влюблен до безумия.

— Не ошибся ли ты? — сильно волнуясь, спросила молодая девушка. — Не ослышался ли ты? Неужели они на самом деле говорили о любви?

— Ты можешь лично в этом убедиться, — ответил паж. — Иди скорей в зеленую гостиную и спрячься там за какую-нибудь портьеру. Через несколько минут туда придут Аделина с Арманом, они условились поговорить там наедине. Но не волнуйся и не отчаивайся. Не давай власти над собою своему горю. В сущности, ты должна была ожидать этого ужасного разочарования. Наша мать не раз предупреждала тебя не предаваться несбыточным мечтам. Арман де Роже принадлежит к числу знатнейших дворян, он личный адъютант короля, человек богатый. А ты — ты бедная мещаночка, у которой, кроме добродетели, красоты и честного имени ничего нет; честного имени, которое она чуть не принесла в жертву этому жестокому и легкомысленному человеку.

— Но он искренне любил меня, — еле слышно прошептала Гретхен, — он не лгал, когда клялся мне в своей любви. Его глаза не обманывали меня. Нет, его соблазнила и совратила эта коварная итальянка, она опутала его своими сетями и околдовала его. Я не знаю, не понимаю, для чего она делает это, так как я не верю, что она его любит. Я убеждена, что она только хочет воспользоваться им, как своим орудием для каких-то темных целей. А ты, Редрих, не оставляй меня одну. Прошу тебя, проводи меня до дверей зеленой гостиной, но затем уходи и не выдавай ни единым взглядом своей ненависти к этой итальянке.

Они пожали друг другу руки, прошли через несколько зал и наконец дошли до завешанной дорогими портьерами двери зеленой гостиной. Гретхен еще раз пожала руку своему брату, а потом быстро скрылась в уютной комнате. Гостиная была очень мала. В ней стояли лишь диван, маленький позолоченный столик и несколько кресел. Зеленой гостиной она называлась потому, что стены были обтянуты зеленой шелковой материей. Из этой гостиной выходило на площадь одно только окно, завешенное тяжелым шелковым занавесом, тоже зеленого цвета. За ним-то и спряталась Гретхен.

Едва только она успела скрыться, как дверь снова отворилась и вошел молодой офицер, адъютант короля Арман де Роже. Он, видимо, сильно волновался, глаза его блестели, щеки были залиты густой краской. С тяжелым вздохом опустился он на диван. Посидев немного, он вскочил и начал ходить взад и вперед по комнате.

Тем временем Аделина Барберини, перекинув трен своего платья через левую руку, сошла с возвышения. Гости почтительно расступались перед ней, так что она свободно прошла через весь зал. Повсюду раздавался шепот восхищения, и публика почти вслух выражала свой восторг ее красотой. Она не спеша вышла из большого зала и направилась к зеленой гостиной. Но она еще не успела дойти до двери, как к ней подошел какой-то худощавый мужчина в костюме швабского крестьянина. По-видимому, он заинтересовался Аделиной и загляделся на нее до того, что как раз перед нею споткнулся и растянулся на полу. Аделина слегка вскрикнула и отшатнулась, а незнакомец начал медленно подниматься и пробормотал что-то вроде извинения. В тот момент, когда он поднялся на ноги, он шепотом спросил Аделину:

— Под какой маской он скрывается?

— Я узнаю это через пять минут, — тоже шепотом ответила Аделина, — жди меня у буфета. Уходи! За нами следят.

Незнакомец отошел в сторону, весьма нелюбезно повернувшись к Аделине спиной. А Аделина спустя минуту уже вошла в зеленую гостиную и закрыла за собою дверь.

Арман де Роже тотчас же вскочил и пошел ей навстречу, предложил руку и проводил ее к дивану.

— Времени у нас немного, — вполголоса сказала Аделина, садясь на диван, — говорите скорей, что вам от меня угодно.

— Неужели вы не догадываетесь? — дрожащим от волнения голосом произнес молодой офицер. — Неужели я должен говорить о том, о чем так выразительно говорят мои глаза? Я люблю вас, Аделина! Я боготворю вас! Вы отняли у меня спокойствие — вы должны выслушать меня, мои клятвы. Я умоляю вас о взаимности!

С этими словами Арман де Роже опустился перед Аделиной на колени и протянул к ней руки, глядя ей прямо в глаза. Она наклонилась к нему так близко, что дыхание ее коснулось его лица.

— Вы требуете от меня невозможного, — произнесла она, — вы сами знаете, что на меня имеет права другой человек, более могущественный.

— Вы говорите о…

— Не произносите его имени, — торопливо прервала Аделина, — это может погубить нас. Но несмотря на это, я не могу не сознаться вам, что вы произвели на меня глубокое впечатление. Я была бы способна забыть свои обязанности по отношению к тому человеку, если бы вы доказали мне на деле, что ваша любовь не пустой звук, не мимолетное увлечение.

— Аделина! Клянусь вам, что я готов умереть за вас!

— Говорят, что вы состоите в связи с какой-то девушкой из мещанской семьи. Правда ли это?

Арман вскочил на ноги. Он страшно смутился и густо покраснел.

— Зачем вы напоминаете мне об этом? — воскликнул он. — Да, это правда, синьора, я любил молодую девушку из мещанской семьи, хорошую, славную девушку. Быть может, мое чувство к ней еще не заглохло совсем, но после того, как я увидел вас, как вы выслушали меня — с тех пор образ моей возлюбленной начал блекнуть, и я вижу, что этому увлечению пришел конец. Мне остается только пожалеть, что она поверила моим клятвам.

Аделина встала, совсем близко подошла к молодому офицеру и посмотрела на него в упор.

— Я не из тех неразумных женщин, — медленно произнесла она, — которые думают, что могут всецело владеть сердцем мужчины. Арман, я готова на все, я готова отдать вам все, чем может пожертвовать женщина, но только в том случае, если вы докажете мне вашу любовь.

— Как мне сделать это?

— Об этом я теперь ничего не могу сказать вам. Но сегодня же ночью, после бала, в два часа, я вас буду ждать у себя во дворце. Маленькая дверь, которая выходит на берег реки, будет открыта. Вы войдете, а там вас проводит преданная мне служанка, которая будет ждать вас.

— Аделина! — восторженно воскликнул Арман. — Вы даруете мне высшее счастье на земле!

На одно лишь мгновение Аделина прикоснулась к плечам Армана и настолько приблизила свое лицо к его лицу, как будто хотела поцеловать его в губы. Арман содрогнулся. Но в то же мгновение Аделина откинула голову назад.

— Я обещала вам, — произнесла она, — даровать вам желанное счастье, и потому, Арман, я прошу вас исполнить ваше обещание и сказать мне, под какой маской король пришел на бал.

Арман ответил не сразу. Совесть его еще боролась с легкомыслием; ему не хотелось выдать тайну короля, доверенную ему. Но Аделина взглянула на него так, что он перестал рассуждать.

— Извольте, — нерешительно произнес он, — его величество запретил мне говорить это, но, доверяя эту тайну вам, приближенной короля, я не совершаю преступления. Его величество уже целых два часа находится здесь в синем бархатном домино, с обшитым золотом воротником. Таких домино здесь на балу больше нет.

— Благодарю вас, Арман, — отозвалась Аделина. — Я никогда не забуду вам этой услуги.

Если бы Арман не был так ослеплен красотой искусительницы, он неминуемо обратил бы внимание на ликующий тон ее голоса.

— До свидания, — торопливо продолжала она, крепко пожимая руку молодого офицера, — не забудьте же: в два часа ночи во дворце Аделины Барберини.

Она величественно прошла мимо него, а Арман, как в полузабытьи, смотрел ей вслед.

Когда дверь закрылась за Аделиной, Арман прижал обе руки к сердцу и воскликнул:

— Она будет принадлежать мне! Она — первая красавица в мире! В два часа ночи, у нее в будуаре… итак, еще до выступления в поход я изведаю высшее блаженство. Пусть после этого грохочут пушки, пусть свистят пули, пусть сверкают сабли врагов! Мне они не будут страшны, так как в то время я буду уже счастливейшим из смертных.

Внезапно Арман умолк. За его спиной в окне зашуршала шелковая портьера. Он быстро обернулся, ошеломленный тем, что беседа его с Аделиной была кем-то подслушана. Несомненно, в комнате находилось еще третье лицо. Слишком явственно расслышал он легкий возглас и тяжелый вздох. Надо было во что бы то ни стало удостовериться в чем дело и наказать виновного. Арман решительно подошел к портьере и отдернул ее в сторону. В то же мгновение он глухо вскрикнул и отшатнулся, как пораженный молнией. Перед ним стояла та, от которой он только что торжественно отрекся… — его невеста Гретхен.

— Откуда ты? — произнес он в сильном смущении. — Что ты здесь делаешь?

— Что я делаю? — повторила она сквозь слезы, снимая полумаску с лица. — Я слышала все и знаю теперь, что я несчастна на всю жизнь.

У нее не хватило сил удержать слезы. Рыдания сдавили ей грудь. Она опустила голову и хотела быстро пройти мимо молодого офицера. Но Арман удержал ее за руку.

— Гретхен, — проговорил он дрожащим голосом, — умоляю тебя, останься здесь на минуту и выслушай меня. Не уходи, не выслушав моего объяснения. Заклинаю тебя нашей любовью, не осуждай меня! Ты должна выслушать меня.

— Что можешь ты сказать мне? — рыдая, спросила молодая девушка. — Я ведь ясно слышала, что ты уж не любишь больше меня, что ты мещанку никогда не сделаешь своей женой. Прежде ты говорил не то, Арман. Если бы ты не говорил мне о своей любви, если бы не клялся мне в том, что у тебя честные намерения, то я не допустила бы, чтобы ты посещал наш дом. Но я доверяла тебе, я верила твоей честности и порядочности. Я обманулась в тебе и напрасно отдала тебе свои лучшие чувства, а теперь мне остается только умереть… Чем скорей я это сделаю, тем лучше.

— Значит, ты не хочешь выслушать меня?

— Все, что ты мне скажешь, будет ложью, а я тебя еще так люблю, что не хочу видеть в тебе лжеца.

— Гретхен! Это слово разлучает нас навеки!

— Мы и без того разлучены! Сегодня ночью, когда ты будешь наслаждаться в объятиях твоей возлюбленной, не стыдящейся злоупотреблять доверием короля, вспомни о том, что из-за тебя погибла несчастная девушка. Ступай! Прошу тебя, выйди отсюда раньше меня, чтобы нас не увидели вместе. И дай мне возможность немного оправиться, чтобы люди не видели моих слез.

Арман сердито топнул ногой, повернулся и направился к двери. Там он еще раз остановился, взглянул на Гретхен и произнес:

— И все-таки я тебе скажу, что к той итальянке меня тянет лишь чувственное влечение. Неужели ты не можешь меня простить?

— Нет, не могу. Я ожидала преданной любви, мне казалось, что ты мне будешь верен. Но мне пришлось убедиться, что твоя любовь растаяла, как снег на солнце. Прощай.

— Хорошо! Прощай, ты сама этого захотела! — воскликнул Арман не то гневно, не то с грустью. — Но ты не можешь запретить мне вспоминать и впредь о тех чудных часах, которые мы проводили с тобою в маленьком садике твоего дома, ты не можешь запретить, чтобы твой образ был вечно со мной. Ты оттолкнула меня, и я ухожу навсегда.

Дверь захлопнулась за ним, и Гретхен с тяжелым вздохом опустилась на диван.

— Арман! Арман! — с рыданием вырвалось у нее. — Ты не подозреваешь, чего мне стоило оттолкнуть тебя! Но ведь я не могу больше верить тебе, ты слишком тяжко оскорбил меня.

Вдруг она услышала голоса. Кто-то снова приближался к гостиной.

— Сюда идут! — прошептала она. — Боже, кто же это? Я никому не могу показаться на глаза в таком виде, все мое лицо залито слезами. Надо опять спрятаться на прежнее место.

Она снова юркнула за шелковую портьеру.

В гостиную вошли двое мужчин в масках. Один из них был тот самый крестьянин, который упал на пол, столкнувшись с Аделиной, на другом был костюм ландскнехта. Они отошли в глубину гостиной, как бы не желая оставаться вблизи двери. Убедившись в том, что в комнате никого нет, крестьянин заговорил:

— Мы сейчас узнаем, Батьяни, в каком костюме явился сюда король. Итальянка обещала известить меня, и потому всего лучше будет подождать ее здесь. Готово ли у вас все то, что нам понадобится?

Батьяни вынул из-под пояса остро отточенный кинжал.

— Думаю, этого кинжала будет достаточно, — произнес он, — но скажите и вы мне, Макензи, приготовили ли вы все для бегства? Воображаю, какая поднимется суматоха, когда король падет под моим ударом. Я рискую, что меня разорвут на части, если только меня поймают.

— Вас не поймают, — с обычным спокойствием ответил Макензи, — в этом можете положиться на меня. Я буду вблизи вас, и в ту самую минуту, когда вы совершите убийство, я накину вам на плечи черное домино. Закутайтесь в него, это спасет вас, так как в зале таких домино штук триста. Затем вы быстро выходите по боковой лестнице из здания театра, а я буду ожидать вас в парке с закрытой каретой. Все остальное я уже устрою.

— Я верю вам, как и вы мне должны верить, — отозвался Батьяни, — знаете, я положительно поражаюсь, что мне удалось прибыть в Берлин накануне отъезда короля. Вся наша затея чуть не расстроилась, так как в пути у меня произошло столкновение с Лейхтвейсом, стоившее, кажется, жизни моему бедному Риго. Меня чуть не задержали и не отправили в Висбаден, закованным в кандалы. Лишь благодаря отчаянной храбрости и смелости я избег печальной участи и пешком добежал до ближайшего города. Там я нарядился нищим и стал пробираться, кормясь подаяниями, из города в город, пока наконец не оставил герцогство Нассауское. Лишь после этого я мог рискнуть переодеться и прибыл в Берлин вовремя лишь благодаря тому, что имел постоянно самых лучших лошадей.

— Вас за это вознаградят, Батьяни, — ответил Макензи. — Тише! Кто-то идет. А, вот и она!

Дверь отворилась, и в гостиную вошла Аделина Барберини. Она осторожно оглянулась по сторонам и затем обратилась к Макензи:

— Действуйте скорей! Синее домино с обшитым золотом воротником. Таких домино больше нет ни одного. Будьте решительны! Да здравствует императрица Мария Терезия!

Прежде чем Батьяни и Макензи успели что-нибудь ответить, она вышла из гостиной, и мужчины остались одни.

— Вы слышали, граф Батьяни, — шепнул Макензи своему сообщнику, — он в синем домино, с воротником, обшитым золотом. Идите в зал, отыщите его и делайте свое дело.

— У меня руки дрожат от волнения, — простонал Батьяни. — Черт возьми, оказывается для цареубийства нужна большая отвага.

— Идите сначала к буфету и выпейте бутылку шампанского. Вы должны действовать спокойно и хладнокровно, иначе мы все погибли.

— Скорей бы все это кончилось! Мне хотелось бы взять назад свое обещание… мне страшно!..

— Нечего колебаться и нечего раздумывать. Дайте мне вашу руку и взгляните на меня. Счастье всей вашей жизни зависит от исхода этого дела. Если оно удастся, то вы на всю жизнь обеспеченный человек, а если нет, то весь мир узнает правду о вас.

— Дай черту палец, он всю руку возьмет, — глухо пробормотал Батьяни, подавая Макензи руку, — остается только окончательно отдаться в руки дьявола.

Преступники вышли из гостиной.

Почти в то же мгновение из-за портьеры показалась Гретхен. На лице ее были написаны ужас, страх и отчаяние, ноги ее подкашивались, и она дрожала всем телом так сильно, что должна была присесть на диван. Слишком ужасно, слишком чудовищно было все то, что она только что слышала. Она никак не могла поверить, что затевается убийство.

Глава 52 УБИЙСТВО В ОПЕРНОМ ТЕАТРЕ[править]

Итак, нашелся негодяй, который дерзнул поднять руку на лучшего и благороднейшего государя. Преступник, который собирался убить обожаемого народом монарха, выдающегося героя своего времени.

Гретхен знала все это, она одна была свидетельницей преступных замыслов, и она решила сделать все, что могло зависеть от нее, чтобы расстроить эти коварные замыслы. Одна ее мысль была теперь — предотвратить злодеяние. Быть может, короля еще можно спасти! Быть может, удастся еще предупредить его…

В несказанном волнении вышла она из гостиной и, сама не сознавая что делает, начала искать короля в толпе. Празднество достигло своего апогея. Три оркестра музыки играли беспрерывно, повсюду раздавалось хлопанье пробок от шампанского, звон бокалов и восторженные крики в честь великого короля Пруссии.

— Да здравствует победа! — раздавалось всюду по залу. — Да здравствует Фридрих, великий прусский король! Да ниспошлет нам Господь счастливый мир после победоносного похода!

Никто не подозревал, что под эти крики убийца уже приготовлял кинжал, чтобы нанести смертельный удар королю. Об этом знала одна только Гретхен. Пытливо озираясь по сторонам, она искала глазами синее домино. Она твердо решила броситься к стопам короля и рассказать ему о готовящемся на него покушении. Но в густой толпе, в пестрой суматохе она не могла найти синего домино, хотя отлично знала, что король находится в зале, так как слышала это из уст преступников.

А время шло… С каждой минутой увеличивалась опасность, грозившая государю, а вместе с ним и всей стране.

Вне себя от ужаса, Гретхен надумала побежать в полицию и заявить о том, что она только что слышала. Она вышла из зала и очутилась в большом вестибюле, отведенном под гардероб. Здесь гости снимали плащи и головные уборы: в данную минуту в гардеробе находилось только несколько лакеев, которые, отойдя в угол, пили вино и о чем-то беседовали.

Войдя в вестибюль, Гретхен внезапно отшатнулась. На широком прилавке, отделявшем место хранения верхней одежды от места для публики, лежало великолепное синее домино из бархата, с капюшоном, обшитым золотом. Домино это в точности соответствовало описанию, сделанному злодеями. Следовательно, помимо домино, в котором был король, существовало еще второе, точно такое же домино. Гретхен не знала, кому принадлежало лежавшее на столе домино, да она и не стала спрашивать об этом, а просто схватила его. Она приняла отважное решение. Она задумала спасти короля, надев на себя второе синее домино, отвлекая таким образом внимание злодея на себя и вводя его в заблуждение. Гретхен не теряя ни минуты решила действовать. Она робко оглянулась на лакеев. Убедившись, что они были заняты своей беседой и не обращали на нее никакого внимания, она быстро надела на себя домино и торопливо вернулась в зал. Она плотно закуталась в домино, натянула капюшон на голову и надела шелковую маску, так что со стороны никак нельзя было узнать, кто она.

Она быстро прошла по залу, снова разыскивая короля, на котором должно быть другое такое же синее домино. Внезапно рядом с ней появился Арман де Роже, адъютант короля. Она чуть не вскрикнула от неожиданности. Арман был вполне уверен, что под синим домино скрывается король, и потому почтительно подошел к маске и шепнул:

— Нет ли у вашего величества приказаний? Я разыскиваю вас уже с полчаса, но никак не мог найти.

Гретхен ничего не ответила, а только плотнее закуталась в домино и крепче прижала маску к лицу. Но это-то и выдало ее. Придерживая маску, она невольно обнажила свою белую руку, на одном из пальцев которой сверкало золотое кольцо с бриллиантом. Арману это кольцо было знакомо, так как именно он и подарил его своей невесте, когда они вместе сидели как-то раз вечером в беседке за домом, принадлежавшем матери Гретхен. Он знал эту нежную, белую руку, которую не раз прижимал к устам.

— Что это? — прошептал он. — Ты ли это, Гретхен? Откуда у тебя этот наряд? Заклинаю тебя, говори, объясни в чем дело! Неужели ты не можешь простить меня? Снова повторяю тебе, что я по-прежнему люблю тебя, что буду любить тебя всю свою жизнь и что к той женщине меня влекла лишь чувственная страсть. Но сердце мое не принадлежит ей. Я говорил ей о любви, но сердце мое тут ни при чем. Гретхен! Мои лучшие, самые святые чувства принадлежат тебе одной!

Гретхен ничего не ответила. Но она остановилась, мольба любимого человека растрогала ее, и она уже хотела поднять капюшон, чтобы переговорить с Арманом. Но тут произошло нечто ужасное.

В течение последних минут за молодыми людьми следовал по пятам какой-то неизвестный в костюме ландскнехта. Лицо его было закрыто черной маской сверху донизу. Из прорезей маски сверкали блестящие глаза, устремленные с выражением фанатической ненависти в синее домино. Затем ландскнехт дрожащей рукой вынул из-за пояса длинный, острый кинжал, поднял его кверху и подержал секунду на уровне своего широкополого берета. При этом он оглянулся по сторонам, как бы желая убедиться, что путь к дверям свободен. Потом он согнулся, подобно тигру, собирающемуся сделать прыжок.

Вдруг он подскочил совсем близко к синему домино. Кинжал сверкнул в воздухе, и лезвие его по самую рукоятку вонзилось в спину несчастной девушки.

Раздался пронзительный крик.

Убийца бросился бежать, не оглядываясь на свою жертву.

— Арман! Меня ранили, — с трудом проговорила Гретхен, — я умираю… за короля!..

Арман не успел броситься вдогонку за злодеем. Он мог только подхватить Гретхен и прижать ее к себе.

— Гретхен! Милая! — воскликнул он в неописуемом ужасе. — Что с тобой? Ты бледнеешь! Что сделал этот негодяй, только что изо всей силы толкнувший тебя в спину? Боже! Я вижу кровь… в твоей спине торчит кинжал… Убийство!.. Помогите! Прекратите музыку! Здесь совершено гнусное убийство!

Музыка сразу оборвалась. Со всех сторон к месту происшествия сбежались маски. Из уст в уста передавалась ужасная весть. В несколько секунд Арман и Гретхен оказались окруженными густой толпой. Начальник полиции пробрался вперед и помог Арману перенести смертельно раненную Гретхен в зеленую гостиную. Там ее уложили на диван.

Сбежалось человек десять врачей. Все они в смущении переглянулись. Достаточно было только взглянуть на искаженное муками лицо несчастной девушки, чтобы увидеть, что тут ничем уже нельзя помочь, что молодая жизнь погибла безвозвратно.

Арман де Роже, громко рыдая, опустился на колени рядом с диваном, на котором лежала Гретхен. Он схватил холодеющие руки молодой девушки в свои и орошал их слезами, нежно называя ее по имени, и, по-видимому, забыл о том, что его окружают сотни людей. В такие минуты сердце очищается от всякой накипи, и тогда любовь прорывается наружу, как бы глубоко она ни была скрыта раньше.

— Очнись, дорогая моя, — говорил молодой офицер, — открой глаза хоть один еще раз, произнеси хоть одно только слово и скажи, что ты простила меня. Неужто пробил последний час твой и ты теперь уходишь в царство теней, не убедившись в моем раскаянии, не веря мне, что я любил только тебя одну, моя дорогая. Поверь мне в этот страшный час, что я никогда не буду любить никого, кроме тебя.

Пришлось силой поднять Армана на ноги. Его обступили несколько человек товарищей по полку, стараясь как-нибудь успокоить.

Тем временем в гостиную вошел седовласый старец. Врачи почтительно расступились перед ним, так как это был лейб-медик короля. Старик подошел к раненой и решительно, хотя по возможности и осторожно, вынул кинжал из раны. Брызнула струя крови, окрашивая голубой бархат домино в темно-бурый цвет.

Несчастная девушка вздрогнула. Холодная дрожь пробежала по ее телу, и она медленно открыла глаза.

— Арман, — слабым голосом произнесла она, — прощай! Дай мне руку… я хочу пожать ее в последний раз… Я так любила тебя… а теперь… теперь… я должна умереть…

Арман снова опустился на колени возле смертного одра своей возлюбленной и прижал залитое слезами лицо к синему бархату рокового домино.

У всех окружающих на глазах выступили слезы, всеми овладело искреннее сострадание, и, хотя гостиная была битком набита народом, слышался лишь подавленный шепот.

Вдруг сквозь толпу пробрался вперед, направляясь к дивану, какой-то среднего роста мужчина в синем бархатном домино. Он остановился и быстро сбросил капюшон. По толпе пронесся глухой, благоговейный шепот.

— Его величество король!

Фридрих подошел к дивану, на котором лежала умирающая. Арман встал, чтобы отдать честь, но король положил руку на плечо молодого офицера и коротко произнес:

— Не надо! Не вставайте. Молитесь. Это важнее.

Затем король обратился к вошедшему одновременно с ним начальнику полиции и спросил:

— Действительно это убийство? Неужели кто-то на самом деле заколол эту девушку?

— К прискорбию, остается только сказать, ваше величество, что какой-то негодяй нанес ей удар кинжалом в спину.

— Мерзавец! — громко произнес король. Он дал знак лейб-медику и вполголоса спросил: — Есть ли надежда? Можно ее спасти?

— Нет, ваше величество. Наука здесь бессильна. Лишь Господь властен сотворить чудо.

Король помолчал немного, а затем глухо произнес:

— Дурное предзнаменование, печальная разлука. Я люблю всех своих подданных и обязан защищать каждого из них. Господин начальник полиции, задержан ли убийца?

— Нет, ваше величество. Преступнику удалось бежать, оставшись незамеченным. Успели только увидеть, что он был в наряде средневекового ландскнехта, но лицо его было скрыто под черной маской.

— Закрыть немедленно все городские ворота, — приказал король, — обыскать весь город! Надо установить, кто сшил или кто отдал напрокат костюм ландскнехта. Где кинжал, которым было совершено убийство?

— Здесь, ваше величество, — отозвался начальник полиции, подавая королю кинжал, — он еще запачкан кровью несчастной жертвы.

Король внимательно осмотрел кинжал и в недоумении покачал головой.

Тут вдруг вскочил на ноги Арман де Роже. Еле сдерживая свое страшное волнение, он протянул руку к кинжалу.

— Ваше величество, — порывисто произнес он, — умоляю вас, дайте мне этот кинжал!

— Зачем? Для чего он вам нужен?

— Ваше величество, я не успокоюсь до тех пор, пока мне не удастся этим кинжалом пронзить грудь того, кто убил мою невесту. Я знаю, ваше величество, я предчувствую, что найду этого негодяя, где бы он ни скрывался, хотя бы он даже провалился сквозь землю. Я разыщу его и отомщу за эту несчастную девушку.

Не говоря ни слова, король передал кинжал своему адъютанту.

Вдруг умирающая Гретхен сделала движение рукой. Лейб-медик наклонился к ней. Он почти тотчас же воскликнул:

— Ваше величество! Она просит милости разрешить ей сказать несколько слов. Она хочет доверить вашему величеству важную тайну.

Король подошел еще ближе к дивану и наклонился к умирающей.

— Что вы хотите сказать мне, дитя мое? — ласково спросил он. — Говорите, как будто вы видите перед собой родного отца.

Лейб-медик немного приподнял голову Гретхен, и несчастная жертва гнусного покушения еле слышно прошептала:

— Ваше величество, я умираю с радостью, хотя мне тяжело расстаться с жизнью. Я умираю с сознанием того, что пожертвовала собой для своего государя.

— Как? Для меня? — изумился король.

— Да, ваше величество. В этом самом кабинете я… за полчаса до нападения на меня… подслушала преступников, замышлявших покушение на ваше величество. Убийца — тот самый ландскнехт, который беседовал с незнакомцем в наряде крестьянина, — он собирался разыскать синее домино — вас, ваше величество, а я, чтобы спасти короля, надела другое… такое же домино… — я хотела ввести в заблуждение злодея — это мне удалось… Боже!.. Мне нечем дышать… воздуха!.. Мои ноги… холодеют…

— Она кончается! — в сильном волнении воскликнул король. — Она не должна умереть. Врачи! Употребите все усилия. Удержите ее жизнь еще хоть на несколько минут.

Лейб-медик облегчил страдания умирающей тем, что поднял ее немного, так что она могла полусидеть. Он поддерживал ее спину, Арман де Роже держал ее за руки, а король снова наклонился к ней, жадно прислушиваясь к каждому ее слову.

— Никто не знал о том, что я явлюсь на бал в синем домино! — гневно произнес он. — Кто выдал преступникам эту тайну?

Умирающая широко открытыми глазами уставилась на Армана. Ведь это именно он нарушил свой долг и выдал Аделине Барберини тайну короля. Бедной Гретхен представилась возможность отомстить преступной итальянке. Но вместе с тем она погубила бы также своего жениха, а на это у нее не хватило сил. Она предпочла умереть, не выдав тайны.

— Я… не знаю… кто выдал… тайну синего домино… — порывисто произнесла она. — Арман, поцелуй меня… в последний раз… обними меня… Арман… благословляю тебя и короля! Берегитесь оба… той итальянки!

За спиной короля в эту минуту появилась Аделина Барберини. Лицо ее было мертвенно бледно, глаза ее как-то странно сверкали, но она сохранила гордую, почти грозную осанку.

Гретхен подняла кверху обе руки. Какая-то таинственная сила, казалось, придала ей новые силы для того, чтобы предостеречь короля. Звучным голосом на всю комнату произнесла она:

— Вот она! Смертельный враг короля прусского. Остерегайтесь этой змеи. Она виновна в моей смерти!

Аделина насмешливо расхохоталась. Хохот этот, в минуту кончины несчастной молодой девушки, был ужасен и жесток.

Король медленно оглянулся и пытливо взглянул на Аделину.

— Синьора, — произнес он, — умирающая возводит на вас ужасное обвинение.

— Это просто лихорадочный бред, ваше величество, — возразила Аделина.

— Совершенно верно, — подтвердил лейб-медик большой почитатель красавицы Барберини, — взгляните, ваше величество. Несчастная уже лишилась сознания.

Гретхен умирала. Молодой организм ее боролся со смертью, но сердце ее стало биться все реже и реже. Наконец она вздохнула в последний раз, по телу ее пробежала судорога. Все кончилось.

Адъютант короля, громко вскрикнув, припал к груди своей невесты.

Глава 53 ЛЕЙХТВЕЙС СПАСАЕТ КОРОЛЯ[править]

Беспримерное в истории победное шествие вело Фридриха Великого от успеха к успеху. Завоевав Саксонию и заняв Дрезден, король готовился к бою с огромной австрийской армией, предводительствуемой фельдмаршалом Брауном.

Первого октября 1756 года при Лобозице произошло кровопролитное сражение. Австрийцы были разбиты наголову, но и армия Фридриха Великого понесла крупный урон, тем более что австрийская армия численностью значительно превосходила прусскую.

— Мои войска никогда еще не отличались столь беззаветной отвагой за все время, в течение которого я имею честь командовать ими, — сказал Фридрих Великий после этого сражения.

Потерпев поражение, австрийцы отошли к Праге, а Фридрих тотчас же начал преследование.

Шестого мая 1757 года прусские войска вступили в бой с передовыми отрядами австрийцев под Прагой. Завязалось одно из кровопролитнейших сражений семилетней войны, так называемая «Пражская битва».


Лейхтвейс со своими друзьями следовал по пятам прусской армии через всю Саксонию.

В трех милях от Праги, у шоссе, был расположен маленький постоялый двор. В мирное время жители Праги по воскресным дням совершали сюда прогулки. Но теперь, страшась ужасов войны, владелец постоялого двора и его семья бежали и скрылись за стенами Пражской крепости, подобно многим другим окрестным жителям. После этого на постоялом дворе располагались поочередно разные отряды войск. Все запасы были так основательно разграблены, что нельзя было найти даже корки хлеба. Не осталось никакой мебели, ни клочка сена или соломы. Когда прусская армия начала стягиваться к Праге, постоялый двор снова опустел.

Затем сюда явился Лейхтвейс со своей шайкой. Разбойники устроились, насколько возможно было, удобно, и Лейхтвейс решил остаться здесь на все время осады Праги с тем, чтобы отсюда совершать набеги на окрестные селения.

Лора и Елизавета в последнее время носили не женские платья. Во избежание неприятных столкновений и щекотливых расспросов, они должны были переодеться в мужские костюмы. Лейхтвейс, незадолго до этого, наведался в опустевший дом какого-то лесничего, обитатели которого тоже бежали перед надвигавшейся прусской армией. Там разбойники нашли нарядные костюмы лесных сторожей, в которые Лора и Елизавета и нарядились. Таким образом, на них теперь были тужурки с зелеными обшлагами и воротниками, серые брюки, высокие сапоги и маленькие шапочки с петушиным пером. Как Лора, так и Елизавета, вооружились каждая хорошим ружьем.

Вообще разбойники не ощущали недостатка в оружии и боевых припасах. Гораздо труднее было обеспечивать себя пищей, так как сначала австрийцы, а затем пруссаки опустошили всю окружающую местность, подобно стае саранчи, внезапно опустившейся на ниву и уничтожающей в течение нескольких часов все, что только можно. На огромном расстоянии кругом нигде нельзя было найти даже за большие деньги ни хлеба, ни мяса, ни домашней птицы. Бежавшие в Прагу крестьяне забрали все, что только можно было, а остальное уничтожили. Они предпочитали вылить все свое вино в реку, лишь бы оно не досталось ненавистным пруссакам. В лесах, понятно, не было никакой дичи, так как она была либо истреблена, либо разбежалась во все стороны, или же замерзла, так как в 1756 году зима отличалась особой суровостью, и порой даже птицы замерзали на лету.

В большой комнате постоялого двора разбойники сидели за круглым столом при свете нескольких сальных свечей. Это было накануне большого сражения под Прагой, во время которого Фридрих Великий снова проявил себя таким гениальным полководцем. Бруно и Отто притащили из леса молодую сосну и распилили ее на дрова. Они внесли поленья в комнату и затопили огромную печь, так что в доме было тепло и уютно. Зигрист и Рорбек ушли, чтобы поохотиться. Они ушли давно, еще после полудня, и Лейхтвейс уже начал беспокоиться, так как наступил вечер, а их все еще не было. Время от времени он выходил из комнаты на полуразрушенную деревянную веранду и выглядывал на шоссе и прилегающее поле, не покажутся ли наконец его друзья. Но ночь была темная и, кроме того, несмотря на то, что было уже пятое мая, шел мелкий снег и густой туман заволакивал все окрестности.

Вдруг Лейхтвейс ощутил на своем плече прикосновение нежной ручки. Обернувшись, он увидел перед собой Лору.

— Ты озабочен, мой милый, — обратилась она к нему. — Тебя беспокоит участь наших друзей, не правда ли? Я и сама неохотно расстаюсь с кем-либо из товарищей. Ведь может легко случиться, что Зигрист и Рорбек столкнулись с передовыми постами прусской армии или с каким-нибудь летучим отрядом австрийцев, и тогда они неминуемо должны погибнуть. Их сочтут за шпионов или же, что еще хуже, за мародеров, грабящих раненых и убитых. В том и в другом случае их немедленно расстреляют.

— И это будет очень несправедливо, — отозвался Лейхтвейс. — Да, мы разбойники, мы ищем добычи, но мы никогда еще не грабили раненых. Это гадко и омерзительно, и я, клянусь, собственноручно убил бы того из моих товарищей, кого застал бы за таким бесчестным делом. А что касается шпионажа, то ведь мы не вмешивались в борьбу и не держались ничьей стороны, хотя признаюсь, что я начинаю волноваться, когда вижу врагов прусского короля, и охотно готов стрелять в них.

— Я знаю, — ответила Лора с улыбкой, — ты любишь короля, ты уважаешь его.

— Да, люблю и обожаю! — воскликнул Лейхтвейс. — Я восторгаюсь его гением, его личной отвагой и неутомимой энергией. Кроме того, я ведь клялся, что буду становиться на защиту притесняемых и угнетенных, а ведь король Фридрих находится в крайне стесненном положении. Он дерется сразу с тремя великими державами: Австрией, Францией и Россией. Его хотят задавить численностью войска, а он тем не менее не только оказывает сопротивление, но даже одерживает победу за победой. Да, Лора, если бы я не любил так страстно свободу, если бы я не был связан священной клятвой с тобой и моими друзьями, то я стал бы в ряды прусской армии даже простым рядовым.

Тут Лора указала рукой на две черные фигуры, появившиеся на опушке леса.

— Кажется, там идут Зигрист и Рорбек, — сказала она. — Да, да, это они, я уже узнаю их. Сейчас пойду успокою Елизавету, которая тоже сильно беспокоится о Зигристе.

Лора вернулась в дом, а Лейхтвейс быстро сошел с веранды и пошел навстречу своим друзьям.

— Поздравь нас с успехом! — уже издалека крикнул Рорбек Лейхтвейсу. — Смотри, какая у нас добыча. Поневоле вспомнишь Нероберг и наши совместные удачные охоты.

Лейхтвейс чрезвычайно обрадовался, когда увидел, что друзья его тащат за собой большого оленя, несомненно убитого ими в лесу.

— Это еще не все, — сказал Зигрист, пожимая руку Лейхтвейсу, — у меня на спине мешок, а в нем разные припасы вроде муки, сала и даже кофе.

— Отлично, отлично, друзья мои! — воскликнул Лейхтвейс и взял мешок к себе на спину, чтобы дать отдохнуть Зигристу. — Откуда же на вас свалились все эти прелести?

— Оленя убил Рорбек, — ответил Зигрист, — сразу видно, что он был когда-то лесничим. Он еще издалека почуял дичь и, действительно, как видишь, не ошибся.

— А мука, сало и кофе откуда?

— Это мы отобрали у крестьянина, который на телеге ехал, надо полагать, в Прагу. Он притворился, что не знает ни одного слова по-немецки, но когда мы отобрали у него то, что нам было нужно, то он начал прекрасно ругаться на этом языке.

— Но вы, надеюсь, не обобрали его дочиста?

— Конечно, нет. Мы не забываем твоих приказаний, Лейхтвейс, и никогда не отнимем у бедняка последнее. Если бы мы захотели так поступить, то привезли бы с собой целый воз с припасами вместе с лошадью. Но мы удовлетворились самым необходимым, и теперь мы можем быть спокойны о нашем продовольствии в течение следующих трех-четырех дней.

Затем они все втроем вошли в дом.

Появление Зигриста и Рорбека вызвало всеобщую радость, а спустя пять минут на покинутом постоялом дворе началась кипучая работа. Бруно и Рорбек сняли шкуру с оленя и выпотрошили его. Лора и Елизавета немедленно принялись хлопотать по хозяйству. Вскоре после этого по комнате распространился приятный запах свежего кофе. Затем они изжарили довольно большой кусок оленьего мяса, и спустя час разбойники были уже за столом и аппетитно ужинали. Они сидели за столом и с наслаждением ели, чего сравнительно давно уже были лишены.

— Совсем как у нас дома в пещере! — воскликнул Лейхтвейс. — Как часто мы там так сидели, в недрах земли, вдали от людей. Теперь же мы тоже, в сущности, находимся вдали от людей. Ведь кругом на большом расстоянии нет ни живой души, разве только какой-нибудь заблудившийся солдат или случайный патруль.

— Не вспоминай о нашей пещере, — сказала Лора, — я сильно тоскую по ней, страшно скучаю по нашему подземному жилищу и жду не дождусь случая поскорее вернуться туда.

— Будем надеяться, что это нам скоро удастся, — ответил Лейхтвейс, — но прежде всего надо позаботиться о какой-нибудь добыче. Нельзя же вернуться туда с пустыми руками, а до сих пор мы никакого значительного успеха не добились. Мои надежды, которые я возлагаю на войну, еще не оправдались. Я даже нахожу, что для нас мир выгоднее войны, так как в мирное время люди не так бережно охраняют свою собственность, а во время войны всякий старается подальше запрятать свое добро, чтобы не так-то легко было найти его. Скажите, Зигрист и Рорбек, не видели ли вы сегодня чего-нибудь такого, на что стоило бы обратить внимание в смысле добычи?

— Мы почти не выходили из лесу, — ответил Зигрист, — и лишь случайно прошли мимо какого-то замка. Но он был так же запущен, как и этот трактир, так что там можно было бы взять разве только несколько ржавых гвоздей.

Вдруг беседа разбойников была прервана топотом быстро скачущих лошадей и затем громким стуком в дверь дома. Послышался громкий мужской голос:

— Отворите, ради Бога! Надо спасти драгоценную жизнь! Отворите скорей, если вы люди, а не звери!

Разбойники вскочили со своих мест и бросились к дверям. Но прежде чем они успели добежать до них, прогремело несколько выстрелов и снова послышался топот копыт скачущих коней.

Однако Лейхтвейс, не смущаясь опасностью, открыл ставни одного из окон и выглянул наружу. За дверьми стояли два незнакомца в плащах, по-видимому, какие-то офицеры. Лошади, с которых они соскочили, были очень красивы и породисты.

— Отворите! — крикнул один из незнакомцев, стройный, высокого роста мужчина. — Вы получите большую награду, если впустите нас. Вон кроаты уже показались на опушке леса. Мы спасаемся от преследования.

— Вы пруссаки? — спросил Лейхтвейс.

— Да, пруссаки, если вас это так интересует.

— Если так, то войдите. Мы сумеем защитить вас.

Лейхтвейс быстро отошел от окна, закрыл ставни, побежал к двери и быстро открыл ее. В ту же минуту оба прусских офицера вошли в комнату. Один из них, высокий ростом, был еще довольно молод. Другой, пониже, высоко поднял воротник своего серого плаща и надвинул шляпу на лоб, как бы желая остаться неузнанным.

— Слава Богу! — воскликнул молодой офицер. — Теперь мы спасены.

— Погоди еще радоваться, — ответил его спутник, — кроаты попытаются взять этот дом приступом и тогда…

— Тогда они дорого поплатятся за свою дерзость, — прервал его Лейхтвейс, — в этом доме находятся семеро здоровых мужчин и две женщины, которые в крайнем случае не уступят мужчинам. Мы окажем очень упорное сопротивление. Но прежде всего надо спрятать лошадей, а то было бы жаль, если бы они достались кроатам.

— Что делать, — отозвался молодой офицер, — чтобы выйти из дома и отвести лошадей во двор, надо рисковать жизнью.

— Я сделаю все что нужно, — произнес Лейхтвейс.

Не долго думая, он открыл дверь, выбежал через веранду наружу и взял поводья лошадей.

— Отворяй ворота, Зигрист! — крикнул он. — Живо! Кроаты уже близко.

Но прежде чем открылись ворота, прошло минуты три.

Человек тридцать кроатов на маленьких быстрых лошадках мчались по дороге по направлению к дому. Они успели заметить, что преследуемые ими офицеры скрылись в доме и, по-видимому, собирались взять этот дом приступом. Во главе отряда ехал офицер на крупном вороном коне. При ярком свете луны Лейхтвейс сразу хорошо мог разглядеть этого офицера, размахивающего огромной саблей. Едва только он увидел искаженное злобой лицо офицера, как остановился как вкопанный. Рука его, в которой он держал поводья, бессильно опустилась.

— Батьяни, — глухо вырвалось у него, — мой смертельный враг!

Предводитель кроатов круто остановил своего коня, так как тот встал на дыбы, и, громко расхохотавшись, крикнул громовым голосом:

— Лейхтвейс! Вот уж не ожидал здесь с тобой встретиться! Но на этот раз тебе не уйти от меня, наконец-то мы сведем с тобой счеты. Он обернулся и изо всей силы крикнул кроатам: — Скорей сюда! Цельтесь вернее в того человека, который хочет увести лошадей. Стреляйте метко.

Раздался залп. Тридцать пуль ударилось в крышу и в стены дома, но Лейхтвейс стоял невредим. В ту же минуту открылись ворота, и прежде чем кроаты успели зарядить свои ружья, Лейхтвейс скрылся с обеими лошадьми во дворе дома. Сознание, что предстоит новая схватка со смертельным врагом, что предводителем кроатов состоит Батьяни, возбудило в Лейхтвейсе неукротимую жажду борьбы. В нескольких словах он сообщил Лоре и своим друзьям, кто именно предводительствует кроатами, и что теперь приступ будет направлен не столько против двух прусских офицеров, сколько против Лейхтвейса и его товарищей.

Офицеры тем временем успели подкрепиться несколькими глотками горячего кофе. Молодой офицер сбросил плащ. Он оказался очень красивым юношей в блестящей форме.

— Мое имя Арман де Роже, — быстро произнес он, обращаясь к Лейхтвейсу, — я вместе с моим спутником объезжал окрестности Праги, и вдруг на нас напали вооруженные кроаты, выскочив неожиданно из чащи. Нас спасли наши превосходные лошади — они с поразительной быстротой домчали нас сюда к вам. Тем не менее наша участь далеко еще не решена. Ведь кроаты превосходят нас численностью в несколько раз. Но если вы согласитесь оказать нам содействие, то мы будем биться до последнего. Вы, господа, даже не подозреваете, что исход этой борьбы может оказать роковое влияние на исход всей войны. Дело в том, что мы везем секретные документы, которые ни под каким видом не должны достаться неприятелю.

Тем временем спутник молодого офицера сел на скамье у печи. Он не последовал примеру юноши и не снял плаща, а напротив, еще плотнее закутался в него. Он снял шляпу, положил ее рядом с собой на скамью, оперся руками на трость с золотым набалдашником и задумчиво смотрел на огонь. Пламя ярко озаряло его лицо. Лейхтвейс взглянул на него и невольно вздрогнул.

Он хотел что-то сказать, но удержался и обратился к молодому офицеру со словами:

— Мы будем защищать вас и вашего товарища и, если будет нужно, то пожертвуем даже жизнью для вас обоих. Пока этот дом стоит на месте, пока его не подожгут, нам нечего опасаться.

— Благодарю вас, — в сильном волнении ответил молодой офицер. — А если нам удастся отбить нападение кроатов, то вы можете рассчитывать на королевскую награду.

— Не в этом дело, — возразил Лейхтвейс, — мы не за деньги продаем нашу жизнь, а будем биться за вас потому, что вы наши гости и мы вам оказали гостеприимство.

Лейхтвейс отправился к своим товарищам в другую комнату, где разбойники уже заряжали ружья и готовились к бою. Выходя из комнаты, он расслышал, как старший офицер, сидевший на скамье, сказал спутнику:

— Молодец мужчина. Хорошо, что мы встретились с ним. Он храбр, и я думаю, мы справимся с кроатами при помощи его и его друзей.

— Не лучше ли, — отозвался Арман де Роже, — сказать этим людям, за кого они собираются сражаться?

— Нет, — решительно заявил старший офицер. — Это мы успеем сделать и после боя. А если кроаты нас перережут, то никто не должен знать, кто именно здесь погиб.

Между тем Лейхтвейс вошел в другую комнату и закрыл за собою дверь.

— Нас ожидает серьезная борьба, — произнес он. — Надеяться на милость кроатов не приходится, так как ими командует Батьяни. Но помимо этого мы обязаны биться до последней капли крови за тех, кого мы приняли у себя.

— Кто бы они могли быть? — недоумевал Зигрист. — По-видимому, они занимают высокое положение в рядах прусской армии.

— Очень высокое, — ответил Лейхтвейс с улыбкой. — Один из них назвал себя: это Арман де Роже, судя по форме, майор. Другой не назвал своего имени, но я и без того узнал его.

— Неужели ты знаешь его? — спросила Лора. — Почему ты сразу не сказал об этом?

— Да, я знаю его! — воскликнул Лейхтвейс, и глаза его заблестели. — Знайте же и вы, друзья мои, что за человек сидит у печи, углубившись в свои думы, пока враги пытаются захватить его. Это — Фридрих, король Прусский!

Разбойники чуть не вскрикнули от изумления. Но Лейхтвейс сделал им знак молчать и сказал:

— Король не назвал себя, а потому мы сделаем вид, будто не узнали его. Однако, друзья мои, пора! Слышите крики кроатов, которые ломятся в дверь? Скорей, товарищи! Покажем врагам великого короля, что на его защиту встал Лейхтвейс со своими друзьями!

Лейхтвейс с присущим ему в минуту опасности спокойствием отдал необходимые приказания и расставил своих товарищей по местам.

Дом был одноэтажным с мезонином. Лейхтвейс послал в мезонин Зигриста, Рорбека и Отто, приказав им открыть огонь из верхнего окна. Туда же отправилась и Елизавета, чтобы заряжать ружья. Сам Лейхтвейс, Лора и Бруно остались в нижнем этаже и заняли место у окон. У одного окна стояли Бруно и Арман де Роже, у другого — Лейхтвейс с Лорой. Сидевший у печи незнакомец в сером плаще одобрительно кивал головой, глядя на распоряжения Лейхтвейса. Сам он обнажил шпагу и положил ее рядом с собой на скамье, по-видимому, готовясь защищаться до последнего в случае необходимости.

Кроаты соскочили с лошадей. Двое из них остались позади, чтобы присматривать за лошадьми, а остальные двадцать восемь человек под командой графа Батьяни готовились к нападению на дом. Батьяни шел во главе всех, подбадривая кроатов криками, а нерешительных угрозами. Кроаты пытались разгромить ворота своими саблями, а так как ворота были отнюдь не крепки, то усилия нападающих вскоре должны были увенчаться успехом.

Но вдруг из мезонина прогремели три выстрела. Три кроата свалились. Вместе с тем выстрелили Лейхтвейс, Лора, Бруно и Арман де Роже. Почти все пули попали в цель. Лейхтвейс целился в голову Батьяни, но венгр в момент выстрела отскочил в сторону и остался невредим.

Тем не менее страшный урон, нанесенный кроатам в первые же минуты, заставил Батьяни дать приказ об отступлении. Кроаты, отходя назад, выстрелили из своих ружей в дом и медленно направились по шоссе к полю. Там они собрались вместе. Видно было, что Батьяни советуется с ними.

— Кажется, что негодяи затевают какую-то новую пакость, — сказал Лейхтвейс, обращаясь к Арману де Роже, выглянув наружу через наскоро просверленные отверстия в ставнях. — Посмотрите, они уходят в лес. Неужели они окончательно отступают?

— Кроаты отступают! — крикнул сверху Зигрист. — Должно быть, с них довольно полученного урока. Ура, друзья мои! Победа за нами!

Но Лейхтвейс не верил в успех: он достаточно хорошо знал коварство кроатов и не допускал мысли, что неприятель отступил, тем более, что Батьяни видел его и Лору. И действительно, Лейхтвейс оказался прав, не разрешив никому выходить из дома. Вскоре кроаты снова выехали из леса, причем каждый из них держал в руках по пучку горящего хвороста. Страшно было смотреть на этих дьяволов в красных мундирах, быстро мчавшихся на своих маленьких лошадках по полю, размахивая пылающими факелами.

— Мерзавец Батьяни собирается поджечь дом! — крикнул Лейхтвейс. — Я знал, что он не успокоится раньше, чем не погубит нас под развалинами его. Но клянусь, это ему не так-то легко удастся сделать! Прежде чем мы погибнем в горящем доме, он сам будет убит.

Вдруг поднялся страшный, дикий рев. Кроаты окружили дом со всех сторон, но держались на довольно почтительном расстоянии и постоянно скакали во все стороны, так что в них было трудно стрелять. Как только раздавались выстрелы и пули пролетали мимо, кроаты подъезжали как можно ближе к дому и очень ловко бросали горящий хворост на крышу его. Крыша эта, как почти у всех деревенских построек того времени, была соломенная, так что она неминуемо должна была загореться. И действительно, спустя насколько минут крыша ярко запылала и облако черного дыма заволокло все здание. А кроаты сновали взад и вперед, как злые духи. Батьяни метался из стороны в сторону, подзадоривая их ускорить гибель осажденных.

Незнакомец в сером плаще, все время сидевший на скамье и, по-видимому, занятый своими думами, несмотря на серьезную опасность, вдруг встал и вышел на середину комнаты. Казалось, он вырос на целую голову; он гордо выпрямился, и на лице его появилось выражение железной энергии и непреклонной воли. Он откинул плащ. На синем мундире с красными обшлагами была видна усыпанная бриллиантами звезда.

Лейхтвейс не мог больше совладать с собою: он преклонил колено перед королем, и все разбойники последовали его примеру. Затем он поднял правую руку и твердым голосом воскликнул, не смущаясь раздававшимися снаружи криками и треском горевшей крыши.

— Да здравствует великий король Фридрих Прусский, герой и победитель! Мы клянемся, что готовы умереть за него!

— Победа или смерть! Да здравствует король Фридрих! — восторженно крикнули все разбойники, в том числе Лора с Елизаветой.

Король пытливо посмотрел на окружающих его разбойников и произнес:

— Странная случайность свела нас здесь, друзья мои. Быть может, нам будет суждено умереть вместе. Но лучше умереть героями, чем жить трусами. Я не спрашиваю у вас, кто вы — довольно того, что вы хорошие люди, а это вы уже успели доказать. Попытаемся же так или иначе избегнуть гибели. Вставайте!

Лейхтвейс и друзья его встали на ноги. В благоговении они стояли перед королем, ожидая его приказания.

— Имеется ли в доме вода? — спросил король.

— Во дворе есть колодец, — ответил Лейхтвейс, — но нет никакой возможности поднять на крышу достаточно воды, чтобы потушить пожар.

— Верно. Стало быть, остается только сделать вылазку. Надежды на успех мало, так как мы имеем дело с двумя десятками кроатов, а нас всего девять человек, в том числе две женщины. Но смелым Бог помогает, приходится положиться на счастье.

— С какого места прикажете совершить вылазку, ваше величество? — спросил Арман де Роже.

Король в сопровождении Лейхтвейса вышел из комнаты и осмотрел горящий дом. По всем помещениям уже распространился удушливый дым, и крыша вот-вот должна была рухнуть, похоронив под собою всех, кто находился в доме. Лейхтвейс отлично понимал, что в доме нельзя было оставаться и пяти минут, так как иначе все неминуемо погибли бы в дыму или сгорели. Король, окончив осмотр, решил предпринять вылазку со стороны ворот, которые были достаточно широки, чтобы пропустить всех сразу.

Спустя минуту осажденные выстроились во дворе по приказанию короля, который поставил во главе Лейхтвейса с Зигристом и Рорбеком; сам он следовал за ними верхом, за ним ехали на лошади его адъютанта Лора и Елизавета, а Арман де Роже, Бруно и Отто замыкали шествие. Все взяли ружья на прицел, не исключая и женщин. Таким образом для кроатов было приготовлено девять пуль, так как король тоже вынул свой пистолет.

Лейхтвейс медленно, стараясь избежать шума, открыл ворота возможно шире.

— Вперед! — скомандовал король. — Нас может спасти только натиск и быстрота.

Отряд разом вырвался из ворот наружу.

Почти в то же мгновение сзади раздался глухой треск и грохот: крыша дома рухнула, и пламя тысячами языков, пересыпанных искрами, поднялось к небу. Но вместе с тем пламя озарило также всю окружающую местность. Кроаты тотчас же увидели беглецов. Яростными криками Батьяни направил кроатов туда, где король со своим отрядом вырвался наружу. Но прежде чем кроаты успели собраться, раздалось девять выстрелов и четыре кроата свалились с коней.

— Вперед сомкнутым строем! — резким голосом скомандовал король. — Не расходиться! Заряжайте! Готово? Стреляйте!

Снова прогремел залп, и еще два кроата упали на землю. Ужасные стоны раненых огласили окрестность.

Вдруг Лейхтвейс громко крикнул «ура», и все разбойники дружно поддержали его. Они уже не знали удержи. Повернув ружья, они кинулись на кроатов и начали громить их прикладами. Лейхтвейс бросился к Батьяни. Венгр выстрелил, но, к счастью, пуля сорвала у Лейхтвейса только шляпу. Лейхтвейс изо всей силы замахнулся на своего смертельного врага, и если бы тот не успел вовремя отдернуть своего коня в сторону, то неминуемо был бы убит на месте. Удар пришелся по шее лошади. Та от страшной боли поднялась на дыбы и умчалась в поле.

Правда, Батьяни бросился в бегство не по своей воле, но все же он бежал. Когда кроаты увидели, что их начальник покинул поле сражения, они тоже повернули лошадей и понеслись к лесу. Лейхтвейс со своими товарищами хотел броситься за ними в погоню, но король в нескольких словах объяснил им бесцельность преследования. Кроаты были на лошадях, и разбойники не могли нагнать их, а только рисковали попасть в западню.

Опасность миновала, и король сошел с коня. Он дал Лейхтвейсу знак подойти, пытливо посмотрел на него и спросил:

— Как вас зовут?

Лейхтвейс, нисколько не стесняясь, назвал себя, причем заметил, что Арман де Роже, услыхав его имя, слегка вздрогнул.

Король задумчиво склонил голову на грудь, начал чертить на земле своей тростью какие-то круги и сказал:

— Я слышал это имя, но не помню, где именно. Кто вы такой и как попали вы сюда? Полагаю, вы не австриец?

— Нет, ваше величество, я подданный герцога Нассауского.

— А чем вы занимаетесь?

Воцарилось молчание.

Лора медленно подошла к своему мужу, положила ему руку на плечо, как бы защищая его, и нежно прижалась к нему.

— Ваше величество, — глухо произнес Лейхтвейс, — мне было бы не трудно солгать вам и сказать что-нибудь такое, что в данную минуту не подлежало бы проверке. Но я презираю ложь и потому, рискуя, что обожаемый и уважаемый мною король отвернется от меня с презрением, я все-таки открыто заявляю: я разбойник Генрих Антон Лейхтвейс, вот моя жена Лора, а эти люди мои товарищи.

Король от изумления широко раскрыл свои большие голубые глаза. Помолчав немного, он произнес:

— Вы разбойники? Преступники, которые не хотят работать, а отнимают добро у других? В моей стране таких людей вешают. Но вы вели себя очень храбро, подобно истинному герою. Вы спасли меня. Я не поверил бы, что вы разбойники, если бы вы сами не заявили мне об этом.

— Не разрешите ли вы мне, ваше величество, присовокупить несколько слов к моему откровенному признанию?

— Говорите, я слушаю вас.

— Ваше величество, — твердым и громким голосом произнес Лейхтвейс, — да, я разбойник, и все же я не дурной человек. Это звучит странно, но поверьте, это так. Я ни разу не присваивал себе собственности тружеников и бедняков и никогда не обогащал себя за счет неимущих и обездоленных. Я был бичом для богачей, растрачивающих бесполезно свои сокровища, я был бичом для скряг, жадно хоронящих свое золото от людских взоров и не пускающих нажитого ростовщичеством и мошенничеством капитала в оборот на благо народа. Я крал, грабил, даже убивал, но я делал это только потому, что люди совершили по отношению ко мне тяжкий грех, они выбросили из своего общества меня и мою любимую жену только потому, что мой герцог поступил по отношению ко мне несправедливо и гадко. Я стал тем, кем сделали меня люди. В свое время я был порядочный и честный человек, и все мои теперешние преступления представляют собою лишь одну месть. Я перестану совершать это дело мести лишь тогда, когда отомщу вдоволь за себя и за свою жену. А теперь, ваше величество, можете расстаться с опальными изгнанниками. Ваше величество, можете спокойно вернуться к армии, а я на прощание выскажу лишь горячие пожелания всего хорошего в жизни и успеха, подобно тому, как я ежедневно молю Бога даровать вам победу. Вместе с тем я благодарю Бога за то, что удостоился оказать услугу обожаемому монарху. Если когда-либо вам нужен будет человек, который с радостью готов пожертвовать для вас жизнью, если появится надобность в человеке, бесстрашно смотрящем в глаза смерти, то вспомните о том, который случайно встретился сегодня с вами — о разбойнике Лейхтвейсе.

Король долго молча смотрел на Лейхтвейса, который стоял перед ним, гордо выпрямившись, не как разбойник, а как герой. Затем король медленно вынул из кармана большие золотые часы с тяжелой золотой цепочкой и медленно же произнес:

— Стало быть, вы во всякое время готовы отдать за меня жизнь? Благодарю вас за это, Лейхтвейс. Для того, чтобы вы знали, когда именно пробьет нужный час, я дарю вам эти часы. Носите их на память об этой ночи, когда вы спасли прусского короля. Но вместе с тем я желал бы, чтобы на этих часах когда-нибудь пробил час избавления вашего от презренной жизни, которую вы ведете теперь, чтобы вы когда-нибудь совершенно изменили свой образ жизни и посвятили бы себя честному делу. Когда настанет это время, вспомните обо мне, и если я буду нужен вам, то пришлите мне эти часы. Вы спасли мне жизнь, и мне хотелось бы отплатить вам тем же. Боюсь, рано или поздно вам придется воспользоваться моим предложением. Тогда вспомните о том, что вы имеете право высказать мне вашу просьбу. Не забывайте этой ночи и помните о Фридрихе Прусском.

Король передал часы Лейхтвейсу, который взял их дрожащими руками. Затем король сел на коня и быстро ускакал.

Прежде чем последовать за королем, Арман де Роже подошел к Лейхтвейсу, и сказал:

— Я не король и не могу отблагодарить вас по-королевски, как это сделал мой державный повелитель, который изъявил готовность спасти вашу жизнь, если это окажется нужным. Но все же я хотел бы засвидетельствовать вам мою горячую благодарность за ваш подвиг, спасший жизнь и мне. Я майор Арман де Роже, адъютант прусского короля, но в данную минуту при мне имеется одна ценная вещь — вот этот кинжал. Он невзрачен, но дорог мне, так как с ним меня связывает память об ужаснейшем событии. Этим кинжалом какой-то злодей убил мою невесту накануне моего выступления в поход. Она скончалась у меня на руках, а убийце удалось скрыться. После него остался лишь этот кинжал. Я клялся обагрившей его кровью, что буду носить его при себе до тех пор, пока мне не удастся разыскать убийцу и вонзить ему в сердце этот кинжал, которым он злодейски отнял у меня ту, которая была мне дороже всего на свете. До сих пор мои розыски не увенчались успехом и я не нашел владельца кинжала. В эту торжественную минуту я передаю этот кинжал вам, Генрих Антон Лейхтвейс, и тем самым избираю вас своим товарищем по делу мщения. Если вам удастся во время ваших скитаний по белому свету найти убийцу, владельца этого кинжала, то клянусь всем для меня святым, что я поделюсь с вами всем моим состоянием, и что я признаю вас, разбойника Лейхтвейса, всенародно моим другом, и что нас после этого будет связывать неразрывная дружба до конца нашей жизни.

С этими словами Арман де Роже передал Лейхтвейсу кинжал. Кинжал этот был не особенно ценен, так как рукоятка его не была украшена драгоценными камнями, но все же сразу было видно, что он сделан очень хорошим оружейным мастером. Рукоятка была сделана из серебра и заканчивалась серебряным же черепом.

Едва Лейхтвейс взглянул на кинжал, как вздрогнул и спросил:

— Как вы сказали? Этим кинжалом недавно была убита беззащитная девушка? Ведь так вы говорили?

— Да, именно так, — ответил Арман де Роже. — Этим кинжалом неизвестный мне убийца во время бала в здании театра в Берлине заколол мою невесту. Имеются, однако, данные, на основании которых можно предположить, что удар кинжалом предназначался не ей, а самому королю. Благодаря лишь тому обстоятельству, что моя невеста накинула на себя домино, подобное домино короля, она пала жертвой убийцы.

— Но убийце удалось скрыться?

— Да, он скрылся, прежде чем успели его задержать. Но я клянусь, он не уйдет от кары. Я сумею найти его, этого негодяя, а вас, Лейхтвейс, я попрошу помочь мне в этом деле.

Вдруг Лейхтвейс обернулся к Лоре. Он был мертвенно бледен, так что Лора даже испугалась, взглянув на него.

— Лора, — проговорил он, — помнишь ли ты ту ночь, когда мы с тобой встретились в парке герцога, чтобы проститься навсегда, так как ты должна была сделаться женой нелюбимого человека, навязанного тебе в женихи волею герцога и твоего отца?

— Еще бы не помнить! Мы сидели с тобой под тем самым деревом, у которого встречались уже не раз. Вдруг ты увидел в кустах графа Батьяни, злобно смотревшего на нас. Ты прицелился и выстрелил в него, но попал не в него, а в случайно пробегавшего мимо оленя. За это тебя схватил Рорбек со своими помощниками и арестовал как браконьера.

— Да, да! Все это так. Слушайте внимательно, господин майор. Вы сейчас узнаете, почему я вспоминаю про эту старую историю.

Молодой майор в изумлении слушал Лейхтвейса, недоумевая, какая может быть связь между рассказом Лейхтвейса и убийцей несчастной Гретхен.

— Тот лесничий, который в ту ночь арестовал меня, находится здесь, — сказал Лейхтвейс, указывая на Рорбека. — Подойди сюда, Рорбек.

Тот подошел.

— Помнишь ли ты, — спросил его Лейхтвейс, — что в ту ночь ты нашел на земле, рядом с убитым оленем, какой-то предмет и предположил, что этот предмет принадлежит мне?

— Конечно, помню, — ответил Рорбек. — Это был своеобразного вида кинжал, с серебряной рукояткой, заканчивающейся серебряным черепом. Я думал тогда, что это твой кинжал, но ты отказался признать его. И, действительно, спустя несколько дней явился граф Батьяни и заявил, что он потерял кинжал в парке во время прогулки.

— Был ли ему возвращен кинжал?

— Да, был.

— Узнаешь ли ты этот кинжал? — воскликнул Лейхтвейс и показал Рорбеку кинжал, переданный ему Арманом де Роже.

— Конечно, узнаю! Это и есть тот самый кинжал, о котором я только что говорил! — воскликнул озадаченный Рорбек, взглянув на череп. — Его-то и требовал граф Батьяни.

— Довольно! — воскликнул Лейхтвейс. — Теперь все ясно, господин майор. Тот, кто злодейски заколол вашу невесту, приняв ее за короля, тот, кто собирался совершить убийство короля, но убил невинную девушку — граф Сандор Батьяни.

Воцарилось молчание. Разбойники и Арман де Роже были глубоко взволнованы. Они чувствовали перст Божий во всем этом таинственном деле.

— Граф Сандор Батьяни, — медленно и с расстановкой повторил Арман де Роже, как бы стараясь запомнить это имя. — Да будет проклято это имя и тот, кто его носит!

— Вы в эту ночь сражались с ним, — произнес Лейхтвейс, — он именно и предводительствовал кроатами, которые собирались перерезать нас и сжечь дом. Теперь вы знаете, что ваш смертельный враг близ вас. Он сражается в рядах австрийской армии, и, я думаю, вы сумеете найти его. А если вам это не удастся, то, клянусь, это удастся мне. Знайте, что граф Батьяни также и мой смертельный враг. Тот, кто отнял у вас самое дорогое, кто злодейски убил вашу невесту, хуже ядовитой змеи, и я ненавижу его не меньше вашего. Дайте мне этот кинжал. Клянусь вам, что я обагрю его кровью нашего общего врага!

— Бери кинжал, товарищ в деле моего мщения, — торжественно произнес Арман де Роже, — дай мне руку, Лейхтвейс. Эта ночь сделала нас друзьями и братьями. Я твердо уповаю на то, что настанет день, когда мы снова протянем друг другу руки над трупом негодяя Батьяни и возобновим нашу дружбу.

— День этот настанет, я не сомневаюсь в этом, — ответил Лейхтвейс.

Спрятав кинжал, он крепко пожал руку молодого майора, который не побрезговал дружбой с опасным разбойником.

Затем Арман де Роже распростился с Лорой и Елизаветой и остальными разбойниками, вскочил на коня и быстро помчался вслед за своим королем.

Снова Лейхтвейс и друзья его остались без всякого пристанища. Движимый каким-то безотчетным предчувствием, Лейхтвейс избрал путь, ведущий к Праге. В лучах восходящего солнца разбойники вскоре увидели вдали златоглавые колокольни чешской столицы. Над всеми колокольнями возвышался купол собора св. Вита на Градшине с озаренным солнечными лучами большим золотым крестом.

Вдруг разбойники услышали быстро приближающийся страшный шум и грохот. Прежде чем они успели сообразить, в чем дело, и отдать себе отчет в причине, вызвавшей этот ужасный грохот, мимо них начали быстро проходить прусские полки, а немного дальше, по берегам реки Влтавы, вовсю неслась прусская кавалерия, стремясь к Праге. Издали раздавался гром орудий, а когда разбойники вышли на опушку леса, то увидели, что местность вблизи берегов реки уже покрыта убитыми и ранеными.

Под грозный рокот пушек и свист пуль Лейхтвейс медленно произнес:

— Началось большое сражение. Да помилует Господь Бог жителей и побежденных!

Глава 54 В РАЗГАР БИТВЫ[править]

Сражение было в полном разгаре; это было одно из величайших и кровопролитнейших сражений за время всей Семилетней войны. Фридрих Великий задался целью разбить австрийцев под самыми стенами Праги и занять крепость еще до прибытия австрийского генерала Дауна, который приближался с юга с огромной армией. Сражение началось на берегах Влтавы и развернулось огромным кольцом кругом Праги. Земля пропиталась кровью многих тысяч людей. Повсюду стояли стон, рев, крик и шум. Орудийная пальба заглушала стоны раненых, и только время от времени был слышен лязг и звон оружия.

Лейхтвейс и друзья его, сами того не ожидая, очутились чуть ли не в самом центре, именно там, где должен был решиться исход сражения, где столкнулись главные силы противников.

— Надо на что-нибудь решиться, — произнес Лейхтвейс, — бездействовать нельзя, а потому мы должны биться за короля. Зарядите ружья и подчиняйтесь моим приказаниям. Быть может, мы сумеем немного помочь великому королю. Ты, Лора, не отходи от меня, а Елизавета пусть идет рядом с Зигристом, для того чтобы случайно не потерять друг друга в суматохе.

Взяв ружья на прицел, разбойники покинули берега реки и отправились дальше, причем им предстояло пройти через лес. Очутившись в густой чаще, они встретились там с одним из прусских гвардейских полков. Один из офицеров, увидя разбойников, в ужасе крикнул им:

— Что вы делаете здесь в лесу? Неужели вы не знаете, что вам угрожает смерть? Если из крепости заметят, что в лесу есть войска, то сюда полетят ядра.

Едва офицер успел крикнуть это, как у ног его лошади упала граната. Со страшным треском взорвалась она, и один из осколков попал офицеру прямо в грудь. Смертельно раненный, он свалился с коня.

По-видимому, австрийцы увидели, что в лесу скрываются прусские войска: на лес посыпался целый дождь ядер и пуль. Неприятель, очевидно, собирался похоронить пруссаков под обломками деревьев; и, действительно, ядра вырывали толстые деревья, которые, падая, убивали всех, кто не успевал спастись.

— Вперед! — крикнул Лейхтвейс своим товарищам. — Надо поскорее выбраться из леса, иначе мы все здесь погибнем.

Он поднял на руки Лору, Зигрист схватил Елизавету, и все бросились бежать. Это было бегство от смерти среди града ядер и пуль, под падающими деревьями, по ухабам и рытвинам, через ямы и камни. Наконец разбойники благополучно добрались до широкой поляны.

Их взорам представилось ужасное зрелище. Повсюду сверкало оружие, клубился пороховой дым, пестрели мундиры, валялись орудия и убитые лошади — и все это вместе было похоже на клокочущий вулкан, извергающий море огня и дыма. Как раз здесь свирепствовал самый ожесточенный бой, и здесь же должен был решиться исход сражения.

На другой стороне поляны видны были крепостные стены Праги, с которых сотни орудий громили наступающего неприятеля. Но пруссаки не дрогнули. Несмотря на то, что австрийцы боролись с отчаянным геройством, войска великого короля в этот день отличались такой отвагой, которая редко встречается в летописях войны. Даже раненые продолжали участвовать в бою. Лейхтвейс, между прочим, видел знаменосца, который с разбитой ядром правой рукой нес знамя в левой руке и шел впереди своего полка. Ужасный вид представлял какой-то прусский солдат: обе ноги у него были оторваны ядром, и он лежал на земле, истекая кровью. Умирая, он продолжал курить свою трубку.

— Несчастный! — воскликнул Лейхтвейс. — Ты еще способен курить? — Ничего, — ответил солдат, — я умираю за своего короля и знаю, что победа останется за нами. Поэтому я и спокоен.[1]

Попав в самую середину боя, Лейхтвейс и товарищи его почувствовали непреодолимое желание принять деятельное участие в сражении. Они забыли о том, что они только разбойники и бездомные скитальцы, что они явились сюда не для того, чтобы сражаться. Ими овладело воодушевление, им хотелось оказать по мере сил помощь великому королю, и они бросились в ряды сражающихся. Вдруг они услышали позади себя топот копыт, ржание и фырканье коней и громкие крики.

— Это гусары Цитена! — крикнул кто-то вблизи.

Оглянувшись, разбойники увидели гусар знаменитого генерала Цитена, мчавшихся вперед без удержу, с саблями наголо. Впереди всех скакал высокий красавец офицер с длинными черными кудрями, выбивавшимися из-под кивера. По-видимому, этот офицер решил либо совершить геройский подвиг, либо умереть. Он мчался не оглядываясь.

Рядом с ним, не отставая, мчался другой красивый гусар — еще совсем безусый мальчик. Офицер иногда оборачивался к своему спутнику, подбадривая его и стараясь не разлучаться с ним. Гусары уже успели смять два батальона австрийской пехоты, заступивших дорогу с целью остановить их смертельный натиск. Крыло отряда, на которое напали гусары, дрогнуло.

— Гусары решают победу! — крикнул Лейхтвейс. — За ними, друзья!

Но вдруг ворота крепости открылись и оттуда вырвались тысячи всадников, устремившихся навстречу гусарам. В крепости заметили, что прусская кавалерийская атака заставила дрогнуть австрийские полки. Главнокомандующий немедленно приказал пандурам и кроатам — «всадникам-дьяволам», как их называли в австрийской армии, отбить нападение гусар. Как только гусары увидели, что с фланга на них надвигается неприятельская кавалерия, то сейчас же прозвучал трубный сигнал и они, повернув коней, быстро помчались навстречу кроатам.

Оба отряда всадников столкнулись. На минуту они остановились как вкопанные, как бы собираясь передохнуть и набраться новых сил для решительной схватки. Но вдруг, точно по команде, раздался резкий звенящий звук. Это заработали сабли, от лезвий которых посыпались искры. Началась резня, беспощадная, немилосердная резня. Кровь лилась ручьями, в воздухе мелькали отрубленные руки и ноги. Земля покрылась убитыми и ранеными. Кони становились на дыбы, враги смешались в одной общей куче.

Лейхтвейс со своими товарищами ринулся в самую свалку. Своими пулями они уже уложили много кроатов и спасли жизнь уже не одного гусара. Почему-то разбойники все время старались не терять из виду чернокудрого офицера. Вдруг у Лейхтвейса кровь застыла в жилах. В нескольких шагах от себя он увидел графа Батьяни. Батьяни сидел на вороном коне и совсем близко подскакал к чернокудрому офицеру, крича ему еще издалека:

— Готовься к смерти, пруссак! Я, граф Сандор Батьяни, с удовольствием отправлю тебя на тот свет.

— Хвастун презренный, — ответил прусский офицер, приподнявшись на стременах и замахнувшись саблей. — Я Курт фон Редвиц, и сам черт мне не страшен!

Он пришпорил коня и устремился на своего противника. Но Батьяни отдернул своего коня в сторону, так что Редвиц промчался мимо и удар его пришелся по воздуху, тогда как Батьяни быстро сделал выпад саблей и направил ее в грудь офицера. Редвиц несомненно был бы сражен этим ударом, если бы его не спасло вмешательство его товарищей по оружию. Молодой гусар, постоянно не отстававший от чернокудрого офицера, вовремя увидел опасность, и в тот самый момент, когда сверкнула сабля Батьяни, бросился вперед. Сабля Батьяни пронзила ему грудь.

— Прощай, Курт фон Редвиц! — крикнул молодой гусар, тщетно пытаясь удержаться в седле. — Я смертельно ранен. Передай мой последний привет отцу. Скажи Андреасу Зонненкампу, что дочь его погибла на поле битвы.

Изо рта молодого гусара вырвалась струя крови, и он свалился с лошади.

Вдруг рядом с Лейхтвейсом раздался пронзительный, душераздирающий крик. Оглянувшись, Лейхтвейс увидел, что товарищ его, Бруно, как помешанный кинулся вперед к смертельно раненному молодому гусару.

— Гунда! Моя Гунда! — кричал он, снимая тяжелый кивер с головы молодого гусара. — Нет, это не ошибка. Это ты — ты, моя Гунда, из-за которой я сделался разбойником. Гунда! Ты не должна умереть!

— Это дочь Зонненкампа, — шепнул Лейхтвейс Лоре, — займись ею. Надо попытаться вынести ее отсюда из боя, быть может, ее можно еще спасти.

Лора поспешила к раненой и хотела наклониться к ней. Вдруг кто-то сзади подхватил ее с неудержимой силой и поднял на воздух. Прежде чем успела крикнуть, она уже очутилась в седле, а когда оглянулась, то в ужасе увидела перед собой искаженное злобой лицо Батьяни, который сумел воспользоваться удачным моментом и похитил теперь самое дорогое сокровище Лейхтвейса.

— Гейнц! Спаси меня! Я попала во власть дьявола! — закричала Лора, но торжествующий хохот венгра заглушил ее крик.

Едва только Батьяни успел схватить свою добычу, как поспешил покинуть поле битвы. Он повернул своего взмыленного коня и думал только о том, как бы скорее увезти подальше красавицу Лору, за которой он так давно охотился. Он помчался во весь опор к крепостным воротам. Лейхтвейс несколько секунд простоял как вкопанный. Он не сразу заметил исчезновение Лоры, так как все его внимание было обращено на Гунду. Лишь крик любимой женщины заставил его оглянуться. Взорам его представилась ужасная картина. Негодяй Батьяни увозил его жену.

Лейхтвейс сразу опомнился. Перескакивая через убитых и раненых, преодолевая все препятствия, не обращая внимания на град пуль и на звон сабель, Лейхтвейс бросился вперед, крича от злобы и ярости и размахивая ружьем.

Вслед за ним побежали Зигрист и Рорбек, но он бежал так быстро, что они скоро отстали от него и ограничились только тем, что старались не терять его из виду. Оба они выстрелили в Батьяни, но промахнулись, так как все поле битвы заволокло густыми клубами порохового дыма.

Вдруг снова послышались трубные сигналы, барабанный бой и торжествующие крики, как будто бой принял новый оборот.

Так оно и было на самом деле. В решительную минуту на подмогу явился прусский генерал Шверин со свежим корпусом. Его солдаты, еще не утомленные борьбой, с яростью бросились на обессилевших австрийцев. Те, несмотря на свою храбрость и стойкость, должны были отступить. Под прикрытием орудийного огня с крепостных стен австрийцы отошли назад, к крепостным воротам.

Но раньше всех через крепостной мост переехал Батьяни со своей добычей. Лейхтвейс слышал топот копыт коня Батьяни, он слышал последний отчаянный вопль Лоры и даже видел, как она тщетно пыталась вырваться. Лейхтвейс все время бежал вперед и потому не обращал внимания на то, что делается за его спиной. Вдруг он заметил, что позади него к крепостным воротам несется австрийская артиллерия с пушками и зарядными ящиками.

Уйти было некуда. Со всех сторон мчались всадники, беспощадно подгонявшие лошадей, чтобы успеть вовремя спасти орудия, которым уже угрожал победоносный неприятель. Лейхтвейс не мог свернуть никуда с моста. Быть может, он и не хотел сделать этого: им овладело такое ужасное горе, он был так потрясен случившимся, что сам теперь искал смерти. Он остановился и спокойно ждал гибели.

— Прочь с дороги, — кричали ему солдаты, — иначе мы раздавим тебя!

Но Лейхтвейс стоял не шевелясь, как изваяние: он был мертвенно бледен, по лицу его катились слезы. На него наскочил отряд отступавшей артиллерии. Лейхтвейса смяли, и он куда-то исчез.

Рорбек и Зигрист видели эту ужасную сцену. Они видели, как Лейхтвейс бежал все вперед, как он остановился и как внезапно исчез.

— Он убит! — в отчаянии вскрикнул Зигрист и опустил руку, в которой держал ружье. — Наш атаман, наш друг, наш брат погиб.

— Да, он погиб, — со слезами на глазах повторил Рорбек, — его раздавили пушки и зарядные ящики и, наверное, разорвали его тело на куски.

— Мы никогда не увидим его больше, — зарыдал Зигрист, — в лучшем случае мы найдем только его изуродованное, окровавленное тело.

Глава 55 ВО ВЛАСТИ ВРАГА[править]

После поражения, которое потерпели австрийские войска, в Праге царило ужаснейшее смятение.

Австрийцы все время твердо рассчитывали на то, что крепость Прага остановит победное шествие прусского короля.

Большой город не был снабжен ни пищевыми, ни боевыми припасами и не был подготовлен к долговременной осаде. Надо было прокормить не только жителей Праги, но и тысячи беглецов, устремившихся в крепость из окрестностей, и, кроме того, около сорока тысяч войска; вся эта масса народа никак не могла прокормиться имевшимися в крепости запасами. В первые часы после сражения улицы Праги походили на улей с тысячами запуганных пчел. Все улицы были запружены телегами, повозками, зарядными ящиками, носилками, всадниками и пешеходами; все лазареты были переполнены ранеными. Жители Праги с полной готовностью оказывали гостеприимство утомленным солдатам, кормили их и ходили за ними; но все же на всех не хватило места и тысячи народа должны были остаться без крова и пищи на улице, невзирая на непогоду.

Ужасен был вид несчастных раненых, валявшихся на улицах и жалобно умолявших прохожих помочь им, прислать врачей для перевязки; они молили о куске хлеба, о глотке воды, но никто не мог оказать им помощи. Врачи и без того выбивались из сил, омывая раны, перевязывая их, ампутируя простреленные руки и ноги, давая успокоительные средства, но при всем желании они не успевали справляться с огромной работой.

У подъезда одного из лучших домов на главной улице стояли носилки. Они были покрыты белой простыней, под которой лежало какое-то неподвижное тело. Можно было подумать, что на носилках лежит мертвец. Но то была живая женщина. Она была только в глубоком обмороке и потому не сознавала того, что делается кругом, не видела и не слышала ничего. Под простыней лежала Лора, горячо любимая жена Лейхтвейса. Рядом с носилками стоял Батьяни. Он приказал двум кроатам поставить носилки на землю, а сам несколько раз позвонил у подъезда. Долго никто не отзывался. Наконец отворилась дверь, и на пороге появилась какая-то безобразная старуха.

— Что это значит? — воскликнула она, увидев носилки. — Неужели вы принесли к нам мертвеца или раненого, граф Батьяни? Это невозможно. Дом и без того мал. Лучше отправьте этого человека в один из лазаретов.

Не обращая внимания на слова старухи, Батьяни приказал кроатам внести носилки в дом, затем отпустил их и собственноручно запер изнутри входную дверь.

— Где синьора? — обратился он вполголоса к старухе.

— Она у себя наверху.

— Знает ли она об исходе сражения?

— Нет, я еще не посмела доложить ей об этом, хотя она уже обратила внимание на странное оживление на улицах и не раз уже посылала меня узнать, в чем дело. Она с ума сойдет от ярости, когда узнает, что прусский король снова одерживает победу.

Батьяни наклонился к носилкам, поднял Лору на руки, все время прикрывая ее тело белой простыней, и понес свою ношу по дубовой лестнице наверх, на второй этаж. Тут он бесшумно отворил одну из дверей и вошел в пустую комнату. Там он положил Лору на широкий диван, вышел в противоположную дверь, прошел через две другие комнаты и очутился перед запертой дверью.

Он постучал.

Послышались легкие шаги и скрип отодвигаемой задвижки. Дверь отворилась, и на пороге появилась Аделина Барберини. Она была в соблазнительном утреннем неглиже. Иссиня-черные волосы густыми волнами спадали на ее плечи, образуя мрачный фон для ее бледного лица. Испуганными глазами уставилась она на Батьяни, мундир которого был сплошь закопчен пороховым дымом и испачкан пылью и кровью.

— Граф Батьяни, — дрожащим голосом произнесла она, — вы здесь? Значит мы потерпели поражение? Прусские негодяи победили?

— Да, они победили, — ответил Батьяни, медленно входя в комнату, — нечего скрывать, мы разбиты наголову, несмотря на то, что наши войска выказали чудеса храбрости и отваги.

— Мы разбиты, — проскрежетала Аделина, — и вы говорите об этом так спокойно, Батьяни? Вы смеете произнести это слово? Я не хочу его слышать! Это огромное несчастье для нас. Возлюбленная государыня наша будет проливать слезы, когда узнает об этом поражении.

Батьяни бросился в первое попавшееся кресло.

— Императрица наша — сильная женщина, — произнес он, — она с достоинством перенесет этот удар и в несчастье почерпнет новые силы, новую отвагу, чтобы отомстить прусскому королю за этот позор.

— Но пруссаки еще не ворвались в Прагу? Были ли вовремя заперты крепостные ворота?

— Пруссаки стоят под Прагой, и мы должны готовиться к осаде, которая может окончиться весьма печально для нас, если из Вены вовремя на подоспеет подкрепление. В данную минуту прежде всего необходимо приободрить приунывших солдат, находящихся в крепости, для того, чтобы мы могли отбить штурмы.

— Пруссакам не удастся взять Прагу! — страстно воскликнула Аделина. — Пока я жива, ни один пруссак не вторгнется в стены древнего города, святого города. Скорее я своими собственными руками взорву замок Градшин, чем впущу в него наших врагов.

Батьяни с неподдельным восторгом любовался красавицей Аделиной, походившей в эту минуту на грозную богиню войны.

— Вы всегда можете рассчитывать на меня, синьора, — отозвался он. — Я в любую минуту готов отдать последнюю каплю крови за родину и за нашу императрицу. Хорошо, что вы, синьора, сейчас же после начала военных действий успели отправиться в Прагу, ибо одна только вы способны направить все к лучшему. Ведь перед вами преклоняются все наши военачальники.

— Что это за военачальники! — гневно воскликнула Аделина. — Это немощные люди, недостойные именоваться мужчинами. Клянусь вам, Батьяни, если бы во главе наших войск сегодня стояла я, то Фридриху не удалось бы победить нас. Среди всех ваших генералов я не знаю ни одного, кому я согласилась бы доверить защиту крепости, так как эта защита требует героя, которому ничто не страшно.

— Неужели вы не знаете никого такого? — многозначительно спросил Батьяни.

Он встал и подошел к Аделине. Та пытливо посмотрела на него, по-видимому, мысли ее напряженно работали.

— Вы отважный человек, Батьяни, — шепотом произнесла она, — я это знаю, я убедилась в этом на балу в Берлине, когда у вас не дрогнула рука, готовая совершить убийство короля. Но на это вы пошли за деньги — позвольте, дайте мне договорить. Мы должны выяснить все. Вам заплатили за удар кинжалом, жертвой которого, к сожалению, пала ни в чем не повинная девушка. Кто же мне поручится за то, что если вам будет доверена защита Праги, вы в один прекрасный день не откроете крепостных ворот пруссакам тоже за деньги?

— Это оскорбление, синьора! Назначьте меня комендантом крепости, и я клянусь вам, что скорее погибну под ее развалинами, чем сдам ее врагу.

Батьяни помолчал немного, страстно глядя на красавицу Аделину. Потом он проговорил:

— За мой подвиг меня будет ожидать награда, более ценная и достойная, чем миллионы денег, которые мог бы мне предложить прусский король. Награда эта — ваша любовь, обладание вами. Я люблю вас, Аделина, люблю безумно уже с того самого момента, как впервые увидел вас в Берлине, когда Макензи тайком привел меня к вам. С того времени я ненавижу прусского короля не только за то, что он противник великой императрицы нашей, но и за то, что он был вашим другом, Аделина. Я весь ваш раб и смелое орудие в ваших руках. Я не успокоюсь до тех пор, пока не покончу с прусским королем, который одинаково ненавистен мне, как и вам, до тех пор, пока победа на останется за нами. Но вы, Аделина, обещайте мне за это, что когда великое дело будет совершено, вы согласитесь сделаться моей женой — графиней Батьяни.


Аделина взяла руку, которую протянул ей Батьяни, и ледяным голосом спокойно произнесла:

— Граф Батьяни! Я буду принадлежать тому, кто победит прусского короля и заставит его пасть ниц к стопам императрицы Марии Терезии. Я буду графиней Батьяни, если вы, граф, совершите это великое дело. А так как вы поклялись мне, что скорее погибнете под развалинами Праги, чем сдадите крепость врагу, то я устрою так, что сегодня же вечером вы будете назначены комендантом.

Батьяни низко поклонился и прикоснулся губами к прелестной ручке Аделины.

— Вы, кажется, ранены? — участливо спросила Аделина.

— Пустяки. Это легкая царапина. Несколько капель моей крови не идут в счет в сравнение с теми потоками прусской крови, которые я пролил сегодня. Но я не хочу говорить о своих подвигах — пусть это сделают другие.

Не говоря ни слова, Аделина сняла с шеи белый шелковый платок, сложила его и перевязала окровавленный лоб Батьяни.

— Благодарю вас, синьора, — страстно прошептал Батьяни. — Когда этот платок пропитается моей кровью, я буду носить его на своей груди, подобно святыне, так как он раньше покоился на вашей груди. Разрешите мне еще одну просьбу. Надеюсь, вы не откажете мне в ней.

— Говорите, граф. Герою ни в чем нельзя отказать, и я даже решилась отдать вам себя, если вы только исполните ваши клятвы и обещания. Какая у вас просьба?

— Во время сражения, — начал Батьяни, — в мою власть попала жена моего смертельного врага, разбойника Лейхтвейса, который причинил мне много зла. Мне удалось похитить его жену, и я привез ее сюда на своем коне. Я позволил себе привезти жену разбойника сюда, в ваш дом, и покорнейше прошу вас, до того времени, пока я найду ей в другом месте приют, принять ее у себя. В данную минуту она лежит в обмороке. Весьма возможно, что вследствие сильного потрясения она заболеет, и я хотел бы послать за врачом.

— А что вы сделаете с женой разбойника, когда она поправится? — спросила Аделина.

Батьяни опустил глаза, смутившись вопросом Аделины, так как в тоне его ясно звучало подозрение.

— Вы представить себе на можете, — сказал он, — как важно для меня не выпускать эту женщину на свободу и иметь в ней заложницу, так как Лейхтвейс для меня весьма опасный враг. Он очень мстителен, и я должен остерегаться его.

— Я знаю разбойника Лейхтвейса, — ответила Аделина, — так как у меня с ним тоже было маленькое столкновение. Я очень довольна, что теперь представляется возможность отомстить ему. Дело в том, что по поручению некоего третьего лица он похитил у меня важное письмо, которое я раздобыла с большим трудом, письмо, написанное королем Фридрихом. Я хотела доставить это письмо императрице Марии Терезии, но Лейхтвейс в лесу напал на меня и силой отнял у меня это письмо. Будьте покойны, граф Батьяни, жена разбойника у меня будет в надежных руках. Где она находится? Я хотела бы взглянуть на нее.

— В таком случае будьте добры последовать за мной, синьора.

Батьяни привел Аделину в ту комнату, где на диване, покрытая простыней, все еще лежала Лора.

— Хороша ли она собою? — спросила Аделина.

— Судите сами, синьора.

Батьяни взял простыню и открыл лицо Лоры.

Аделина слегка вскрикнула от изумления.

— Какая красавица! — проговорила она. — Не часто приходится видеть столь прелестную женщину. Что за дивные золотистые волосы, похожие на солнечные лучи! Что за длинные, шелковые ресницы, благородные черты лица, красивый рот и стройный стан! Богини могут позавидовать этой женщине. Неужели она жена разбойника? Если бы вы не уверили меня в этом, граф, то я подумала бы, что она знатного происхождения.

— Так оно и есть, синьора, — ответил Батьяни, — в прежнее время жена разбойника Лейхтвейса славилась своей красотой при дворе герцога Нассауского. Имя ее было Лора фон Берген, и за нее сватались знатнейшие женихи, в том числе и я. Мне удалось заручиться согласием отца Лоры фон Берген на ее брак со мной. Состоялась помолвка, затем венчание, и я увез молодую жену в свой замок на берегу Рейна. Там я проводил ее в спальню, и, признаюсь, синьора, я сильно волновался, предвкушая ласки моей молодой супруги.

— Еще бы, — улыбаясь, заметила Аделина, — счастье быть мужем и обладать такой красавицей может свести с ума всякого мужчину.

— Но меня обманули, я сделался жертвой коварного предательства, — сильно волнуясь, продолжал Батьяни. — Когда я сорвал со своей невесты фату, то, увы! — увидел не Лору, мою жену, с которой за несколько часов до этого был повенчан, а ее камеристку, лицом очень похожую на нее.

Аделина чуть слышно расхохоталась.

— Интересно было бы взглянуть на вас в ту минуту, — сказала она, — воображаю, как вы были обескуражены!

— Совершенно верно, синьора. Но я тотчас же твердо решил, отомстить за нанесенное мне оскорбление и захватить похищенную у меня жену. Лора, оказалось, бежала со своим возлюбленным Лейхтвейсом, прежним приближенным герцога, впоследствии уличенном в браконьерстве. Лора, не смущаясь, вместо моего замка поселилась с разбойником в подземной пещере и отдалась ему.

— Теперь я понимаю, — сказала Аделина, — почему вы ненавидите Лейхтвейса и торжествуете по поводу того, что жена его попала в ваши руки. Любите ли вы еще Лору фон Берген?

Батьяни снова наклонился к руке Аделины и произнес:

— Я люблю одну только женщину, ту, что теперь стоит предо мною. Я знаю, вы слишком умны и опытны для того, чтобы ревновать эту женщину, находящуюся в нашем доме, в качестве моей заложницы.

— Ревновать? — усмехнулась Аделина. — Граф Батьяни, ревновать может лишь тот, кто любит, а я еще не говорила вам, что люблю вас.

— И все же вы обещали мне вашу руку и счастье быть вашим мужем.

— Да, я это сделала и исполню свое обещание, если вы исполните вашу клятву. Спасите Австрию, и Аделина Барберини будет принадлежать вам.

В этот момент Лора вздохнула. Бледные щеки ее слегка порозовели, и обморок, по-видимому, сменился лихорадочным сном.

— Тише, — шепнула Аделина графу, — она спит и бредит. Послушаем, что волнует ее душу.

— Что за ужасное видение, — шептала Лора, — я в его власти… он похитил меня… отнял у Гейнца… он держит меня… вороной конь несется вперед… Лейхтвейс, спаси меня!.. Спаси от этого дьявола, графа Батьяни!

— Однако, граф, — насмешливо шепнула венгру Аделина, — я не знаю, любите ли вы Лору фон Берген, но ясно вижу, что вас она всей душой ненавидит.

Внезапно Лора страшно вскрикнула и вскочила. Она проснулась и широко открытыми глазами оглядывалась кругом. Когда она увидела графа Батьяни и Аделину, то с тяжелым стоном снова опустилась на подушку. Она убедилась, что ей не приснилось и что она на самом деле находится во власти врагов, вдали от любимого мужа.

— Уходите, — обратилась Аделина к Батьяни, — она может сойти с ума от чрезмерного душевного потрясения. Я сначала успокою ее. А вас, граф, я прошу разослать всем генералам приглашение на заседание военного совета сегодня вечером у меня. Вы, конечно, тоже явитесь, и тогда мы обсудим все меры, которые должны быть приняты для того, чтобы отстоять Прагу.

— А я разыщу подходящее убежище для Лоры, — отозвался Батьяни, — так как в вашем доме она не может оставаться. Она не должна наблюдать за тем, что здесь происходит, или подслушивать ваши беседы с генералами. Прощайте, Аделина, и берегите жену разбойника Лейхтвейса.

Аделина проводила графа до двери, которую затем заперла за ним, и вернулась к Лоре. Та лежала, как мертвая: от ужаса она не могла двигаться, и только слезы выступили у нее на глазах. Всякая другая женщина прониклась бы состраданием к несчастной, но Аделина лишь насмешливо улыбнулась, наклонилась к Лоре и прошептала:

— Выслушайте меня, Лора фон Берген. Вы убедитесь из моих слов, что отчаиваться вам не следует, что вы находитесь под моим покровительством и что тот, кто похитил вас, не причинит вам зла.

Лора приподнялась, встала на ноги и опустилась на колени перед Аделиной.

— Сударыня, — взмолилась она, простирая к ней руки, — я не знаю вас и не могу назвать вас по имени, но если у вас бьется в груди сердце, если вы когда-нибудь любили, или, быть может, любите и теперь, если у вас есть надежды и опасения, если вы способны сочувствовать горю женщины, оторванной злым роком от любимого человека, то сжальтесь надо мною и дайте мне свободу. Я должна покинуть этот город и найти снова моего мужа, иначе я умру, а у него разорвется сердце от мысли, что его Лора погибла.

Аделина положила свою унизанную дорогими перстнями белую руку на голову Лоры и сказала:

— Встаньте, Лора фон Берген. Я не могу исполнить вашего желания, по крайней мере в настоящее время. Пока город осажден, вы должны остаться здесь у меня. Но покуда вы будете находиться в моем доме, Батьяни не тронет вас. Поймите, что вам не придется бояться его выходок, вы не будете в его власти. Клянусь вам своей честью, что я сумею защитить вас. Доверьтесь мне, полюбите меня немного. Я так одинока, хотя ежедневно вижу сотни людей. Но не в людях дело. Мне нужно любящее сердце, к которому я могла бы приникнуть в часы печали, когда мне все становится противно. У вас хорошие, светлые глаза, а потому мне и хотелось бы, чтобы вы были моим другом, Лора.

— Охотно! — воскликнула Лора, пожимая руку Аделины. — Но вы сказали, что пока осада не будет снята, я должна остаться здесь. Я боюсь, что до того времени умру, так как не перенесу разлуки с мужем.

— Человек может много перенести, — ответила Аделина, задумчиво глядя на Лору, — больше, чем можно было бы думать. Будьте добрее, Лора, тогда час свидания с вашим мужем настанет скорее. Дайте мне вашу руку и пойдемте со мной. Ведь вы ничего не ели, вы так бледны. Вам надо поесть и подкрепиться, а потом я покажу вам комнату, в которой вы будете жить, находясь в моем доме.

Лора, как во сне, последовала за Аделиной через целый ряд роскошно убранных комнат. Она не знала, можно ли верить Аделине или же та обманывает ее. Лора не могла разрешить эту загадку. Несмотря на всю приветливость Аделины, Лора не могла уяснить себе своего чувства к ней. Аделина казалась ей то привлекательной, то отталкивающей. Аделина усадила ее за богато убранный всевозможными яствами стол и налила ей крепкого вина. Затем она проводила ее на второй этаж и там указала ей хорошенькую комнату.

Лора была страшно утомлена и в изнеможении опустилась на белоснежную постель. Засыпая, она снова вспомнила о Лейхтвейсе, и мысль о любимом муже заставила ее прослезиться. Но мало-помалу она наконец погрузилась в глубокий сон.

Спустя некоторое время дверь бесшумно отворилась и в комнату вошла Аделина. С довольным видом взглянула она на спящую и медленно вышла опять в коридор.

Она коварно улыбнулась и пробормотала:

— Я укротила ее. Она верит мне, и теперь она всецело в моей власти. Спи, красавица Лора. Ты никогда больше не увидишь Лейхтвейса!

Глава 56 ГРАБИТЕЛИ НА ПОЛЕ БИТВЫ[править]

Вся местность вокруг Праги на большом расстоянии была усеяна убитыми и ранеными. С наступлением ночи далеко на все раненые были перевезены в лазареты, несмотря на то, что все врачи и санитары работали без устали, все снова и снова обходя поле сражения. Над пропитанными кровью полями клубился серый туман, подобно призрачному покрывалу; из этого тумана то и дело раздавались стоны и отчаянные крики.

Но мало-помалу все начало стихать. Многие уста закрылись навеки, много раненых истекло кровью. Повсюду лежали сраженные битвой бойцы с мертвенно бледными лицами и широко раскрытыми глазами. Вдали, широким кольцом охватив всю крепость, мерцали бивуачные огни пруссаков. Раненые видели эти огни, но не могли добраться до них и падали, обессиленные потерей крови, на полпути.

Там, где произошел кавалерийский бой, где дрались врукопашную гусары с кроатами и пандурами, где больше всего виднелось раненых и убитых — там лежала и Гунда. Ее гусарская форма и сорочка насквозь пропитались кровью. Рядом с ней на коленях стоял Бруно. Он держал голову своей возлюбленной и как бы окаменел. Печально смотрел он на бледное лицо раненой, лежавшей с закрытыми глазами. Гунда еще дышала, но смерть уже занесла над нею свою острую косу. Раненая изредка болезненно вздрагивала и глухо стонала. Бруно в отчаянии смотрел во все стороны. Нигде не было видно ни врачей, ни санитаров. Он тщетно ждал помощи, но к тому месту, где лежала Гунда, никто не подходил.

Спустилась темная ночь, покрыв своею тенью убитых и раненых. Бруно прижимал Гунду к себе, как бы стараясь передать ей свои силы.

Заметив, что Гунда дрожит от ночного холода, он снял с себя куртку и накрыл ею возлюбленную. Без устали смотрел он, любуясь ее прелестным личиком, над которым уже реяла тень смерти.

«Неужели я нашел Гунду только для того, — думал он, — чтобы снова лишиться ее? Неужели, пробыв с нею почти сутки, мне придется похоронить ее здесь? Нет, Господь не допустит этого!»

Бруно простер руки к небу.

— Милосердный Господь, — молился он, — я тяжко согрешил, преступив Твои заповеди. Я нарушил обет служить Тебе до конца моих дней. Я стал разбойником, мои руки обагрены кровью, я присваивал чужое имущество, последовав за Лейхтвейсом, я был его верным слугой, а от Тебя, Господи, я отрекся. Я заслужил тяжкую кару и безропотно приму наказание, но молю Тебя, не карай меня смертью этой девушки. Спаси ее, даруй ей жизнь, дай снова расцвести ее красоте. Ниспошли ангела-хранителя исцелить ее раны, остановить ее кровь, вдохнуть в нее жизнь. Если ты свершишь это чудо, то клянусь в этот страшный час, окруженный тысячами мертвецов, сраженных Твоей десницей, что откажусь от Лейхтвейса и шайки его, не буду более грешить против закона и стану вновь Твоим рабом. Если я недостоин быть пастырем, то уйду в далекие страны, туда, где живут дикари, еще на знающие о Тебе. Им я принесу благовест Твоего Евангелия, принесу им откровение. А если мне суждено умереть в пустыне или дебрях лесов, если я приму там мученическую кончину, то и на смертном одре буду благодарить Тебя за спасение моей Гунды.

Крупные слезы выступили на глазах Бруно. С той самой ночи, когда он вступил в шайку разбойников, Бруно не плакал, но в эту минуту он рыдал как ребенок, и горячие слезы капали на лицо раненой Гунды. Он вздрагивала, как бы чувствуя, что слезы эти льются из-за нее. Снова Бруно начал смотреть во все стороны, пытаясь проникнуть в ночную тьму, но нигде не было видно помощи, никто не являлся. Он, не задумываясь, схватил бы ее на руки, как ребенка, и понес к своим, но рана ее была так опасна, удар саблей пришелся так близко около сердца, что нужно было поднять и нести раненую как можно осторожнее, без малейшего сотрясения. А для этого были необходимы носилки.

Вокруг царила тьма. Нигде не виднелось белого флага, обыкновенно развевающегося над перевязочными пунктами. Вдруг Бруно увидел силуэты двух мужчин, несших носилки, составленные из сложенных накрест ружей. На носилках лежал красивый, смертельно бледный мужчина. Бруно не знал, жив или мертв тот, кого несли, хотя ему казалось, что последнее было вернее. Лежавший на носилках не двигался, правая рука его безжизненно болталась. Несшие его медленно и осторожно подвигались вперед. Когда они поравнялись с Бруно и луна озарила их лица, он в изумлении вскочил.

— Зигрист! Рорбек! — вскричал он. — Вы ли это? Откуда? Кого вы несете?

— Атамана, — глухим голосом ответил Рорбек, — мы уносим его с поля битвы.

— Боже! — воскликнул Бруно. — Разве он убит? Его сразила пуля?

— Нет, не то, — объяснил Зигрист. — Он попал под колеса австрийских орудий. Это бы еще ничего, так как он не тяжело ранен, только левая рука, кажется, сломана, но его убил страх за Лору, которую увез его смертельный враг, граф Батьяни.

— Куда вы несете его?

— Мы хотим поместить его в лазарет, если же это нам не удастся, так как он ведь не солдат, то сами станем ходить за ним в какой-нибудь деревенской избе. Елизавета уже пошла вперед отыскать где-нибудь неподалеку подходящее убежище.

— Неужели Лора окончательно погибла? Неужели она бесследно исчезла?

— Да, исчезла. Она теперь в Праге. Мы собственными глазами видели, как Батьяни увез ее в крепость и скрылся вместе с нею в воротах.

— Друзья мои, — взмолился Бруно, — нельзя ли как-нибудь поместить и эту раненую на ваши носилки? Быть может, она поместится рядом с Лейхтвейсом. Я помогу вам нести. Моя собственная жизнь связана с ее жизнью. Умоляю вас, друзья мои, сжальтесь над несчастной молодой девушкой.

— У нас нет никакой возможности исполнить твою просьбу, — ответил Рорбек после короткого раздумья. — Здесь даже один Лейхтвейс с трудом помещается, а девушка вряд ли вынесет путь на таких наскоро составленных носилках.

Зигрист дал Рорбеку знак опустить носилки. Он встал на колени возле Гунды и опытным глазом врача осмотрел рану молодой девушки. Дрожа от волнения всем телом, Бруно следил за каждым движением Зигриста, ожидая его решающего слова. Осмотрев Гунду, Зигрист печально покачал головой.

— Трудно надеяться, — произнес он. — Рана сама по себе не смертельна, но вследствие отсутствия помощи в первые же минуты произошло внутреннее кровоизлияние. Это будет ей стоить жизни, необходима немедленная помощь.

Бруно всплеснул руками, закрыл лицо и зарыдал. Товарищи участливо смотрели на него. После некоторого раздумья Зигрист сказал:

— Пока я постараюсь наложить первую перевязку, а потом мы с Рорбеком отправимся в прусский лагерь и постараемся как можно скорей вернуться с санитарной повозкой.

— Но если вы понесете Лейхтвейса, — заметил Бруно, — пройдет часа два, пока вы вернетесь…

Он не договорил, спазм сдавил ему горло.

— В таком случае, — сказал Зигрист, — я предлагаю положить Лейхтвейса здесь, рядом с этой девушкой. Ты, Бруно, останешься и будешь присматривать за ними, а мы с Рорбеком побежим к лагерю и вызовем оттуда помощь. Я думаю, через полчаса мы вернемся и увезем отсюда обоих раненых.

Бруно молча пожал Зигристу руку; от волнения он не мог говорить. Втроем они начали расчищать место рядом с Гундой. Для этого им пришлось отнести в сторону кроата с размозженным черепом и убрать убитую лошадь, брюхо которой было разорвано пушечным ядром. Через десять минут разбойники очистили место шагов в пять в окружности. Зигрист разостлал свой длинный плащ на земле, и Лейхтвейса бережно уложили на нем рядом с Гундой. Лейхтвейс лежал без чувств; глаза его были закрыты, зубы стиснуты, точно в судороге.

— Хорошо бы дать им воды, — сказал Зигрист, — несколько глотков ее придали бы им сил на много часов. Но нигде ничего нельзя достать. Я уже по дороге искал у убитых фляжки с водой, но не нашел.

— Идите, идите, — торопил Бруно. — Не теряйте времени и возвращайтесь поскорей, я буду оберегать обоих раненых.

— Смотри, Бруно, будь осторожен, — сказал Рорбек, — смотри в оба. Заряжено ли твое ружье?

— Кажется, заряжено, — ответил Бруно, указывая на ружье, лежавшее на земле рядом с Лейхтвейсом. — Но почему ты спрашиваешь? Мертвецы меня не тронут, они навеки успокоились.

— Боюсь, что вскоре явятся мародеры, — ответил Рорбек. — Они всегда появляются там, где есть добыча, и бросаются на свои жертвы, как коршуны на падаль.

— Какие мародеры? — изумился Бруно.

— Я говорю о тех негодяях, — гневно произнес Рорбек, — которые осмеливаются грабить убитых и раненых, чтобы отнять у них последнее. Правда, пока мы ничего подозрительного не заметили, проходя по полю сражения, но все-таки советую тебе, Бруно, не засыпать и все время быть настороже.

— Разумеется, — ответил Бруно. — За меня не беспокойтесь и возвращайтесь как можно скорее.

Товарищи еще раз пожали друг другу руки и пустились в путь.

Оставшийся на месте Бруно видел, как они скрылись в темноте. Он присел на землю возле раненых.

— Странная судьба, — пробормотал он, глядя на Лейхтвейса и Гунду, — вот они мирно лежат рядом: знаменитый разбойник и нежная, молодая девушка, оба павшие жертвой одного и того же рока. Так сходятся люди, которые, казалось бы, не имеют ровно ничего общего.

Вдруг Бруно послышался слабый стон. В сильном волнении нагнулся он к Гунде. Молодая девушка тяжело вздохнула.

— Гунда, — дрожащим голосом произнес Бруно, взяв ее за руки, — ты слышишь меня? Ты пришла в себя. Это хороший признак. Скажи мне что-нибудь, Гунда. Умоляю тебя, скажи одно только слово! Узнаешь ли ты меня?

Молодая девушка попыталась немного поднять голову и открыла глаза. Но по взгляду ее Бруно не мог определить, пришла ли она в себя и сознает ли то, что с нею. По-видимому, все окружающее казалось ей сновидением, а присутствие Бруно — совершенно необъяснимым, непонятным явлением. И действительно, Гунда прошептала несколько слов, по которым Бруно сразу понял, что она бредит.

— Ваше преподобие, — говорила она, — пора идти к заутрене. Вставайте! Колокол уже загудел… Помолимся… Помилуй меня. Матерь Божья! Сохрани меня от греха!

С тяжелым вздохом Гунда снова опустила голову на землю, глаза ее закрылись, а Бруно, сильно потрясенный, зарыдал как ребенок. Бред Гунды напомнил ему жизнь в Доцгейме. Вдруг Гунда встрепенулась, как бы осознав весь ужас своего положения. На лице ее появилось выражение смертельного испуга, и она душераздирающим голосом вскрикнула:

— Воды! Одну каплю воды! Я горю! В моей груди бушует пламя. Воды!

Бруно в отчаянии вскочил. Он отдал бы свою жизнь за кружку свежей воды, чтобы напоить и освежить несчастную Гунду, сгоравшую от внутреннего жара. Но здесь, в пропитанной кровью почве, он скорей бы нашел драгоценные сокровища, чем каплю воды, которой жаждали все раненые.

— Дорогой, милый, — душераздирающим голосом молила Гунда, — принеси мне хоть один глоток воды! Ведь это ты, Курт? Я люблю тебя, мой Курт! Ты не ранен, нет? Я знаю, ты герой… Узнав тебя, я узнала, что такое любовь… Милый, ненаглядный мой! Подари мне каплю воды…

Бруно остолбенел. Широко раскрытыми глазами уставился он на свою возлюбленную, стиснув голову обеими руками: он начал подозревать нечто ужасное. О ком говорила Гунда? К кому обращалась она так приветливо, так нежно? Кто этот Курт? Кто тот, кто научил ее любить? Ужасная мысль блеснула у несчастного Бруно. Он вспомнил молодого, чернокудрого офицера, рядом с которым ехала Гунда, когда гусары устремились на кроатов. Неужели это и есть тот Курт, о котором она бредит?

— Воды!.. Я вся горю!.. Воды!

Ужасный крик раненой девушки прервал размышления Бруно. Нечего было в эту минуту задаваться вопросами, не время, было догадываться, любит ли его или нет эта несчастная девушка. Необходимо немедленно исполнить долг человеколюбия и достать хоть немного воды. В сердце Бруно снова зашевелилось чувство горестного сострадания. Он решил во что бы то ни стало раздобыть воды. Он надеялся где-нибудь отыскать хоть одну фляжку с несколькими каплями драгоценной жидкости и решил отправиться на поиски, надеясь, что Господь, во время оно приказавший Моисею ударить жезлом скалу, откуда полилась вода, сотворит подобное чудо и теперь. Он еще раз взглянул на Гунду и Лейхтвейса, наклонился к ним, прикрыл их получше плащом и пошел.

Он шел, глядя себе под ноги, ощупывая убитых и раненых в надежде найти походную фляжку с водой или водкой. Таким образом он, сам не замечая, отошел от Лейхтвейса и Гунды так далеко, что потерял их из виду. Но он предусмотрительно запомнил по некоторым приметам свой путь, чтобы не заблудиться, и потому был спокоен.

Бруно проходил между страшных картин смерти. Он то и дело натыкался на окоченевшие трупы, на изуродованных мертвецов, часто попадая ногами в лужи крови. По всему полю уже поднималось отвратительное зловоние разлагающихся тел, причем трупы убитых лошадей в особенности отравляли воздух. Порою Бруно слышал стоны и вздохи умирающих или тяжело раненных. Но как ни надрывалось его сердце, он старался ни на что на обращать внимания, поглощенный заботой о Гунде и Лейхтвейсе. Иногда Бруно спотыкался об оружие, которое в темноте не успевал вовремя заметить. Он чуть не попал на торчащий кверху штык, но, к счастью, упал рядом и отделался только одним испугом. Однако он нигде не находил того, что ему было нужно. Фляжек повсюду валялось много, но все они оказались пусты, так как умирающие и раненые давно успели выпить все, что в них было.

Вдруг Бруно остановился, снова наткнувшись на один из бесчисленных трупов. Нагнувшись, он увидел убитого прусского гренадера. Судя по золотой нашивке на воротнике, это был капрал. Пуля, пробив грудь, вероятно, убила его наповал. В одной руке мертвец держал походную фляжку. Бруно быстро вырвал фляжку и с радостью убедился, что она почти доверху полна вином. Бруно отпил глоток, — это было легкое вино, — закрыл фляжку и спрятал ее за пазуху, прошептав горячую молитву благодарности.

Затем он осмотрелся. По его расчету, он отошел от Гунды и Лейхтвейса приблизительно на тысячу шагов. Внезапно его охватил страх и боязнь, не случилось ли с ними какой-нибудь беды. Он бегом помчался обратно, перескакивая через трупы, даже наступая на них, окрыленный одной лишь мыслью облегчить поскорее их страдания. Он хорошо видел, что не ошибается в направлении: вот убитый гусар рядом с белой лошадью, трубач со сверкающей трубой, вот штык, на который он чуть не налетел. Все ближе и ближе подбегал Бруно к своей цели, прижимая одной рукой фляжку, а другую простирая вперед, чтобы не наткнуться на неожиданное препятствие.

Но вдруг он остановился как вкопанный и вскрикнул от ужаса. Черты лица его перекосились, холодная дрожь пробежала по телу, ему казалось, что он лишается чувств и вот-вот упадет рядом с убитыми и ранеными. Но вдруг он пронзительно вскрикнул и бросился вперед, как помешанный.

— Мародеры! Мародеры!


Вскоре после ухода Бруно Гунда очнулась. В первый раз после того, как ее сразил удар Батьяни, к ней вернулось сознание и явилась возможность отдать себе отчет в том, что произошло. Она вспомнила, как упала с лошади, и ей казалось, что в то самое мгновение она расслышала знакомый голос и увидела чьи-то руки, пытавшиеся извлечь ее из-под свалившегося животного, чтобы отнести в безопасное место. Почему-то она все время в бреду вспоминала о Бруно. Между тем в последнее время она всеми силами старалась забыть молодого священника, так как ее сердцем завладел другой образ — молодого красавца офицера, одного из героев прусской армии. Офицер этот во всех сражениях бился с такой отвагой, что заслужил одобрение не только генерала Цитена, но и самого короля.

После того как Гунда, благодаря помощи Курта фон Редвица, вышла из монастыря и силой обстоятельств была вынуждена выступить в поход вместе в гусарами, она не отставала от молодого офицера. Никто не подозревал, что под личиной хорошенького, молодого корнета скрывается прелестная девушка. Один только Курт фон Редвиц был посвящен в эту тайну, но он строго хранил ее и вместе с тем оказывал Гунде все знаки внимания, обычно оказываемые женщинам. Он ухаживал и заботился о ней, оберегая ее от необходимого общения с солдатами и доставляя ей возможность на ночь оставаться одной.

По его просьбе и желанию Гунду зачислили в его эскадрон. Так как он пользовался известным влиянием у своего непосредственного начальства, то устраивался так, чтобы не разлучаться с Гундой. Он всюду отводил ей лучшее помещение, уступая полагавшуюся ему, как офицеру, постель Гунде, а сам устраивался на ночь на соломе у ее дверей. Ни одного раза он не оскорбил ее непочтительным взглядом или неуместным рукопожатием, никогда он не говорил об овладевшем им чувством к ней, к красивейшему гусару во всей прусской армии.

Их отношения отличались своеобразностью. Молодых людей свел слепой случай, и они сразу же очутились в довольно щекотливом положении, а потому в первое время старательно избегали всего, что могло бы подать повод к сближению. Сначала Гунда даже отталкивала от себя Курта. Она избегала говорить с ним, еле благодарила его за внимание и заботы, хотя часто ей хотелось пожать ему руку и от всего сердца поблагодарить; она отлично видела, что он жертвовал ради нее всеми своими удобствами, часто даже рискуя здоровьем. Ее удерживала девичья стыдливость, и она предпочитала прослыть в глазах Курта гордой, высокомерной и холодной, чем возбуждать в нем надежды, которые могли бы дать ему повод позволить себе лишнее.

Но Курт не смущался таким поведением молодой девушки. Он уважал ее гордость и неприступность, хотя ему стоило огромных усилий сдерживать себя в течение многих недель и даже месяцев, тем более, что он издавна привык к легким победам над женщинами. В данном случае ему стоило только захотеть, чтобы завладеть всецело молодой девушкой, находившейся, так сказать, в его полной власти; но его удерживало великодушие и благородство, и он не пытался переступать границ. Он полюбил Гунду сразу, с первого же свидания, и любовь его все разрасталась, благодаря тому, что совместная жизнь скоро убедила его в нравственной чистоте молодой девушки.

Они жили, как два друга, как добрые товарищи, ни разу не произнося слово «любовь». При всем этом оба чувствовали взаимное влечение и сознавали, что в конце концов будут принадлежать друг другу на всю жизнь. Образ несчастного Бруно потускнел в душе Гунды, уступая место образу молодого красавца офицера. Гунда яснее сознавала, что любовь ее к Бруно была ошибкой и что чувство ее к Курту гораздо серьезнее. Ей только казалось, что она любит Бруно, так как в то время она была одинока и видела его сердечное участие к себе. Чувство благодарности она приняла за любовь.

На первых порах Гунда не хотела сознаться даже самой себе в своих чувствах к Курту, она стыдилась своего искреннего влечения, хотя и понимала, что предана ему всецело, что пойдет за ним в огонь и в воду. И куда же он повел ее? К смерти, к мучениям. Не будь ее любви к Курту, она давно бы уже сняла неудобный мундир и перестала бы разыгрывать роль мужчины.

Лишь для того, чтобы не расставаться с любимым человеком, чтобы видеть его и восторгаться им, Гунда отказалась от мирной девичьей жизни, взяла на себя всю тягость похода, испытала все опасности и приключения и приняла даже участие в кровопролитном сражении. Ее не страшили ни рев пушек, ни треск ружейного огня. Содрогаясь невольно при виде падающих жертв боя, она видела перед собою только одного Курта и, глядя на него, черпала новые силы, новую отвагу. Она восторгалась своим возлюбленным, видя как он мчался на коне с обнаженной саблей, бесстрашно подставляя грудь вражеским пулям. Ей невольно вспоминался греческий герой Ахилл. Смерть за Ахилла казалась ей наслаждением. И вот за свое воодушевление, за свою страстную любовь она поплатилась тяжелой раной, которая привела ее на край могилы и угрожала мучительной смертью.

Все это вспоминала Гунда, очнувшись от беспамятства. С большим трудом она немного приподнялась. Она изнывала от мучительной жажды. Но при мысли о Курте она немного успокоилась и забыла о своих страданиях, почти не ощущая боли. С тоской смотрела она туда, где мерцали огни прусского лагеря. Она знала, что он находится там, и была уверена, что он горюет по ней, считая ее погибшей.

— Иначе он стал бы разыскивать меня, — думала Гунда, — он пустил бы в ход все доступные ему средства, чтобы найти меня. Он видел, как я упала, как меня поразила вражеская сабля, как я свалилась под копыта лошади. Он убежден, что я убита. Горюет ли он обо мне? Теперь он, наверное, почувствовал, как я ему была дорога. Ведь обыкновенно мы сознаем цену людей лишь после того, как лишаемся их. Но почему же в бреду я не видела его перед собой? Почему мне все время мерещился Бруно? Почему я постоянно слышала голос этого несчастного, который из-за меня отказался от своей паствы и отрекся от своего звания? Но ведь все это только лихорадочный бред. Бог знает, куда он бежал после того, как я рассталась с ним ночью, последовав за своей матерью. Да хранит его Господь и да простит он мне то, что я сделала! Я не виновата, что мое сердце не сочувствует ему так, как он, быть может, того заслуживает. Я буду молиться за него и вспомню о нем в предсмертный час. Вряд ли я переживу эту ночь. Завтра я буду мертва, так как истеку кровью.

Гунда, вспомнив о своей ране, ощупала грудь. К крайнему своему изумлению, она заметила перевязку. Правда, эта перевязка была сделана наскоро, но все же ее наложил человек, несомненно, сведущий в хирургии. Гунда никак не могла понять, как могло это случиться. Ее перевязали и все-таки оставили на поле сражения. Ее перевязал врач и все-таки не увез отсюда.

Мало-помалу Гундой стали овладевать изнеможение и усталость. Она не хотела поддаваться им, боясь заснуть навеки. Она всмотрелась в окружающую темноту и вдруг увидела рядом с собой мужчину, по-видимому, мертвеца. Это был высокий, стройный красавец, одетый не в военный, а в охотничий костюм. Гунде показалось, что лицо его ей знакомо, что когда-то она уже видела его. Вдруг точно пелена спала с ее глаз. Она вспомнила все.

Это было в ту ночь, когда пожар уничтожил много строений в деревне Доцгейм, когда все село разыскивало Ганнеле, когда она, Гунда, вместе с патером Бруно проникла в горящую усадьбу старого скряги Кольмана, чтобы извлечь из пламени несчастную сироту. В ту ночь, когда разъяренные крестьяне обвинили Ганнеле в поджоге и собирались подвергнуть ее пытке, опустив несчастную в глубокий колодец, внезапно явился тот самый человек, который лежит теперь тут на земле рядом, и спас Ганнеле от смерти, отрубив голову зачинщице злодеяния. Тогда доцгеймские крестьяне в ужасе и изумлении шепотом передавали из уст в уста его имя: Генрих Антон Лейхтвейс.

— Да, это Лейхтвейс, — пробормотала Гунда, — рядом со мной лежит знаменитый разбойник. Кажется, он мертв. Он не шевелится, и глаза его закрыты. Спаси, Господи, его душу и прости ему все прегрешения во имя того хорошего, что он сделал!

В это мгновение Гунда вздрогнула. Ей показалось, что вблизи кто-то шепчется. Обернувшись, несмотря на страшную боль во всем теле, она увидела нечто такое, от чего у нее застыла в жилах кровь.

Приблизительно в ста шагах от нее двигались три фигуры: двое мужчин и одна женщина. Судя по одежде, это были крестьяне. Но один из них, несомненно, был не крестьянин: по цвету лица, черным волосам и нечесаной бороде он походил скорее на цыгана. Это подтверждалось и его костюмом. По-видимому, он был ранен, так как носил на голове повязку, причем все лицо его было покрыто пластырями. Гунда содрогнулась, увидя глаза этого человека. В них сверкала жадность хищника, коварство и злоба дикого зверя. Девушка сразу поняла, что это за человек.

Три таинственных путника шли, наклонив головы, как бы ища чего-то на земле. Вдруг цыган остановился и сделал своим спутникам знак рукой. Те подошли. Гунда увидела, как цыган опустился рядом с трупом какого-то офицера.

— Смотрите, — хриплым голосом проговорил он, — видите бриллиант на его пальце? Приготовь мешок, Веслав. Ты получишь перстень вместе с пальцем.

Крестьянин вынул из-за пазухи мешок и открыл его. Совершилось невероятное, отвратительное преступление, на которое способен лишь человек с душой хищника. Цыган вынул нож. Женщина подняла руку офицера, и негодяй одним ударом отсек палец. Этот палец с бриллиантовым перстнем он положил в мешок. Это были мародеры.

За несколько дней до этого Гунда слышала в лагере рассказы об этих злодеях, которые по ночам обходят поле сражения, чтобы удовлетворить свою жадность и грабить среди царства смерти. Тогда Гунда не задумалась над этим рассказом, но теперь она в невыразимом ужасе смотрела на грабителей. Злодеи подходили все ближе. Они остановились возле какого-то австрийца с оторванной ядром ногой. Несчастный был еще жив, но с ним произошло то же, что и с Гундой, его позабыли на поле сражения. Он попытался приподняться, чтобы бежать, стараясь ползти на руках и одной ноге. Но в то же мгновение на него накинулась женщина.

— Добейте его! — крикнула она своим спутникам.

Веслав, кроме мешка, держал на плече дубинку, обитую железом. Он сбросил мешок, замахнулся и размозжил несчастному австрийцу череп. Гнусные злодеи бросились на свою жертву, обыскали карманы и вынули оттуда кошелек.

— Посмотрим, много ли денег, — жадно проговорила женщина. — Вероятно, это какой-нибудь маменькин сынок, которого родители снабдили большими деньгами, отправляя в поход.

При бледном свете луны цыган пересчитал на ладони содержимое кошелька: два гульдена и шестьдесят четыре крейцера. Из-за такой ничтожной суммы был убит человек, из-за таких грошей было совершено зверское злодеяние.

— Там кто-то шевелится, — сказала женщина, указывая на Гунду. — Там лежит молодой прусский гусар. При нем мы наверное что-нибудь найдем. Ведь гусары — народ богатый, они все время швыряют деньгами.

Гунда с глухим стоном припала к земле. Она не сомневалась, что настал ее последний час, и содрогнулась при мысли о таком ужасном конце. Она хотела подняться и бежать, но у нее не хватило сил. Убийцы приближались к ней. При свете луны ясно выступали их зверские лица. Вся одежда, руки и лица злодеев были забрызганы кровью несчастных жертв — добитых ими раненых, которые могли бы быть еще спасены. Женщина-грабительница очень торопилась: она первая добралась до Гунды и, не обращая внимание на кровь и грязь на земле, опустилась рядом с ней на колени, вцепилась руками в шею молодой девушки и прошипела:

— Не бойся, молодец, тебе не долго придется страдать. Нельзя же оставлять тебя надолго здесь в холоде, надо помочь тебе. А, ты дрожишь? Погоди, скоро все это кончится и ты не будешь уже ощущать ни холода, ни жары. Ты будешь вполне спокоен.

Она обернулась и крикнула цыгану:

— Давай скорей нож, Риго. Достаточно один раз полоснуть его по горлу, он и без того уже почти мертв.

— Убери свою голову, — сказал цыган, — а то она мешает мне работать. Вот так. Сначала я вытру нож, а то к нему прилипли волосы.

Цыган вытер нож об полу своего кафтана, а женщина-изверг придавила голову Гунды, чтобы удобнее перерезать ей горло.

— Сжальтесь, — простонала несчастная девушка, — пощадите мою жизнь! Возьмите все деньги из моих карманов, но не убивайте меня.

— Ладно, милый. Мы с тобой живо покончим. Ведь чехи народ покладистый, мы исполняем все желания. А чего ты можешь желать в настоящую минуту, как не избавления от страданий. Ты готов, Риго? Пошевеливайся! Впереди еще много работы, и нам надо торопиться, если мы хотим разбогатеть до завтрашнего утра. Надо будет…

Она не договорила. За ее спиной раздался выстрел. Женщина-грабительница, не успев даже вскрикнуть, упала с размозженным черепом на землю. Рука ее, обхватившая горло Гунды, разжалась. Несчастная Гунда вздохнула свободнее.

— Негодяи! — прогремел гневный мужской голос. — На виселицу вас! Для вас и петли палача жалко! Мародеры! Злодеи! Хоть Лейхтвейс и ранен, он все же сумеет уничтожить мерзавцев.

И действительно, Гунда была спасена выстрелом Лейхтвейса. Разбойник вовремя очнулся и вовремя увидел, что делается вблизи него. Лежа рядом с Гундой, он следил за мародерами и видел, как изверги собирались зарезать ее. Совершенно бесшумно достал он лежавшее рядом с ним ружье Бруно, взвел курок и в последний момент убил грабительницу наповал.

Сообщников женщины объял ужас. Цыган Риго выронил нож: его испугал не столько выстрел, сколько имя Лейхтвейса. Этого было вполне достаточно, чтобы заставить цыгана обратиться в бегство.

— Беги, Веслав! — крикнул он, — нас предупредил другой, с которым нам не справиться. Нас увидел Лейхтвейс. Спасайся! Беги за мной как можно скорее!

В тот момент как мародеры бросились наутек, им навстречу показался Бруно. Он прицелился в них из пистолета.

— Стой, — крикнул он, — или выстрелю!

— Беги направо, — взвизгнул цыган, — беги туда скорее!

Но внезапно, точно из-под земли, перед мародерами выросли четыре всадника. На некотором расстоянии позади них двигалась санитарная повозка.

— Стой, мерзавцы! Сдавайтесь или я велю расстрелять вас! — раздался чей-то громкий голос.

Всадники замахнулись на Риго и Веслава саблями. Ошеломленные грабители совершенно растерялись и дрожали всем телом. Спасения не было, их окружили со всех сторон. Впереди всадники, слева Бруно, сзади Лейхтвейс, которого Риго боялся пуще дьявола. Оставалось только покориться.

— Господин поручик, — низким басом спросил один из всадников, — что нам делать с этими негодяями, которые, по-видимому, грабили убитых и раненых? Прикажете пристрелить их немедленно?

— Нет, — ответил Курт фон Редвиц, — свяжите им руки и привяжите к повозке, чтобы они не могли бежать. Сегодня же ночью они предстанут перед полевым судом, и пусть генерал решит, расстрелять ли их или вздернуть на виселицу.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Зигрист, прибывший вместе с Куртом. — Этот человек только что отбросил какой-то мешок. Посмотрим, что содержится в нем.

С этими словами он соскочил с коня, поднял мешок и открыл его. Все в ужасе отшатнулись, когда увидели отрезанные пальцы, окровавленные бумажники, кошельки, часы и другие ценные вещи, похищенные у павших в бою.

— Ваша участь решена, — обратился Редвиц к мародерам. — С такими извергами, как вы, расправа коротка. Уберите их пока в сторону, и обратимся к тому делу, ради которого мы явились сюда. Где тот тяжело раненный молодой гусар, о котором вы мне говорили? Да ведь это ты, Гунда. Я здесь, Гунда! Это я, Курт Редвиц!

Не помня себя от волнения, Курт бросился к Гунде и опустился рядом с ней на колени. Рорбек и солдаты хотели последовать за ним, но Зигрист остановил их.

— Оставьте их, — сказал он, — не будем мешать этому грустному свиданию.

Солдаты и разбойники занялись пойманными мародерами. Связав негодяям руки за спиной, они привязали их самих к задним колесам повозки.

Курт нежно обнял Гунду и прижал ее голову к своей груди.

— Бедный товарищ, — прошептал он, — как ужасно ты страдал, как ты мучаешься еще и теперь! А я не мог охранить тебя, не мог отвести от тебя удара. Я обязан тебе спасением моей жизни, ты ранена из-за меня.

— Да, да, — еле слышно ответила Гунда. — И поэтому я не ощущаю боли, потому-то мне не так трудно расстаться с жизнью. Если я спасла твою, то могу спокойно умереть.

— Нет, ты не должна умереть, Гунда! Теперь ведь только начинается наша жизнь, наше счастье! Не правда ли, дорогая, твое сердце принадлежит мне! Я полюбил тебя с первой же минуты, как тебя увидел, да и ты таила в сердце любовь ко мне. Гунда, ненаглядная моя! Нам нечего больше скрываться. Открой мне свою тайну, скажи, что я дорог тебе, скажи, что ты любишь меня.

Слабым движением раненая девушка обняла одной рукой шею молодого офицера и в глубоком волнении прошептала:

— Я вся твоя, мой Курт!

В это мгновение вблизи послышался хриплый стон. Курт обернулся.

— Что это? — воскликнул он. — Кто застонал так тяжело, точно смертельно раненный?

От любящей четы медленно удалялся человек, слышавший всю их беседу. Человек этот действительно был ранен насмерть, и сердце его было разбито навеки. Это был Бруно. Его мечты разлетелись, все его надежды покончить с жизнью разбойника, чтобы снова сделаться честным человеком, — рушились. Бог не услышал его молитвы. Правда, Гунда осталась жива, но она будет жить для другого. Бруно, пройдя некоторое расстояние, упал на колени и горько зарыдал.

Тем временем Курт, призвав своих товарищей, приказал достать из повозки вина и воды. Лейхтвейс и Гунда слегка подкрепили свои силы. Близость возлюбленного придала Гунде новые силы, и теперь можно было надеяться, что она останется жива, что ее молодой организм справится с тяжелой раной и сильной потерей крови. Лейхтвейс, очнувшись от обморока и избавив Гунду от смертельной опасности, впал в лихорадочное состояние. Он со стонами метался по земле, взывая в бреду к Лоре и проклиная ее похитителя Батьяни.

Сначала в санитарную повозку уложили Гунду, поместив ее на мягком, удобном ложе. Затем Курт Редвиц приказал устроить поудобнее Лейхтвейса.

— Вы спасли мою возлюбленную, — обратился он к Зигристу и Рорбеку, — я постараюсь спасти вашего Друга. Хотя он и не военный, я устрою его в одном из лазаретов, где врачи посвятят ему свои заботы.

Таким образом в повозке очутились рядом: разбойник Лейхтвейс и Гунда, дочь Зонненкампа; обоих окружал одинаково участливый уход.

Зигрист и Рорбек собирались уже сесть на коней, чтобы ехать вслед за повозкой, как вдруг вспомнили о Бруно.

— Куда он пропал? — спросил Зигрист. — Где наш товарищ? Нам нельзя уезжать без него.

Они начали громко звать Бруно по имени. Ответа не последовало. Вдруг Зигрист расслышал какие-то глухие стоны; поспешив туда, откуда они раздавались, он увидел Бруно, метавшегося по земле в безумном горе. Он поднял его, догадываясь о причине, и умолял успокоиться и примириться с неизбежным. Бруно поплелся за Зигристом, понимая, что нельзя оставаться на поле битвы, среди убитых.

Маленький отряд медленно двинулся к лагерю. А за повозкой плелись мародеры: цыган Риго и крестьянин Веслав. Лица их перекосились от страха и отчаяния: они не сомневались, что за участь их ожидает. Они знали, что мародеров не щадят и что совершенные ими злодеяния караются всегда смертной казнью.

Глава 57 НЕУДАВШАЯСЯ ПОПЫТКА[править]

По дороге мародеры взаимно упрекали друг друга и бранились между собой.

— Чтоб черт тебя побрал! — шипел Веслав цыгану. — Ты соблазнил меня и мою жену пойти на грабеж убитых и раненых. Да будет проклят тот час, когда мы впустили тебя в нашу хижину, когда ты, раненный, спасаясь от преследования, постучался к нам!

— Молчи, дурак, — отозвался Риго, — ты не младенец и можешь отдавать себе отчет в своих поступках. Тебе хотелось поживиться вещами убитых и раненых, и ты должен был сообразить, что это может окончиться неудачей.

— Но я не знал, что это карается так строго, — возразил Веслав. — Черт возьми! Разве это преступление, если я отбираю у мертвеца то, что ему уже более не нужно?

— Потолкуй об этом с судьей, перед которым мы еще сегодня предстанем, — с насмешливым хохотом отозвался цыган. — Он ответит на твой вопрос. А у меня шея зачесалась, точно на нее уже накинули петлю.

— Неужели нас в самом деле повесят?

— Болван ты, больше ничего. Еще хорошо, если нас предварительно не подвергнут пытке. Я слышал, что пруссаки, прежде чем отправить на тот свет таких вот, как мы с тобой, пытают их в течение нескольких часов.

— Боже милосердный, — завопил Веслав, — сохрани и спаси меня от этого ужаса! Я поставлю две толстые свечи перед иконой и денно и нощно буду молиться.

— Не реви, трус, — буркнул цыган, — на это у тебя хватит времени потом, перед кончиной. Мне бы только послать весточку графу Батьяни. Он, наверное, спас бы своего верного слугу от беды. Он мастер надувать пруссаков.

Зигрист, ехавший с Рорбеком позади повозки, ясно расслышал эти слова. Он повернул коня к цыгану и прикоснулся дулом своего ружья к плечу негодяя. Риго вздрогнул: ему показалось, что Зигрист хочет его пристрелить, и он очень удивился, когда Зигрист наклонился к нему и вполголоса спросил:

— Ты в самом деле слуга графа Батьяни?

— Да, — ответил Риго, — спросите Лейхтвейса, он подтвердит это.

— И ты думаешь, что граф Батьяни пожелал бы спасти тебя?

— Еще бы! — воскликнул Риго, в душе которого зашевелилась надежда. — Мой господин будет рад спасти меня, так как я однажды тоже спас его от смертельной опасности. Долг платежом красен.

— Хорошо, — сказал Зигрист, — я подумаю об этом. Быть может, ты отделаешься менее суровым наказанием, если только твой господин на самом деле согласится принести жертву, чтобы спасти тебя.

— Что ты хочешь этим сказать? — вполголоса спросил Рорбек своего товарища.

— У меня появилась великолепная мысль, — ответил Зигрист, — и если удастся ее осуществить, этим можно будет помочь Лейхтвейсу. Тебе известно, что Батьяни увез Лору в крепость и она находится теперь всецело во власти этого негодяя. Мне бы хотелось предложить графу Батьяни выдать Лору в обмен на цыгана. Если он пойдет на такой обмен, то мы освободим Лору из плена и тем самым вернем нашему дорогому начальнику душевное спокойствие и счастье его жизни.

— Великолепная идея, — согласился Рорбек, — ты умница! Я никогда не додумался бы до этого. Да, надо испытать все средства к спасению Лоры. В сущности, ведь казнь цыгана нас не интересует. Ему не миновать виселицы, и рано или поздно его все равно повесят.

— Я тоже так думаю, — ответил Зигрист, — и надеюсь, что Батьяни согласится на обмен.

— Но я вспомнил о большом препятствии, — заметил Рорбек, — ведь мы находимся вне крепости, а Батьяни — внутри ее. Каким же образом мы свяжемся с ним?

— Видишь ли, мой друг, — сказал Зигрист, — тут-то и пригодились мои познания в истории. Для подобных переговоров древние греки и римляне пользовались очень простым средством: они привязывали послание к стреле и пускали ее за стены осажденного города. Там кто-нибудь находил стрелу, послание читали и принимали то или иное решение.

— И ты думаешь, что мы сумеем так устроить? — спросил Рорбек. — Ведь у нас нет ни лука, ни стрел, да и стрела может остаться незамеченной.

— Она будет замечена! — уверенно воскликнул Зигрист. — Именно потому, что она вещь редкая, на нее и обратят внимание. А сделать лук и стрелы не так уж трудно.

Цыган Риго слышал всю эту беседу и возликовал. Он уже не сомневался, что будет спасен, что его не казнят, что он вернется к своему господину и что товарища его — чешского крестьянина Веслава — повесят.

«Так этому дураку и нужно, — думал Риго. — Недаром же я обзавелся такими связями, которые могут спасти меня от петли».

Уверенность в благополучном исходе дела придала Риго спокойствие, он уже не трепетал за свою судьбу и дышал много свободнее.

После часовой езды санитарная повозка с обоими ранеными добралась до прусского лагеря. Лейхтвейса и Гунду немедленно поместили в деревянном бараке, и искусные врачи занялись их лечением.

Связанных грабителей уложили на земле, приставив к ним часового, заявив негодяям, что при первой же попытке к бегству они будут убиты. Цыган Риго вовсе не помышлял о бегстве, будучи вполне уверен в своем освобождении. Веслав же, которого Риго уговорил принять участие в грабежах и убийствах, катался по земле, проклиная себя и того, кого он считал виновным во всем.

С мародерами не церемонились. Генерал не созвал даже полевого суда, а собственной властью приказал повесить грабителей на первом попавшемся дереве. Но когда ему доложили о жестокостях, совершенных негодяями и показали отрезанные пальцы, он решил увеличить наказание, приказав отрубить Веславу обе руки и выжечь Риго оба глаза еще до казни.

Жестокости этого приговора не следует удивляться. Не говоря уже о том, что негодяи совершили гнуснейшее из преступлений, на которое вообще способен человек, дело происходило в такое время, когда общеупотребительные пытки только недавно были упразднены Фридрихом Великим, да и то только в Пруссии. Генерал считал себя вправе применить к мародерам жесточайшее наказание, чтобы отбить у других охоту к подобным злодеяниям.

После произнесения приговора Курт фон Редвиц, побеседовав с Зигристом, спросил разрешения поговорить с генералом. Он сообщил ему, что цыган Риго может быть обменен на несчастную женщину, находящуюся в позорном плену в крепости, и указал на то, что лучше отпустить цыгана, чем предоставить ужасной участи ни в чем не повинную женщину.

Сначала генерал не соглашался на этот обмен, основываясь на том, что нельзя отпускать одного грабителя, казнив другого, но Редвиц сумел его убедить, что лучше спасти жизнь женщины, чем настаивать на казни преступника. В конце концов генерал разрешил связаться с Батьяни.

В то же время обоим грабителям был объявлен приговор. Генерал, перед которым они предстали, в нескольких словах доказал им всю гнусность их злодеяния и затем торжественно произнес:

— Оба вы приговорены к смертной казни через повешение, причем тебе, Веслав, предварительно отсекут обе руки, а тебе, Риго, выжгут глаза. Поступая так, мы исполняем библейский завет: око за око, зуб за зуб! То, что вы причинили раненым, вы испытаете на себе самих, и я полагаю, что ваши мучения и пытки послужат устрашающим примером для других.

Веслав от страха заревел и бросился к ногам генерала.

— Сжальтесь, — визжал он, — меня совратил этот цыган! Он уговорил меня идти с ним. Даруйте мне жизнь! Если уж без этого нельзя, то отсеките мне руки, но не вешайте меня! Сжальтесь! Христа ради, сжальтесь!

Цыган Риго насмешливо улыбался. Он не пытался просить генерала, полагая, что граф Батьяни и без того освободит его.

— Убирайтесь вон! — крикнул генерал. — Трусливая мольба о пощаде одного столь же омерзительна, как наглое поведение другого. Ступайте и готовьтесь к смерти. Вас казнят с восходом солнца.

Солдаты вытолкали грабителей из палатки генерала и уложили их на земле на прежнем месте.

Тем временем Зигрист и Рорбек лихорадочно работали. В близлежащем лесу Зигрист вырубил крепкую ветку орехового дерева и смастерил из нее лук, а Рорбек из соснового сука выстрогал стрелу. Покончив с этим, Зигрист, воспользовавшись вместо стола большим барабаном, при свете лучины написал на толстой бумаге следующее:

Граф Сандор Батьяни! Вы похитили Лору и держите ее в плену. Благодаря счастливой случайности нам удалось задержать вашего слугу Риго, пойманного в то время, когда он мародерствовал на поле сражения. Цыган приговорен к смертной казни через повешение с предварительным лишением обоих глаз, причем приговор этот будет приведен в исполнение с восходом солнца. Генерал, однако, согласился даровать злодею жизнь и отпустить его в Прагу, если вы выдадите в обмен на него Лору фон Берген. Ваш слуга Риго твердо рассчитывает на то, что вы избавите его от мучительной смерти. Он ждет извещения, согласны ли вы на предложенный обмен. Обдумайте ваше решение, граф Батьяни, и помните, что Лейхтвейс жив. Он отомстит вам за похищение его жены, если вы не воспользуетесь представляющимся вам случаем загладить вину. Итак, граф Батьяни, жизнь за жизнь. Решение в ваших руках».

Написав это письмо, Зигрист сложил его и тонкой ниткой привязал к стреле. Затем он вместе с Рорбеком вышел на холм, расположенный вблизи крепостной ограды. Оба разбойника рисковали попасть под пули, но они пренебрегли опасностью, стремясь к достижению намеченной цели. Стояла ясная, лунная ночь. Серебристые лучи ночного светила озаряли осажденный город, который с вершины холма виднелся как на ладони.

— Пусти стрелу ты, Рорбек, — сказал Зигрист, подавая лук своему товарищу. — Ты старый стрелок, рука у тебя не дрогнет, и ты не промахнешься.

Рорбек взял лук, положил стрелу на тетиву и натянул ее.

— Если Господу будет угодно, — произнес он, — эта стрела спасет Лору и вернет ее в объятия мужа, нашего горячо любимого товарища. С Богом!

Стрела со свистом пронеслась по воздуху и упала за крепостной оградой.

— Мы сделали все, что могли, — обратился Зигрист к Рорбеку. — Быть может, наша затея увенчается успехом и негодяй Батьяни, желая спасти своего сообщника, выдаст Лору. Я от души желаю благополучного исхода. Мне страшно подумать, что будет с атаманом, когда он придет в себя и поймет весь ужас своей утраты. Для него Лора — положительно все. В ней смысл всей его жизни и в ней же — объяснение его преступлений. Из любви к ней он стал разбойником, из любви к ней он жил в подземной пещере и отказался от общения с людьми. Уповаю на Бога, что наши надежды не будут обмануты.

Разбойники вернулись в барак и заняли свои места у постели своего атамана. Им не препятствовали и даже разрешили ухаживать за Лейхтвейсом, накладывая ему компрессы по указанию врача и давая лекарство из лазаретной аптеки.

Вскоре появились также Елизавета и Отто. Во время боя они были вынуждены отойти в тыл прусских войск, но в ту же ночь пустились в путь и разыскали своих товарищей. Елизавета заменила Зигриста и Рорбека у постели Лейхтвейса и начала исполнять обязанности сестры милосердия.

Ни солдаты, ни врачи, ни санитары — никто не подозревал, что все эти люди — разбойники. Собравшись в глубокой печали у ложа Лейхтвейса, они производили впечатление членов одной семьи, опасающихся потерять своего главу.

Гунда лежала в том же бараке. У ее постели сидел Курт фон Редвиц. Молодая девушка металась в лихорадке и все время бредила. За нею, как и за Лейхтвейсом, наблюдал старый врач. Нечего и говорить, он понял, что молодой гусар — девушка: когда он собирался осмотреть рану и расстегнул одежду Гунды, он увидел белоснежную девичью грудь. Курту пришлось объяснить врачу, в чем дело. Но вместе с тем он упросил старика не выдавать тайны, и тот дал ему слово. Старик вспомнил свою молодость; он кивнул головой и шепнул:

— Не беспокойтесь, поручик. Я никому не скажу, что под этим гусарским мундиром скрывается самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.


Все приготовления к казни обоих грабителей были закончены. Цыган Риго и совращенный им Веслав видели, как при свете факелов солдаты воздвигали виселицу. Хотя солдаты были страшно утомлены сражением, они безропотно пожертвовали своим сном, чтобы отомстить мародерам, добивавшим и грабившим раненных борцов за отечество.

На открытом месте воздвигли толстый столб; к нему приделали несколько досок и таким образом устроили нечто вроде помоста. Затем к перекладине прикрепили две веревки с петлями. Но это было еще не все. Цыгану Риго и Веславу предстояло еще более ужасное зрелище. Полковой кузнец приказал своим помощникам поставить рядом с виселицей походную кузницу и за несколько часов до казни начал раскаливать два длинных железных прута.

— Да, милейший, смотри сюда! — крикнул кузнец цыгану Риго. — Вот этими самыми прутьями я выжгу твои глаза. Жаль, что у тебя их только два, а не целый десяток.

Затем полковой мясник прикатил огромный пень, на котором обыкновенно рубилось мясо, и принес остро оточенный топор. Он подошел к Веславу, который со стоном метался по земле, ударил его ногой в бок и крикнул:

— Ты видишь, мародер, этот топор? Им я отрублю твои жадные руки. Смею уверить, что сделаю это очень охотно. Когда я убиваю невинную скотину, во мне нет-нет да и поднимется жалость, а когда я буду отрубать твои лапы, мерзавец, то не буду испытывать ни жалости, ни раскаяния.

— Матерь Божья! — завопил Веслав. — Сотвори чудо! Всю жизнь я молился Тебе и приносил дары, а ты оставила меня. Обещаю, что буду отныне честным человеком, если Ты поможешь мне на этот раз. Они хотят отрубить мне руки, а потом повесить меня. У меня дьявол уже сидит на спине и тащит в преисподнюю. Вот оно — пламя, в котором будут мучаться несчастные грешники. Нет спасения от огненной геенны. Я не хочу умирать! Скорее я разобью себе череп об эти камни!

В безумном отчаянии Веслав бился головой о камни, пытаясь разорвать веревки, которыми был связан.

— Молчи, подлый трус! — крикнул ему Риго. — Что за чепуху ты мелешь о дьяволе и о преисподней! Я тебе говорю, все это ерунда. До мертвеца никому нет дела, кроме червей, которые будут есть его. Нет загробной жизни, нет возмездий. Я ни во что не верю. Мой добрый господин не раз говорил, что на этом свете можно грешить вовсю, лишь бы только не попасть в руки правосудия, и что другой жизни нет и не будет.

— Ты ошибаешься, — раздался чей-то глухой голос.

Риго повернул голову и увидел перед собою священника. Озаренное бледным сиянием луны лицо священника производило величественное впечатление. Священник этот лишь недавно прибыл в армию, расположившуюся под Прагой. Он привез с собой удостоверение на имя главнокомандующего, уполномочивающее его обходить все лазареты для напутствия умирающих и утешения раненых.

Этот священник был — патер Леони. Он сел на землю рядом с осужденными и начал говорить своим звучным, низким голосом. Он говорил им, что скоро придет их смертный час и что им следует покаяться в совершенных злодеяниях, что на земле умирает лишь тело, а душа выдерживает испытания перед Вечным Судьей, уходит либо в рай, либо в ад.

Цыган Риго только свистнул.

— Тебе было бы на руку, — воскликнул он, — если бы я рассказал о своих проступках, которые совершил за всю свою жизнь. Ты сейчас бы побежал к генералу и сообщил бы ему все подробности моего повествования.

— Сын мой, — мягко возразил священник, — я свято чту тайну исповеди. Я предлагаю тебе покаяться не для меня, не для людей вообще, а для того, чтобы облегчить свою душу и мужественно и спокойно встретить смерть.

— Мне и встречать ее не придется, — возразил Риго, — во всяком случае не сегодня. Смею вас уверить, что мой господин не даст мне попасть на виселицу.

— Ты слишком надеешься на твоего господина, — ответил священник, глядя на цыгана. — Господин, у которого такой слуга, сам наверное грешник. Негодяй может не согласиться спасти своего сообщника. Напротив, он может воспользоваться случаем, чтобы избавиться от сообщника, которого ему тогда уж нечего бояться.

Риго отшатнулся. Лицо его перекосилось, и глаза приняли мрачное выражение. Ему раньше не приходила в голову мысль, которую только что высказал священник. В этой мысли было много правдоподобного: Батьяни был способен отделаться от сообщника своих злодеяний.

«Но нет, — думал Риго, — Батьяни не будет так неблагодарен. Он вспомнит, что я еще недавно спас его из тюрьмы, рискуя собственной жизнью. Он не даст мне погибнуть, имея возможности спасти меня».

— Не трудись, святой отец, — вслух произнес Риго, — меня ты не запугаешь. Займись лучше вон тем трусом, который плачет и визжит, точно старая баба, и проливает жгучие слезы. Он скорее поддастся твоим увещеваниям.

— Ты закоренелый грешник! — гневно воскликнул патер Леони. — Горе тебе! Твоя душа погибла, на этом и на том свете.

Он отвернулся от цыгана и обратился к Веславу. Он долго говорил с ним. Веслав стал на колени, сложил связанные руки и зарыдал еще громче. Но мало-помалу он начал успокаиваться. Священник сумел тронуть его сердце, и он в конце концов спокойно повторял молитвы, подсказываемые исповедником.

Однако время шло, а из крепости не было ответа на предложение, отправленное Зигристом и Рорбеком. Мрачные тучи на небе уже стали окрашиваться в фиолетовый цвет, горизонт начал принимать розоватый оттенок. Риго с нетерпением считал минуты и все смотрел в направлении, где в тумане вырисовывались стены Праги.

«Почему Батьяни так долго не дает ответа? — думал Риго. — Почему он не торопится избавить меня от мучений? Виселица готова, железные прутья раскалены, ужасный топор сверкает».

Старая ворона парила над осужденными, как бы предчувствуя добычу. Риго била лихорадка, он весь дрожал от страха, волосы его становились дыбом, и холодный пот катился по лицу. Он даже завидовал несчастному Веславу, который лежал рядом с ним и молился: у этого человека уже не было никакой надежды, он знал, что ему не миновать ужасной участи и потому он окончательно покорился и стал спокоен.

Самая ужасная пытка именно и состояла в этом неведении, в безумном страхе перед неизвестностью. Чем выше поднималось солнце, тем сильнее билось сердце в груди Риго. Он встретил проклятиями утреннее светило, радостно приветствуемое другими.


В эту ночь в Праге состоялось знаменательное заседание в доме Аделины Барберини. В гостиной у нее собрались все начальствующие лица, прибывшие в Прагу. Все они знали, что императрица Мария Терезия очень благоволит к Аделине, и ни для кого не составляло тайны, что она снабжена самыми широкими полномочиями. Аделина созвала всех старших офицеров на совещание, и все они сочли своим долгом явиться, видя в лице Аделины человека, от которого зависит дальнейшая участь крепости.

В большой гостиной первого этажа, за круглым столом, покрытым зеленым сукном, сидело двенадцать офицеров. Перед каждым из них стоял письменный прибор. Офицеры были еще в тех мундирах, в которых сражались днем: мундиры эти во многих местах были изорваны, испачканы и прожжены, многие из присутствующих носили перевязки и пластыри. Все эти храбрые офицеры мечтали только о том, как бы отомстить неприятелю за понесенное поражение, как бы наверстать потерянное.

Среди присутствующих находился также граф Батьяни. Он сидел в высоком кресле, рядом с главнокомандующим, который, несмотря на тяжелую рану ноги, тоже явился на совещание.

Аделина была бледнее обыкновенного, но это придавало ее лицу особую прелесть. Она была в глубоком трауре, причем узкое черное платье ярко обрисовывало ее дивный стан. Платье это как нельзя лучше подходило к ее иссиня-черным волосам, непокорными кудрями окаймлявшим ее бледное лицо. Через плечо она носила двухцветную черно-желтую ленту — эмблему Австрии.

Она встала. В гостиной воцарилась тишина.

— Господа, — начала Аделина, слегка дрожащим от волнения голосом, — мы собрались здесь, точно у могилы дорогого покойника, которого всем сердцем любили. В эту могилу мы опустили надежду, еще вчера окрылявшую нас, надежду на то, что могущество прусского короля разобьется о стены Праги. Но если вас, господа, воодушевляют те же мысли, что и меня, то мы не станем терять времени на жалобы, а будем действовать. Мы разбиты — это ужасно, это невероятно, но высшее достоинство полководца в том и состоит, что он во время войны отдает себе ясный отчет об истинном положении дела. Прага осаждена, мы окружены и, если поднимемся на крепостную ограду и окинем взором окружающую местность, то повсюду увидим прусские знамена, прусские мундиры. Нам предстоит задача, господа, защитить Прагу и не отдать ее в руки врага. В настоящее время Прага представляет собою оплот Австрии, и мы обязаны продержаться до тех пор, пока из Вены успеет прибыть подкрепление.

Аделина достала из-за корсажа письмо и продолжала:

— Два часа назад это письмо было мне доставлено курьером, которому удалось пробраться в крепость, несмотря на всю бдительность пруссаков. Письмо это от нашей государыни. Мария Терезия — да хранит ее Господь на многие лета, и да дарует Он ей победу — сообщает мне, что Прага должна продержаться во что бы то ни стало. Фельдмаршал Даун уже находится в пути сюда с огромной армией. До того, пока он прибудет и объединится с нами, до того, пока он не вступил в решительный бой с неприятелем, мы должны продержаться. Заявляю вам, господа, мою полную уверенность в том, что императрица не ошиблась в защитниках Праги. Что касается лично меня, я скорее готова заживо похоронить себя под развалинами города, чем впустить в Прагу хоть одного пруссака. Если бы мне пришлось собственной рукой взорвать пороховой склад, если мы все должны будем взлететь на воздух, — я ни на минуту не остановлюсь перед этим, и это будет лучше, так как тогда прусский король найдет одни лишь развалины и трупы и не будет иметь возможности хвалиться, что взял нас в плен. Я знаю, я чувствую, вы все со мной согласны. И потому предлагаю вам, господа, поклясться и воскликнуть вместе со мной: прусский король найдет здесь лишь развалины и трупы. Добровольно мы не сдадимся и предпочтем лучше ужасный конец.

Все офицеры, кроме генерала, которому рана на ноге не позволяла встать, встали, подняли руки и торжественно произнесли:

— Клянемся, что плена не будет!

Аделина сняла ленту с плеча и серебряными ножницами разрезала ее на тринадцать кусочков, которые раздала окружающим ее офицерам.

— Носите при себе австрийские цвета, — воскликнула она, — и да послужат они вам постоянно напоминанием клятвы! Подлый предатель тот, кто изменит этой клятве. Смерть и позор ему!

— Смерть предателю! — воскликнули все офицеры в один голос.

Они обнажили сабли, со звоном скрестили их на столе и подали друг другу руки.

Аделина с довольным видом озиралась кругом: она торжествовала в душе и глухо пробормотала, опускаясь в свое кресло:

— За тебя, государыня, я борюсь до последнего вздоха. Этим я плачу тебе за то, что ты сделала для меня в свое время. Я пожертвовала для тебя всем: любимым мужем, обожаемой дочерью, домашним очагом, честью и самолюбием. Я готова принести тебе еще больше жертв, если это возможно, чтобы доказать мою благодарность.

Офицеры не расслышали этих слов, но восторженно смотрели на красавицу, олицетворявшую собою богиню войны и мести.

Затем присутствующие приступили к разработке плана по обороне Праги. Каждому указали определенное место и дело. Было решено пока не производить вылазок и не давать открытого сражения: австрийские войска были слишком утомлены для этого. Следовало ограничиться бдительной охраной крепостных валов, чтобы иметь возможность во всякое время отбить нападения пруссаков. Предлагалось собрать в амбарах все запасы, выдавать каждому из осажденных лишь необходимое пропитание на день и предложить богатым гражданам делать добровольные пожертвования, так как прежде всего нужны были деньги.

Аделина решила выпустить воззвание к женщинам Праги с просьбой пожертвовать свои драгоценности в пользу страждущей родины и издать прокламацию к гражданам с призывом стать на защиту отечества.

Оставалось решить еще один вопрос. Тяжело раненный главнокомандующий был не в состоянии больше стоять во главе войск и руководить защитой города. Он сам отлично понимал это и просил снять с него эту ответственность. Остановка была за заместителем.

Аделина попросила трех старейших офицеров перейти с нею в другую комнату. Там она совещалась с ними около получаса. Затем, вернувшись с ними в гостиную, она предложила собранию признать главнокомандующим графа Сандора Батьяни. Офицеры в изумлении переглянулись. По-видимому, их неприятно поразило это предложение. Правда, граф Батьяни занимал высокое положение, но он был им не симпатичен; они ожидали, что главнокомандующий будет назначен из их среды.

Аделина обвела своим чарующим взором присутствующих; очевидно, она обладала каким-то загадочным влиянием на всех офицеров, так как кончилось тем, что граф Сандор Батьяни единогласно был избран главнокомандующим. Батьяни, конечно, остался весьма доволен этим избранием. Глаза его сверкали; он выпрямился и торжественно произнес:

— Благодарю вас, господа, за оказанную мне честь. Я принимаю возложенную на меня ответственность, вполне сознавая важность данной мною клятвы. Снова повторяю: Прага не должна быть сдана неприятелю, пока мы живы. Мы будем геройски защищать древнюю чешскую столицу и, если нужно, сумеем умереть под развалинами Градшина. А теперь, господа, перейдем к делу. Граждане будут оповещены о том, что каждый из них обязан мне безусловным повиновением. Далее я рассчитываю на вашу безусловную преданность, господа, так как отныне я являюсь представителем ее величества императрицы Марии Терезии.

Офицеры молча наклонили головы.

Вдруг снаружи кто-то постучал в дверь. Аделина сама открыла ее. На пороге стоял австрийский драгун, весь в пыли и забрызганный кровью.

— Меня направили сюда, — произнес он, — и сказали, что здесь я застану коменданта.

Батьяни вышел вперед и сказал:

— Комендант — я.

Драгун отдал честь.

— Я только что спасся от преследования пруссаков и перелез через крепостной вал, несмотря на их пули. Во время сражения я попал в руки врага, но сумел улизнуть и привез вам важное известие.

— В чем дело? — спросил Батьяни. — Вы получите награду, если известие это действительно заслуживает внимания.

— Мы потерпели поражение, — ответил драгун, — но и пруссаки понесли страшный урон. В прусском лагере я узнал, что самый выдающийся генерал прусской армии, граф Шверин, убит. Я находился вблизи палатки короля, когда ему докладывали о смерти Шверина, и слышал, как он воскликнул: «Эта потеря отнимает у нас лавры победы!»

Офицеры пришли в радостное волнение, а граф Батьяни воскликнул:

— Это очень радостное известие! Я вижу хорошее предзнаменование в том, что эта весть пришла именно в ту минуту, когда я был избран командующим.

— Поздравляю вас, граф Батьяни, с первым успехом! — воскликнула Аделина.

Когда драгун услышал имя Батьяни, он насторожился, подошел к новому коменданту и спросил:

— Я имею честь говорить с графом Сандором Батьяни?

— Да.

— В таком случае я должен передать вам послание, найденное мною случайно.

Он вынул из-за голенища сапога стрелу и прибавил:

— Спасшись от преследования и перебравшись уже через крепостной вал, я внезапно ощутил на щеке колющую боль и заметил, что у меня по лицу течет кровь. В то же мгновение к моим ногам упал какой-то предмет. Я наклонился и, к удивлению моему, увидел, что в меня попала стрела. Я, конечно, обратил внимание на этот необычайный снаряд, тем более, что никак не ожидал, что пруссаки будут стрелять в меня стрелами. Рассматривая стрелу более внимательно, я заметил, что к ней привязана какая-то бумага. Осторожно сняв ее, я убедился, что это письмо, адресованное вам, граф Батьяни. Передаю его вам вместе со стрелой.

Чрезвычайно озадаченный Батьяни взял из рук драгуна письмо, подошел к столу и несколько раз прочитал его. На лице его появилось странное, мрачное выражение. Он подошел к Аделине и шепотом спросил:

— Надеюсь, Лора фон Берген находится в надежном месте? Бежать она не может?

— Ни коим образом, — ответила Аделина. — Будьте покойны, граф, я сумею хорошо стеречь жену разбойника Лейхтвейса.

— Благодарю вас, — ответил Батьяни.

Он сел за стол и быстро написал несколько слов на большом листе бумаги. Затем, сложив эту бумагу, он запечатал ее своею печатью.

— Есть ли в городе голуби? — спросил он. Получив утвердительный ответ, Батьяни сказал: — Надо привязать вот это письмо к шее голубя, да так, чтобы его сразу увидели. Затем выпустить голубя с того места вала, которое ближе к прусскому лагерю. Голубь этот должен попасть в руки пруссаков. Речь идет об участи моего слуги, который находится в плену у неприятеля.

Один из офицеров встал, взял письмо и вышел, чтобы исполнить приказание.

Драгуна отвели в людскую, угостили сытным ужином и передали от имени Аделины Барберини довольно крупную сумму денег.

Вскоре после этого офицеры разошлись, и в доме Аделины остался один только Батьяни. Когда он собрался уходить, Аделина положила ему руку на плечо и сказала, глядя на него в упор:

— Граф Батьяни, я исполнила обещание, данное вам. Помните же, что и вы дали клятву предпочесть смерть под развалинами Праги сдаче крепости. Если же вы, — грозно продолжала она, — когда-либо нарушите эту клятву, поверьте, что я, поднявшая вас очень высоко, сумею так же и низвергнуть вас.

— Я останусь верен своей клятве! — воскликнул Батьяни.

Он схватил руку чернокудрой красавицы и совсем близко подошел к ней.

— А если нам удастся отстоять Прагу, — прошептал он, — если мы соединимся с генералом Дауном и победим пруссаков? Что будет тогда?

— Тогда, — медленно ответила Аделина, — я буду принадлежать вам, я буду вашей собственностью, с которой вы сможете делать все, что вам угодно.

Батьяни пламенно поцеловал руку Аделины, пожелал ей покойной ночи и вышел из дворца.

Глава 58 КАЗНЬ[править]

Солнце взошло и золотистыми лучами озарило поле и картину разрушения. В той части прусского лагеря, где должна была состояться казнь, глухо грохотали барабаны. Солдаты разных частей, назначенные присутствовать при казни, совершаемой над гнусными мародерами, окружали эшафот. Профос[2] стоял на помосте, ожидая прибытия осужденных. Среди зрителей находились также Курт Редвиц, Зигрист, Рорбек и Отто. Они на короткое время покинули лазарет, чтобы присутствовать при казни, оставив больных на попечение Елизаветы.

Печальное шествие приближалось. Впереди шел барабанщик, беспрерывно барабаня, а за ним шли шесть солдат с ружьями наперевес. Затем шел Веслав, держа в руках распятие. Остекленевшими глазами смотрел он на крест, лицо его приняло какой-то зеленоватый оттенок, но в общем он был довольно спокоен. Рядом с ним шел патер Леони с молитвенником в руке и шепотом произносил молитвы. Далее шли четверо солдат, тоже с ружьями наперевес, а за ними — цыган Риге.

С него сняли веревки, как и с Веслава, но он еле держался на ногах и шатался, как пьяный. Тем не менее по лицу его было видно, что он все еще на что-то надеется.

Барабанный бой прекратился. Осужденные вошли в круг, и солдаты подвели их к помосту. Риго покосился на петлю и начал дрожать так сильно, что чуть не упал. Веслав опустил голову на грудь; казалось, его опять охватил ужас, который он лишь превозмог при помощи священника и молитв. Но патер Леони шепнул ему что-то, и он снова выпрямился и стал бодрее. Он приложился к распятию; крупные слезы выступили у него на глазах. Пожилой майор развернул бумагу, подписанную генералом, и прочитал приговор.

— По указу его величества короля, — закончил майор, — крестьянин, именующий себя Веславом, и цыган Риго, схваченные на месте преступления и уличенные в мародерстве, как равно и в добивании раненых, приговариваются к смертной казни через повешение. Но до совершения казни осужденные подвергнутся пытке, а именно: крестьянину Веславу будут отрублены топором обе руки, а цыгану Риго выжжены раскаленным железом оба глаза. Палач, передаю тебе обоих осужденных. Действуй согласно приговору.

Вдруг раздался пронзительный крик. Риго, как разъяренный зверь, бросился вперед. Но в то же мгновение солдаты направили на него штыки.

— Оставьте меня! — хрипло воскликнул Риго. — Я не собираюсь бежать. Я хочу говорить. Я должен сказать несколько слов.

Майор дал знак солдатам, и те опустили ружья.

— Что тебе нужно, негодяй? — обратился майор к Риго. — Говори живей! Не задерживай! Твой товарищ уже приготовился к смерти.

— Я хочу заявить, — дико заорал Риго, — что мой господин, граф Батьяни, обменяет меня на имеющуюся у него пленницу. С ним ведутся переговоры — с минуты на минуту должен прибыть ответ — сжальтесь! Дайте мне еще пожить хоть один только час! Спросите вон тех людей — они подтвердят вам, что я говорю правду. Генералу тоже об этом известно. Дайте мне еще один час сроку!

Майор нетерпеливым жестом прервал цыгана:

— Я знаю, что действительно велись какие-то переговоры с каким-то графом Батьяни в Праге и что предполагалось обменять тебя на молодую графиню Лору фон Берген.

— Совершенно верно! — простонал Риго. — Да, именно меня должны обменять на графиню Лору фон Берген. Если мой господин извещен об этом, он не даст мне умереть.

— Его известили вовремя, — брезгливо ответил майор, — но до сих пор от него нет ответа. Вероятно, он тебя ценит не так высоко, как ты себе воображаешь, и отказывается взять тебя обратно.

Лицо цыгана перекосилось; диким взглядом он озирался кругом, а потом посмотрел на крепостной вал Праги, высившийся в утреннем тумане, как бы ожидая, что вот-вот оттуда будет подан сигнал, возвещающий спасение и свободу.

Майор взглянул на часы.

— Даю обоим осужденным пять минут, — произнес он, — помолитесь и покайтесь. А затем приговор будет приведен в исполнение без дальнейшего отлагательства.

— Опустись на колени, Веслав, — произнес патер Леони. — Молись и кайся! Проси Господа помиловать твою грешную душу.

Веслав тотчас же упал на колени и прошептал молитву, отрывисто произнося отдельные фразы; при этом он тяжело стонал и хрипел, как от удушья. Казалось, паровая машина замедляет ход, производя последние движения своими поршнями, чтобы вслед за тем остановиться навсегда. И действительно, раз жизнь создания Божьего, именуемого человеком, прервана, то никакие силы земные не могут снова придать телу движения. Всякое творение рук человеческих может быть восстановлено, но сам человек воскрешен быть не может.

— Которого из них прикажете казнить первым? — спросил палач майора.

Майор не был подготовлен к этому вопросу, так как полагал, что палач собственной властью решит его. Вопрос шел, правда, лишь о нескольких минутах, которые таким образом приходилось даровать одному из осужденных в ущерб другому; но майор был настолько справедлив, что не хотел собственной властью оказывать предпочтение одному из осужденных.

— Нечего делать, — сказал он, — придется бросить жребий. Барабанщики, дайте сюда барабан. Перед майором поставили на землю большой барабан. Один из пожилых солдат вынул записную книжку, вырвал из нее два листочка, написал на одном из них единицу, на другом двойку, сложил их и положил на кивер.

— Подойдите сюда, мерзавцы! — крикнул затем майор. — Вынимайте жребий. Живо, не то я за вас попытаю счастья!

Поддерживаемый под руки патером Леони, Веслав медленно подошел к киверу и опустил в него руку. Риго жадно следил за каждым его движением. Но Веслав не был в состоянии развернуть бумажку, и это пришлось сделать за него палачу. Палач взглянул на записку и произнес:

— Единица! Веслав будет казнен первым.

Риго вздохнул с облегчением. Он выиграл минут пять времени, а за эти пять минут могло прийти спасение. Он не понимал, почему до сих пор нет ответа от Батьяни. Неужели Батьяни совершенно отвернулся от него? Или, быть может, ответ задержан какой-нибудь случайностью? Риго был в таком отчаянии, что даже хотел помолиться и невольно сложил руки. Но патер Леони махнул ему рукой.

— Оставь, — воскликнул он, — своей молитвой ты совершишь только кощунство! Ведь не о спасении своей грешной души ты хочешь молиться, а лишь о том, чтобы Господь спас твою жалкую жизнь.

Тем временем четверо солдат схватили Веслава и потащили к помосту. Солдат, на которого была возложена обязанность палача, был по профессии мясник. На время совершения казни он снял мундир и стоял на помосте в сером полотняном халате, взятом на это время у одного из фельдшеров. Он засучил рукава до локтей. Когда Веслав приблизился к плахе, палач медленно поднял топор.

Для исполнения пытки, соответствовавшей жестоким обычаям того времени, палач придумал особое своеобразное приспособление. Он соединил два больших гвоздя толстой проволокой и заставил Веслава положить руки под нее. Потом он вбил гвозди настолько глубоко, что осужденный не имел уже возможности выдернуть руку. Затем он взмахнул топором. Раздался раздирающий душу крик, фонтаном брызнула кровь, и с плахи на помост скатилась отрубленная рука.

Веслав лишился чувств. Но его не пожалели: ему растирли лоб и щеки уксусом, так что он быстро пришел в себя. Снова палач замахнулся, и другая рука Веслава упала на помост. Присутствовавший при казни фельдшер наскоро перевязал окровавленные обрубки рук. Затем Веслава схватили и потащили к виселице. Он, по-видимому, уже не сознавал, что с ним делают. Глаза его были широко открыты, и на лице появилось выражение какого-то тупого изумления, точно он не понимает всего ужаса того, что происходит. На самом же деле он от страха и боли лишился рассудка; какие-то нечеловеческие звуки срывались с его распухших губ.

Риго страдал еще больше: он вынужден был смотреть на исполнение казни, а также видеть раскалявшиеся железные прутья, предназначенные для его глаз. Веслава подняли на возвышение под виселицей; двое солдат держали его, а палач вскочил на стол и наложил петлю на шею осужденного. К затылку Веслава пришелся толстый узел. Палач соскочил со стола и махнул рукой. Солдаты выдернули деревянное возвышение из-под ног осужденного. Веслав повис на веревке. Ноги его судорожно затрепетали, а затем вытянулись. Послышался слабый треск, свидетельствовавший о том, что позвоночник казненного переломился. Тело Веслава повертелось еще немного, а затем повисло без движения. Преступник поплатился жизнью за свои гнусные злодеяния.

— Господь милосердный, — громко произнес патер Леони, — пути Твои неисповедимы, милосердие Твое беспредельно! Быть может, Ты простишь этого грешника! Помилуй его грешную душу. Аминь.

— Аминь! — повторили солдаты, и глухо зарокотали барабаны.

Риго был близок к обмороку. Он задыхался, крупные капли пота выступили у него на лбу.

— Теперь очередь за тобой, — произнес палач.

Цыганом внезапно овладело безумное отчаяние. Он решил сам произвести последнюю попытку к спасению, так как убедился, что никто не хочет спасти его. Он сжался, как хищный зверь перед прыжком, внезапно вскочил и кинулся на солдат. Но он моментально был схвачен и брошен на землю. Тотчас же его скрутили по ногам и рукам и поволокли к наковальне, возле которой раскалялись железные прутья. Тут его уже ожидал полковой кузнец. Он безжалостно улыбался, глядя на преступника, и сказал:

— Мерзавец! По-моему, тебя не следовало бы вешать. Надо бы выжечь тебе глаза, а потом пустить по миру. Лучшей участи такой негодяй не заслуживает. Ты не стоишь даже смерти.

Риго ревел благим матом, но солдаты крепко держали его за руки, и кузнец медленно вынул из огня раскаленный прут. Риго широко открыл глаза, как бы желая в последний раз взглянуть на Божий свет; он посмотрел по направлению к крепостным стенам, откуда так и не дождался спасения, и затем поднял глаза кверху. Вдруг он пронзительно вскрикнул. Крик этот был так ужасен, что даже черствые солдаты вздрогнули. Риго вырвал правую руку и указал на небо.

— Голубь! — кричал он нечеловеческим голосом. — Вы видите, голубь! К его ноге привязано письмо. Это спасение! Это письмо от моего господина!

Все присутствующие смотрели вверх. И действительно, над местом казни летел белый голубь. Он парил, широко расправив крылья, над виселицей и, как бы почуяв кровь и ужас, взвился еще выше. Майор вызвал одного из солдат и скомандовал:

— Готовьсь! Целься в голубя. Стреляй!

Риго, дрожа всем телом, молился, чтобы солдат не промахнулся. Прогремел выстрел. Голубь взмахнул крыльями и упал. Он был убит. Риго плакал, смеялся и чуть не заплясал. Противно было смотреть, как этот негодяй возликовал, когда ему казалось, что жалкая жизнь его спасена. Голубя подняли, и майор снял с его ножки бумажку, привязанную лентой.

— Можешь больше не беспокоиться, кузнец, — смеялся Риго, — погаси огонь и дай остыть железу, а если хочешь, то завей себе им свои волосы. А я на огне закурю сигару, когда минут через пять буду на свободе.

По-видимому, Риго забыл весь свой страх, все свои мучения.

Майор развернул письмо. Кругом воцарилась мертвая тишина. Риго в упор смотрел на майора, как бы желая угадать по выражению лица содержание письма. Майор медленно опустил руку с письмом и громко произнес:

— На предложение, сделанное графу Сандору Батьяни в Праге, обменять своего слугу, цыгана Риго, на взятую в плен графиню Лору фон Берген граф отвечает следующими словами: «Вешайте цыгана. Я своего не отдам!»

Раздался хриплый крик. Риго походил на умалишенного. Волосы его встали дыбом, глаза вылезли из орбит, пена выступила на губах, все его желтое лицо как-то посерело, точно он уже пролежал несколько дней в могиле.

— Мерзавец Батьяни! — хрипло вскрикнул он. — Проклятый негодяй! Так-то ты платишь мне за преданность! Так-то ты вознаграждаешь меня за то, что я рисковал жизнью, чтобы помочь тебе бежать из тюрьмы! Будь же ты трижды проклят, предатель окаянный! Да, теперь я хочу жить, хотя бы даже слепым, чтобы приползти к тебе на четвереньках и задушить тебя своими руками, безжалостный мошенник! Да постигнут тебя те же пытки, какие ожидают меня! Да сразит тебя в тысячу раз более жестокая смерть, чем меня! Зверь хищный! Настанет время, и мститель придет. А я в последнюю минуту своей жизни надеюсь на то, что твой конец не далек.

Риго, вероятно, не скоро прекратил бы свою брань, если бы его не схватили солдаты. Они снова потащили его к помосту.

— А теперь я закурю сигару, — сказал кузнец, вынимая из огня раскаленные прутья. — Будь покоен, злодей, я не промахнусь.

Он ткнул цыгану в глаз острие раскаленного железа.

Распространился отвратительный запах горелого мяса; безумные вопли, издаваемые несчастным Риго, заставили дрожать даже видавших кровавые сцены солдат.

Но кузнец не дал цыгану опомниться и не дожидался, пока он очнется от обморока, а быстро вонзил ему в другой глаз второй раскаленный прут.

Затем Риго был приведен в чувство искусственными средствами. Придя в себя, он начал реветь, как раненый зверь. Он все еще пытался вырваться и бился так отчаянно, что восемь человек с трудом потащили его к виселице. Его подняли на стол, причем четырем солдатам пришлось взобраться туда же, чтобы держать его. Палач наложил ему петлю на шею, и солдаты уже собирались выдернуть стол из-под его ног. Еще несколько секунд — и казнь была бы совершена. Но вдруг появился адъютант короля, Арман де Роже. Он держал письмо в руке и подбежал к майору.

— Спешный приказ его величества! — крикнул он. — Осужденные должны быть подвержены пытке, но не казнены. Его величество так удручен смертью графа Шверина, что решил даровать жизнь даже этим двум негодяям.

Майор дал знак рукой, и цыгана сняли со стола.

— Ты свободен, цыган! — крикнул ему майор. — Мирись, как знаешь, со своей жалкой судьбой.

Слепой Риго поднял обе руки кверху и страшным голосом, похожим на рев разъяренного тигра, воскликнул:

— Я слеп на всю жизнь! Я нищий, который должен пресмыкаться до конца своих дней, который не знает, куда даже бредет. Этим я обязан тебе, Батьяни! Ты виновен в моем несчастье! Теплыми лучами солнца, которого не вижу, клянусь я, что отомщу тебе так ужасно, как никто еще никому не мстил! Слепой цыган будет бичом твоим, и слепой Риго умрет лишь тогда, когда отомстит тебе!

Риго умолк. Медленно удалился он от помоста, и солдаты расступились перед ним. Он шел шатаясь из стороны в сторону, мучимый пытками телесными и душевными, направляясь в вечную тьму…

А золотые лучи солнца весело озаряли поле сражения и стены города Праги.

Глава 59 ШПИОН ФРИДРИХА ВЕЛИКОГО[править]

Здоровый, могучий организм Лейхтвейса победил угрожавшую ему нервную горячку. Благодаря заботливому уходу Елизаветы, неутомимо хлопотавшей около больного, Лейхтвейс спустя несколько дней поправился. Оказалось, что он не сломал, а лишь вывихнул левую руку. Когда орудия и зарядные ящики австрийской артиллерии проехали через Лейхтвейса, он лежал так удачно, что колеса не причинили ему большого вреда: лошади же, как известно, всегда стараются не ступать на лежащего на земле человека.

Однако, хотя тело Лейхтвейса осталось цело, друзья его начали беспокоиться за состояние его души. Лежа еще в постели, он все время в бреду призывал к себе Лору, нетерпеливо выкрикивая ее имя. Мало-помалу он понял, что его постигло ужасное несчастье, что утрата Лоры произошла наяву, а не во сне, что ее на самом деле нет. Одна эта мысль могла свести его с ума, была способна лишить его рассудка. Кроме того, он знал, что Лору похитил тот, от кого нечего было ждать пощады, что жена его находится во власти Батьяни. Сознание этого лишало его последней надежды.

Когда он выписался из лазарета, Зигрист и Рорбек, по его просьбе, подробно рассказали ему все то, что произошло после того, как Лора скрылась за крепостной стеной. В их рассказе было мало утешительного. Они не скрыли от него, что Батьяни отказался обменять Лору на своего слугу Риго. Таким образом, Лейхтвейс убедился, что коршуну все-таки удалось схватить нежную голубку, за которой он охотился так давно.

— Благодарю вас, друзья мои, — произнес Лейхтвейс, выслушав рассказ Зигриста и Рорбека. — Итак, с сегодняшнего дня я уже не состою больше вашим атаманом.

— Лейхтвейс, что с тобой? — в один голос воскликнули они. — Что ты говоришь? Неужели ты оттолкнешь нас именно теперь, когда мы лучше всего можем доказать тебе нашу преданность и дружеские чувства.

— Все это хорошо, — задумчиво ответил Лейхтвейс, низко опуская голову, — но мои мысли и чувства в настоящее время настолько заняты моим личным горем, что я не в состоянии более посвящать себя вам, как прежде. Почем знать, быть может, через несколько дней меня не будет более в живых. Моя участь скоро решится, мне времени терять нельзя. Друзья мои, я расстанусь с вами сегодня же.

Тут подошли Отто, Бруно и Елизавета.

— Товарищи, идите сюда! — громко воскликнул Зигрист. — Присоединяйте ваши голоса к моей просьбе. Атаман только что заявил нам, что покидает нас.

Разбойники тотчас же окружили Лейхтвейса, начали пожимать ему руки и обнимать его; они собрались вокруг него, как дети вокруг любимого отца, и со слезами на глазах умоляли не оставлять их.

— Ты хочешь покинуть нас! — взволнованным голосом воскликнул Зигрист. — Но ты не даешь себе отчета, что это может значить для нас. Это значит, что все мы сразу ощутим весь ужас нашего положения. Вместе с тобой мы были воинами, которые смело идут вперед за своим начальником. Мы не чувствовали позора, не сознавали, что мы разбойники и преступники. Нам казалось, мы бичуем злодеев, которые заслуживают кару за свои мошеннические проделки. Но если ты покинешь нас, мы будем низвергнуты в бездну, мы окажемся только обыкновенными преступниками, которым одна дорога — на виселицу.

— Останься с нами, — упрашивали все остальные, — мы не отпустим тебя! Ты должен остаться нашим атаманом.

У Лейхтвейса выступили слезы на глазах. Он был взволнован, как никогда. Поддаваясь умилению и горю, он обнял всех своих друзей.

Невдалеке от стоявших на маленькой возвышенности разбойников раздались сигналы трубы. Солдаты собрались на молитву. Вслед за этим со стороны лагеря донеслись мощные звуки общей молитвы. Разбойники молча выслушали ее.

Когда кругом все смолкло, Лейхтвейс решительно произнес:

— Пусть будет по-вашему. Я останусь с вами. Но вы должны дать мне три дня, прежде чем я уведу вас отсюда, прежде чем мы снова примемся за наше мрачное дело. Все вы отлично знаете, что я должен исполнить священный долг. Мою Лору похитил дьявол в образе человека, и я не успокоюсь до тех пор, пока не вырву ее из когтей похитителя!

— Что же ты намерен делать? — печально спросил Зигрист. — От одного твоего слова не падет ведь крепостная стена, как некогда рушились стены Иерихонские. А если бы даже такое чудо свершилось, то каким образом разыщешь ты Лору в суматохе, царящей в осажденном городе, как ты найдешь место, куда Батьяни спрятал свою жену?

— Я сумею найти ее, — твердым голосом произнес Лейхтвейс. — Будь покоен, Зигрист, я найду ее. Не знаю, жива ли она или мертва, но если мне не суждено застать ее в живых, по крайней мере отомщу извергу, который отнял ее у меня.

Даже разбойники вздрогнули, так ужасен был Лейхтвейс в эту минуту.

— Значит, ты намерен проникнуть в крепость?

— Конечно, сегодня же вечером.

— Но это совершенно невозможно! — воскликнул Отто. — Не говоря уже о том, что перелезть через стену никак нельзя, здесь по приказанию короля никого не пропускают за сторожевую цепь армии. Каким образом думаешь ты справиться с этим двойным препятствием?

— Этого я пока еще и сам не знаю, — ответил Лейхтвейс, — знаю только, что я должен проникнуть в крепость и что я это сделаю.

— Не можем ли мы помочь тебе? — спросил Бруно. — Располагай нами, в особенности мною. В моем лице ты видишь человека, которому жизнь, быть может, еще менее дорога, чем тебе.

— Благодарю тебя, дорогой мой, — участливо ответил Лейхтвейс, понимая, почему именно Бруно не дорожит жизнью, — но мне людской помощи не нужно. Мне нужна помощь Господа Бога, и да смилуется Он надо мной и над Лорой.

Вдруг Рорбек торопливо махнул рукой, давая своим товарищам знак замолчать. По дороге, ведущей на холм, медленно шли два генерала. Едва только Лейхтвейс взглянул на приближавшихся, как воскликнул:

— Король идет! Он не должен видеть нас здесь. Скроемся поскорее за теми кустами, пока он пройдет мимо.

Лейхтвейс и его друзья тотчас же скрылись за кустами и там прилегли на землю.

Король медленно поднялся на вершину холма. С ним шел генерал Цитен. Оба они остановились недалеко от того места, где лежали разбойники, и король начал рассматривать через подзорную трубу неприятельские укрепления.

— Все это ни к чему, — вдруг резко произнес он, опуская трубу и обращаясь к генералу Цитену. — Я не могу принять никакого решения, не зная численности неприятельской армии, скрывающейся в крепости. Надо, чтобы кто-то отправился туда. Но у меня нет хороших шпионов. Мои офицеры — между ними есть такие, которые были бы способны узнать то, что нужно, — не соглашаются нести службу шпионов. Оно и немудрено. Занятие позорное и крайне опасное. Но тем не менее сведения мне нужны.

— Ваше величество, — возразил Цитен, — не попытаться ли нам пойти на приступ? Быть может, достаточно будет одного сильного натиска?

— Чтобы разбить себе череп о крепостные стены? — прервал его король. — Приступом ничего не добьемся. Вы старый рубака и все рветесь биться врукопашную. Это хорошо в открытом поле, лицом к лицу с врагом. Но когда неприятель скрывается за стенами укрепленного города, то следует действовать осторожно. Между тем времени у нас немного. Мне сообщили, что из Вены сюда идет многочисленная австрийская армия под командой генерала Дауна. Меня хотят поставить между двух огней, а потому я должен знать, много ли войска в Праге и следует ли его опасаться.

— Так и быть, ваше величество, — воскликнул генерал, — пошлите меня в Прагу! Ради моего короля я готов превратиться в шпиона.

— Нет, вы слишком мне дороги, — усмехнулся король, — вы мне нужны и без того. Но мне нужен отважный человек, которому сам черт не брат. А где я найду такого?

— Пошлите меня, ваше величество! — раздался низкий грудной голос.

Король и Цитен в изумлении оглянулись. Они увидели, как из кустов вышел высокого роста красивый мужчина. Король осмотрел его с головы до ног и резко спросил:

— Ты слышал все, что я здесь говорил?

— Так точно, ваше величество.

— Знаешь ли ты, что за это можешь поплатиться жизнью? Кто подслушивает беседу, которая его не касается, должен быть наказан. Ты подслушал мои планы и можешь выдать их.

— Подлец тот, кто предает своего короля.

— Ты как будто знаком мне, — произнес король. — Твое отважное лицо, твои ясные глаза — я ведь все это уже видел. Ах да, помню, ты…

— Я тот, которого ваше величество удостоил этого подарка! — воскликнул Лейхтвейс, вынимая золотые часы, подаренные ему королем. — Если вашему величеству угодно будет вспомнить, вы разрешили мне обратиться к вам с просьбой. Я и хочу воспользоваться теперь этим.

— Да, да! Совершенно верно! Знаете, генерал, он говорит правду. Этот человек — разбойник, браконьер, но тем не менее он молодец. Он спас меня от шайки кроатов. Сравнение для вас, генерал, не лестное, но должен сказать, что это такой же человек, как и вы: он смело идет на всякую опасность. Кажется, тебя зовут Лейхтвейсом?

— Так точно, ваше величество.

— Значит, у тебя есть просьба ко мне? Что же, говори. Король должен исполнить данное обещание. Я готов исполнить твою просьбу, в чем бы она ни заключалась.

— Если так, ваше величество, то умоляю вас, пошлите меня шпионом в Прагу.

С этими словами Лейхтвейс опустился перед королем на колени. В первый раз в жизни он становился на колени, высказывая просьбу.

Король, по-видимому, был сильно озадачен. Он тяжело опирался на костыль, а другой рукой стряхнул крошки табака с отворота мундира.

— Встань, Лейхтвейс, — решительно произнес он. — Я принимаю твое предложение, и ты будешь моим шпионом. Но это не будет исполнение предоставленной тебе просьбы. Напротив, этим ты снова окажешь мне огромную услугу. Мне думается, ты человек подходящий. Кто привык бродить по лесам, кто постоянно готов встретить опасность, кто приучил себя видеть в темноте, кто умеет ходить, не поднимая шума, кто вынослив, кто упорен и ловок — тот несомненно будет отличным шпионом. Все эти качества соединяются в тебе, Лейхтвейс.

— Благодарю вас, ваше величество! — радостно воскликнул Лейхтвейс, и в первый раз после исчезновения Лоры бледные щеки его зарделись. — Вы осчастливили меня!

— Но знаешь ли ты, что за шпионство ты рискуешь поплатиться жизнью? Виселица высока, веревка крепка, и австрийцы шутить не станут, если поймают тебя.

— Ваше величество, — спокойно возразил разбойник, — я давно уже заслужил виселицу своими деяниями, а если меня теперь и повесят, то я буду утешаться тем, что умираю за своего короля.

— Хорошо. Когда же ты намерен отправиться в путь?

— Как можно скорее. Сегодня же ночью.

— Нужен ли тебе для этого какой-нибудь наряд?

— Это я все устрою сам, ваше величество. Дело только в том, что в настоящее время у меня нет денег, а в Праге они мне могут понадобиться.

— Возьми мой кошелек, в нем много золотых. Австрийцы меня ненавидят, но золотые монеты с моим изображением примут.

Лейхтвейс взял из рук короля шелковый кошелек, наполненный золотыми монетами, и сказал:

— Ваше величество, я в свое время верну вам все деньги, которые мне теперь предстоит израсходовать.

— Честный ты разбойник! — воскликнул король. — Как вам это нравится, Цитен? Разбойник, который обещает вернуть золото! Ведь это редкое явление.

— Ваше величество, — гордо произнес Лейхтвейс, — я враг тех, кого презираю, вас же я уважаю и почитаю.

— Значит, дело будет сделано? — сказал король. — Так как ты подслушал мою беседу с генералом Цитеном, то уже знаешь, что мне нужно и какие сведения мне требуются. Я хочу быть осведомлен относительно численности неприятельской армии в Праге и хочу знать, кто в настоящее время ею командует. Если тебе удастся раздобыть мне эти сведения, то будь уверен в моей милости. А теперь прощай. Если тебе понадобится еще что-либо, то обратись к генералу Цитену, он все устроит. Но никому ни слова: никто, кроме нас троих, не должен знать о возложенном на тебя поручении. До свидания.

Король слегка приподнял свою маленькую треуголку и ушел вместе с генералом.

Когда они удалились, разбойники вышли из-за кустов и обступили своего начальника. Лейхтвейс еще более вырос в их глазах, так как удостоился поручения от короля.

— Итак, прощайте, друзья мои, — произнес Лейхтвейс, пожимая руки своих товарищей, — теперь оставьте меня, так как я должен наедине обдумать, каким образом мне проникнуть в Прагу. Надо придумать что-нибудь очень хитрое; австрийцы не дремлют, и обмануть их нелегко. Но я уповаю на Бога, который Сам дал мне знамение. Недаром же королю именно теперь понадобился шпион, и, благодаря этому, я не только пройду за сторожевую линию прусской армии, но и проникну в крепость. Простимся, друзья мои. Быть может, мы больше никогда не увидимся. Если это случится, не поминайте лихом. Но мне думается, что мы расстаемся не навсегда, что Господь снова соединит нас. Если я вернусь, то вернусь не один, а с Лорой, или вы больше никогда не увидите меня.

Лейхтвейс по очереди обнял и расцеловал своих товарищей. Разбойники плакали, да и у Лейхтвейса навернулись слезы на глаза, но он поборол свое волнение. Простившись с Зигристом, он вынул из потайного кармана на груди кожаный бумажник с кипой банковских билетов.

— Вот это ваши деньги, Зигрист, — сказал он, передавая своему товарищу бумажник. — Если я больше не вернусь, разделите их между собой. Их не слишком много, но все же на каждого из вас хватит на поездку в Америку и на первое время спокойной жизни в чужой стране. А теперь прощайте. Будем надеяться, что мы расстаемся не навсегда и что мы снова увидимся.

Разбойники уныло разбрелись, а Лейхтвейс остался один на вершине холма. Долго стоял он там и смотрел на дома и башни осажденного города, как бы пытаясь увидеть свою дорогую жену и найти утраченное счастье.

Глава 60 НЕУДАВШИЙСЯ ПИРОГ[править]

Казалось, назначение графа Сандора Батьяни комендантом крепости было весьма удачно. Батьяни немедленно принялся за исполнение своей трудной задачи. Он был негодяй в душе, но нельзя отрицать, что вместе с тем он был весьма энергичен и обладал в известной мере теми качествами, которые необходимы для столь ответственной должности. Он поселился в древнем Градшине, прежнем королевском замке, возвышающемся на высоком холме на берегу реки Влтавы. Отсюда он распоряжался судьбой крепости и руководил делами.

Солдаты и офицеры, а вместе с ними и население города скоро почувствовали перемену и прилив новой энергии в деле обороны города. Днем и ночью производились работы по ремонту поврежденных прусскими ядрами крепостных стен; возводились новые укрепления и воздвигались новые валы, причем особое внимание обращалось на то, чтобы не дать врагу возможности произвести нападение со стороны реки. Вдоль берегов Влтавы установили орудия, у которых днем и ночью дежурил полный состав прислуги, так что неприятель не мог перейти через реку.

Особое внимание Батьяни обратил на снабжение города необходимыми припасами. Он не мог надеяться, что в ближайшем будущем получит новые запасы провианта, так как прусская армия железным кольцом окружала Прагу и отрезала всякое сообщение. Поэтому Батьяни ввел разумную экономию в расходовании запасов. Он распорядился соорудить большие амбары, в которых были помещены все наличные запасы; каждый житель города был обязан доставить, соразмерно своему состоянию, известную долю припасов. Накопленные таким образом запасы служили предотвращением голода и снабжали более бедную часть населения пищей. Правда, выдаваемые ежедневно порции были весьма скудны и конца этому пока не предвиделось, но волей-неволей приходилось отказываться от сытных обедов и трапез, причем Батьяни запретил даже более состоятельным жителям потребление лишней пищи.

Кроме того, всех жителей привлекли к работам по укреплению города, причем богатым людям было строго запрещено предлагать заместителей. Батьяни с неукоснительной строгостью следил за тем, чтобы все жители города без исключения оказывали посильное содействие в деле обороны крепости. В первое время строгость Батьяни возбудила недовольство, так как состоятельные люди никак не хотели мириться с тем, что им приходится работать с лопатой в руке. Многие пытались уклониться от этих новых обязанностей, но Батьяни не долго думая распорядился привлечь их силой к исполнению долга и приставил к ленивым и недовольным солдат с заряженными ружьями. Таким образом недовольные вынуждены были покориться.

Благодаря приказу о привлечении состоятельных жителей к работе, Батьяни стяжал себе симпатии у простого народа. В те времена справедливости было еще меньше, чем теперь, и бедняки так же, как и теперь, несли на своих плечах все тяготы жизни; поэтому они возликовали, когда убедились, что новый комендант не щадит богатых тунеядцев. Батьяни сделался кумиром толпы, и его называли героем.

Аделина в душе была весьма довольна своим выбором и даже не скрывала этого от Батьяни. Он замечал это по ее взглядам и рукопожатиям.

Это признание его заслуг ободрило графа Батьяни еще больше, и он твердо решил ни в коем случае не впускать неприятеля в Прагу. Даже по ночам он не знал покоя. Закутавшись в широкий плащ, он проходил по улицам, воочию убеждаясь в том, как подвигаются работы, как при свете факелов воздвигались новые укрепления, ремонтировались стены и как солдаты ревностно исполняли свой долг.

Как-то раз ночью Батьяни снова вышел в ночной обход. Он шел не один, а с красивым юношей, длинные черные кудри которого широкой волной спадали на плечи. Юноша этот был не кто иной, как Аделина Барберини. Она нарядилась в мужской костюм, чтобы свободнее чувствовать себя в толпе. Серый плащ, правый конец которого она закинула через плечо, красивыми складками охватывал ее дивный стан. На левом боку она носила на короткой золотой цепочке маленький кинжал в кожаных ножнах; кроме того, она была при шпаге, а в кармане имела пистолет.

Никто не обращал внимания на то, что мнимый юноша был так хорошо вооружен. В то время в Праге все жители были вооружены и даже женщины носили маленькие кинжалы. Говорили, что наиболее именитые гражданки Праги в одну из первых ночей осады собрались в соборе и торжественно поклялись скорее покончить с собою, чем отдаться в руки пруссаков, которые слыли ужасными варварами. Никто не узнавал Батьяни и Аделину, когда они шли вдоль стен, осматривая работы по возведению укреплений.

Наконец они дошли до крайнего наружного укрепления, где была расположена маленькая сторожевая башня. Отсюда можно было свободно наблюдать за передвижениями отрядов прусской армии. Правда, подзорные трубы того времени были еще весьма несовершенны, но неприятель стоял очень близко, и днем всегда можно было видеть, что делается у пруссаков. На подобных передовых укреплениях всегда дежурили лучшие офицеры и солдаты, а в сторожевой башне постоянно находились два офицера, следившие за каждым шагом неприятеля, записывая свои наблюдения.

Башня была величиной с маленькую комнату; в ней стоял только стол, сплошь покрытый картами и планами, походная кровать, скамейка и два стула. Дело было в мае, и потому печь, казалось бы, не была нужна. Но в том году зима сильно затянулась и офицеры в сторожевой башне замерзали бы, если бы в маленькой железной печи не поддерживался постоянно огонь.

Батьяни и Аделина вошли в башню и назвали себя. Батьяни тотчас же углубился в изучение составленных в течение дня карт, а Аделина с одним из молодых офицеров подошла к окну и выглянула туда, где вдали виднелись сторожевые костры пруссаков. Вдруг размышления графа Батьяни были прерваны возгласом Аделины.

— Скорей сюда, граф, — позвала она его. — Смотрите, там какие-то подозрительные огоньки блуждают по полю, совсем близко от стен крепости, на расстоянии не более ружейного выстрела. Во всяком случае из пушек можно их достать. Несомненно, это неприятельский отряд.

Батьяни подскочил к окну. Он посмотрел в подзорную трубу, а потом обратился к Аделине и офицерам:

— Это обозная телега пруссаков, — сказал он. — Я не понимаю, как они рискуют так близко подходить к крепостной ограде. Недурно было бы отобрать у них эту телегу, тем более, что на ней, вероятно, перевозится порох или провиант. То и другое нам пригодится.

— Что ж, не теряйте времени! — воскликнула Аделина. — Поедем все вместе! Станем во главе маленького отряда и вступим в бой.

— Как? Неужели вы намерены тоже принять участие? — шепотом спросил Батьяни. — Разве вам не страшна опасность?

— Пустяки! Не всякая пуля попадает в цель. А если действительно со мной случится беда, то я умру за свою государыню.

— Прославиться в данном случае будет трудно, — с улыбкой заметил Батьяни. — Теперь я уже ясно вижу, что это именно обозная телега, нагруженная бочками.

— Это безразлично, — возразила Аделина, по-видимому, с нетерпением ожидавшая приключения, — лучше мы сами испечем хлеб из этой муки, чем оставим ее неприятелю.

Батьяни вместе с отважной женщиной вышел из башни, приказав офицерам немедленно спешить на помощь, если бы они заметили, что им грозит серьезная опасность.

Спустя несколько минут Батьяни и Аделина во главе тридцати драгун выехали из крепостных ворот в поле. Они скакали быстро и вскоре приблизились к телеге. Несмотря на царившую тьму, они разглядели прусские мундиры. Телега ехала под конвоем: четверо сидели на лошадях, запряженных в телегу, а двое, по-видимому, офицеры, ехали сзади. Пруссаки почему-то не торопились и совершенно не смущались близостью крепостных стен и пушек. По всей вероятности, они надеялись, что австрийские часовые не слишком-то бдительны. К тому же довольно большая телега, нагруженная бочками с мукой, была повреждена и не могла двигаться быстрее.

— Вперед, — приказал Батьяни своим драгунам, — рубите всех, кто попадется под руку!

Драгуны помчались по полю с быстротой ветра. Не прошло и трех минут, как австрийцы подскакали так близко, что могли уже рассмотреть лица конвойных пруссаков.

— Не стрелять! — крикнул Батьяни. — Иначе мы поднимем на ноги весь прусский лагерь. Нас много, мы и без стрельбы разделаемся с этими нахалами. Черт возьми, они обратились в бегство!

— Но телега достанется нам! — радостно воскликнула Аделина. — Они бросили ее.

Так и случилось. Едва только пруссаки увидели скачущих на них австрийцев, как немедленно бросились врассыпную; они моментально перерезали постромки и ускакали. Все это вышло так естественно, что Батьяни ничего не заподозрил. Не будь он увлечен преследованием, то, несомненно, обратил бы внимание на то, что бегство совершилось что-то уж очень поспешно, что постромки оборвались как бы сами собою и что прусские ломовые лошади понеслись с быстротою лучших скакунов, так что пруссаки успели ускакать довольно далеко, прежде чем австрийцы успели броситься за ними вдогонку.

Батьяни снова приказал избегать лишнего шума и не стрелять.

— Довольно и того, — обратился он к Аделине, — что мы захватили провиант, он нам нужнее, чем прусские трупы. Пусть бегут. Вы же, драгуны, немедленно запрягите шесть лошадей в телегу и поторопитесь вернуться в город, прежде чем в прусском лагере подымут тревогу.

Несколько драгун спешились, кое-как связали разрезанные постромки и запрягли лошадей. Затем отряд двинулся в обратный путь. Австрийцам досталось двенадцать бочек. Еще по дороге в город Батьяни приказал разбить крышку бочки, лежавшей сверху. Оттуда поднялось облако белой пыли. Батьяни решил, что в самом деле захватил двенадцать бочек хорошей муки, в которой осажденные давно уже ощущали недостаток. Батьяни и Аделина остались очень довольны своей удачной вылазкой.

Когда телега проезжала по улицам города и весть об отважном подвиге коменданта распространилась, народ повсюду встречал его радостными криками и чуть не отнес его на руках до самого Градшина. За телегой шла густая толпа народу. Батьяни распорядился поместить бочки с мукой в Градшине, в подвалах которого хранились запасы провианта. Однако из-за позднего времени нельзя было тотчас же скатить бочки в подвал, и Батьяни приказал оставить их пока на улице. Он распростился с толпой и ушел к себе.

Аделина удалилась еще раньше.

Вскоре в окнах Градшина погас свет, что служило признаком, что комендант крепости лег спать.


Свет виднелся только в сторожевом помещении древнего замка, где находилось около сорока солдат. Бочки с мукой лежали позади этого помещения. Солдаты играли в карты, курили и болтали, чтобы убить время. Сторожевая служба нелегка, в особенности в военное время, когда солдаты постоянно должны быть готовы к нападению. Несущим сторожевую службу не разрешалось даже прилечь, хотя бы на короткое время. Возвращаясь с постов, продрогшие от холода солдаты садились возле раскаленной печи или за деревянный стол и развлекались игрой в карты или беседой, чтобы не заснуть.

В особой комнате помещался дежурный офицер, который в душе тоже проклинал свою трудную службу; но ему сравнительно было легко переносить ее, так как в его распоряжении имелся мягкий диван.

В эту ночь дежурил очень молодой офицер, всего несколько месяцев назад вышедший из юнкерского училища и получивший повышение только благодаря военным действиям. На верхней губе его едва пробивались светлые усики, и он походил скорее на мальчика, чем на мужчину. Альфреда фон Бенсберга — так звали молодого офицера — злой рок привел в Прагу незадолго до поражения австрийцев. Раньше он стоял со своим полком в Вене, где проживала его семья. Приказ отправиться в Прагу пришел совсем неожиданно, и теперь Бенсбергу приходилось переносить все невзгоды осады. Юноша, избалованный заботливой матерью, привыкший к деликатесам венской кухни, очень был недоволен слишком маленькими рационами.

В последнее время мясо выдавали лишь два раза в неделю, а в остальные дни приходилось ограничиваться хлебом и какой-то подозрительной бурдой, именуемой супом; молодому офицеру никак не удавалось установить, из чего собственно приготовлен этот суп бурого цвета с плавающими в нем горошинами и зернами чечевицы. В Праге даже за деньги ничего нельзя было достать, а в последнее время мясники резали уже лошадей и собак, за неимением быков. К счастью, хоть в табаке не ощущалось недостатка, и курить можно было сколько угодно.

Офицер, глубоко задумавшись, лежал на диване, выпуская голубые струйки дыма. Вдруг в комнату вошел молодой, довольно красивый солдат, денщик Бенсберга, с слишком пышными для солдатской прически кудрями.

— Чего тебе, Иосиф? — спросил Бенсберг. — У тебя рожа такая хитрая, точно ты у какой-нибудь знакомой кухарки раздобыл вкусное жаркое. Но подобные лакомства нынче здесь в диковинку, так что вряд ли мое предположение оправдается. Черт возьми, я есть хочу, Иосиф! Нет никакой возможности питаться одним хлебом и бурдой!

— Ваше благородие, — шепнул Иосиф, приближаясь к офицеру, — жаркого я достать не могу, но сумею приготовить для вас нечто другое, тоже очень вкусное, но для этого мне необходимо ваше особое разрешение, иначе я ничего не смогу сделать.

— Если речь идет о вкусной еде, то даю тебе какое угодно разрешение, — ответил офицер. — Но в чем же, собственно, дело? Чем ты хочешь обрадовать меня?

— Пирогом с яйцами, ваше благородие.

Бенсберг вскочил с дивана и шутливо погрозил своему денщику.

— Послушай, Иосиф, если ты еще раз произнесешь слово пирог и не доставишь его мне через четверть часа, то я посажу тебя на неделю под арест.

— Я достану его, — осклабился денщик. — Самое главное — мука у нас под рукой.

— Откуда у тебя мука? — изумился Бенсберг.

— У меня ее столько, что я мог бы угостить всю Прагу пирогом. Там, у стены, лежит дюжина больших бочек, и все они полным полны мукой. Четыре яйца я вчера нашел в конюшне, где недаром кудахтали куры, а сахар у вас найдется. Поэтому разрешите мне вскрыть одну из этих бочек, и я ручаюсь, что через полчаса принесу вам вкусный пирог с яйцами.

— Знаешь, Иосиф, — сказал молодой офицер и хлопнул своего денщика по плечу, — если ты ухитришься в осажденном городе, где уже начинает свирепствовать голод, приготовить пирог с яйцами, я назову тебя героем.

— Только разрешите, ваше благородие, открыть одну из бочек и взять из нее необходимое количество муки.


Бенсберг задумался. Он был слишком честен, чтобы разрешить кражу хотя бы ничтожного количества муки, но искушение полакомиться вкусным пирогом было уж слишком велико. Он решил осведомиться, будет ли кража муки большим или незначительным грехом, и потому спросил денщика:

— Кому принадлежат бочки с мукой?

— Дело в том, — ответил Иосиф, — что сегодня ночью комендант с несколькими драгунами сделал маленькую вылазку и отбил обозную телегу с мукой у пруссаков. Он распорядился свалить их пока здесь, чтобы завтра скатить в подвалы Градшина, где находится остальной провиант. Жаль не воспользоваться удобным случаем, который вряд ли может представиться в другой раз. Имейте в виду, что положение крепости еще значительно ухудшится. Сегодня я проходил мимо маленького дома на главной улице и слышал плач и рыдания, точно там покойник. Я спросил, в чем дело, и какая-то молодая девушка со слезами на глазах ответила мне: «Мы собираемся зарезать нашу собачонку, так как есть нам больше нечего. А я так люблю эту собачку, что не проглочу ни одного кусочка». Но это еще не все, ваше благородие. В предместьях бедняки уже охотятся за крысами. Скоро в городе и крыс не останется, не говоря уж о лошадях, которые и без того давно уж идут на бифштексы и окорока.

Пока денщик произносил свою весьма убедительную речь, Бенсберг в раздумье ходил взад и вперед по комнате.

— Мне думается, грех будет не слишком велик, — сказал он наконец. — Надо приберечь маленький запас муки. Я тоже опасаюсь, что осада затянется и тогда придется голодать. Что ж, Иосиф, ступай, вскрой одну из бочек и захвати в свой мешок как можно больше муки.

Иосиф кивнул головой, оставшись весьма доволен, что ему удалось убедить своего господина. На пороге он обернулся, почесал затылок и хитро ухмыльнулся.

— А если это даже и грех, ваше благородие, — сказал он, — то мы потом облегчим совесть на исповеди. А пока хоть наедимся досыта пирога.

С этими словами он ушел. Весело посвистывая, начал он возиться в сторожевом помещении, где шумели его товарищи. Он взял мешок и топор для рубки дров и незаметно вышел. На улице было темно. Лишь на углу тускло горел фонарь, только усиливавший окружающую темноту. Большие бочки, отнятые у пруссаков, стояли шеренгой. Иосиф подошел к первой из них, осторожно оглянулся, не наблюдает ли кто-нибудь за ним, и начал снимать крышку. Крышка отскочила поразительно легко: Иосифу пришлось вытащить всего два гвоздя. У Иосифа слюнки потекли при мысли о вкусном пироге, который он испечет, так как малый нисколько не сомневался, что ему тоже достанется порядочный кусок. Он быстро схватился обеими руками за крышку и поднял ее.

В то же мгновение он в ужасе отскочил, побледнев как смерть, затем страшно вскрикнул и хотел снова захлопнуть крышку.

— Дьявол! Сущий дьявол, — простонал он, — за грехом тотчас последовало и наказание. В этой бочке сидит сам Сатана. Он хочет меня поймать.

Так оно и казалось на самом деле. Из бочки с поразительной ловкостью выскочил стройный мужчина с большими усами и, прежде чем перепуганный насмерть Иосиф успел добежать до двери сторожевого помещения, схватил несчастного за шиворот и повалил его на землю. В тот же момент он придушил его коленом, скрутил свой платок жгутом и всунул его в рот несчастному Иосифу, так и не успевшему крикнуть о помощи. Затем незнакомец вынул из кармана крепкий шпагат и связал Иосифа по рукам и по ногам.

Все это свершилось менее чем в одну минуту, из сторожевого помещения доносился хохот и говор солдат, спокойно продолжавших играть в карты. Незнакомец с черными усами взвалил Иосифа себе на плечи и понес его к открытой бочке. Несчастному казалось, что настал его последний час. Он понял намерение незнакомца, который поднял его и затем опустил в ту самую бочку, где незадолго до этого сидел сам. Затем, приладив крышку, он прибил ее гвоздями. К счастью для Иосифа, в крышке имелось несколько отверстий, так что задохнуться он не мог. Тем не менее положение его было весьма печально: вместо того чтобы насладиться вкусным пирогом, он очутился в бочке, чтобы оставаться в ней, по-видимому, довольно долгое время.

— Бедняга, — пробормотал незнакомец, столь жестоко обошедшийся с Иосифом, — мне жаль тебя. Но делать нечего, я не могу поступить иначе. Вреда я тебе нанести не хочу, но не могу и пощадить тебя, так как меня привело в Прагу слишком серьезное дело. Итак, теперь я в самом центре неприятельской крепости. Мало того, я в доме самого коменданта. Теперь надо действовать решительно, иначе не удастся достигнуть моей двойной цели, из-за которой я явился сюда. Я разыщу мою дорогую Лору и исполню обещание, данное королю. Я докажу ему, что он доверился человеку, вполне достойному этой чести.

Вышедшая на мгновение из-за туч луна осветила фигуру незнакомца: это был разбойник Лейхтвейс. Вся комедия захвата обозной телеги была нарочно устроена им, чтобы проникнуть в Прагу. Сговорившись с генералом Цитеном, Лейхтвейс распорядился нагрузить на обозную телегу двенадцать бочек, из которых одиннадцать действительно были наполнены мукой. В двенадцатую бочку сел он сам. Шесть цитенских гусар нарочно подошли с телегой совсем близко к крепостной ограде, чтобы австрийцы вообразили, будто они везут муку. Как известно, австрийцы из сторожевой башни увидели телегу, Батьяни с драгунами сделал вылазку и отбил у пруссаков муку. Гусарам только этого и нужно было. Они даже не пытались оказать сопротивление, а тотчас же ускакали, бросив телегу с бочками на произвол судьбы.

Таким образом, Батьяни, ничего не подозревая, сам лично ввез Лейхтвейса в крепость под шумное ликование толпы и даже устроил его почти в собственном доме. Правда, Лейхтвейс пока еще не знал, что Батьяни комендант крепости; сидя в бочке, он не мог узнать голоса своего смертельного врага. Пожалуй, это было к лучшему, так как иначе Лейхтвейс, зная, что в двух шагах от него находится похититель его жены, от ярости и гнева мог совершить какую-нибудь неосторожность.

Итак, пока план Лейхтвейса увенчался успехом: он ухитрился проникнуть в осажденную крепость, да еще и в самый Градшин, все выходы которого охранялись часовыми. Лейхтвейс предусмотрительно нарядился в костюм, который делал его неузнаваемым. Он был в форме, снятой с убитого австрийского офицера. Благодаря этому появление его в Градшине, где днем и ночью сновали офицеры и солдаты, не должно было обратить на себя внимания.

Оставив несчастного Иосифа в бочке, Лейхтвейс осторожно вошел в прихожую. При слабом свете маленького фонаря он увидел напротив сторожевого помещения лестницу и решил подняться по ней. Сидя в бочке, он слышал, что находится в Градшине и что в этом замке живет комендант крепости. Лейхтвейс тотчас же сообразил, что в комнатах замка должны храниться бумаги и документы с интересующими прусского короля данными. Поэтому он решил попытаться захватить их.

Неслышными шагами поднялся он по лестнице на первый этаж.

Оттуда, пройдя широкую террасу, он попал на большую мраморную лестницу и недолго думая решил подняться по ней. Пройдя несколько ступеней, он очутился перед дверью. Осторожно толкнув дверь, Лейхтвейс вошел в какую-то темную комнату. Чтобы не наткнуться на мебель и не произвести шума, пришлось достать маленький карманный фонарь и зажечь его. Свет фонаря упал на большой изящный письменный стол, перед которым стояло широкое кресло. Стол был сплошь покрыт бумагами, картами и планами. По-видимому, незадолго до появления разбойника за этим столом кто-то занимался и не прибрал бумаг, уйдя из комнаты.

И действительно: Лейхтвейс был в рабочем кабинете коменданта Праги. За час до этого Батьяни сидел за этим столом, изучая планы укреплений города и передвижений войск, которые предполагалось произвести в ближайшие дни. Лейхтвейс окинул бумаги быстрым взглядом. Хотя он и не был ни офицером, ни полководцем, но все-таки сразу сообразил, что все эти документы будут иметь огромное значение, оказавшись в руках прусского короля. Поэтому, схватив сколько мог бумаг, он только что хотел положить их в карман, как вдруг остановился точно вкопанный и уронил бумаги.

Он услышал ужасный крик. От этого крика кровь застыла в его жилах, волосы встали дыбом, и сердце перестало биться. Он узнал голос своей дорогой жены, своей Лоры.

Глава 61 НЕ ПОЖЕЛАЙ ЖЕНЫ БЛИЖНЕГО СВОЕГО![править]

Лейхтвейс зашатался и невольно схватился за спинку кресла. Он чуть не лишился чувств. Горячо любимая жена его, для освобождения которой он подверг себя ужасной опасности, находилась с ним под одной кровлей, тут же в Градшине, быть может, в одной из следующих комнат. Несомненно, ей грозила опасность.

Лейхтвейс забыл о самом себе, забыл всякую осторожность и осмотрительность, забыл, что поспешностью может погубить себя и все дело, из-за которого явился сюда, забыл даже о важных документах, которые хотел присвоить. Он помнил и знал только одно: надо найти Лору, освободить ее и бежать или умереть вместе с нею. Он выхватил кинжал. За поясом его были два пистолета, но в данную минуту он надеялся больше на кинжал.

Он бросился к двери и распахнул ее. Лейхтвейс забыл всякое благоразумие: он стремился только к тому, чтобы освободить Лору. Он не думал о препятствиях и сопротивлении, которые могли быть ему оказаны.

Следующие две комнаты тоже были пусты и погружены во мрак, зато в третьей — маленьком кабинете — виднелся свет. Лейхтвейс ясно слышал голос Лоры. Кроме того, он расслышал мужской голос — голос графа Батьяни. Лейхтвейс, с трудом сдерживая себя, подкрался к самой двери и стал слушать. Он хотел сначала узнать, что случилось. Он ясно расслышал, как Лора воскликнула:

— Вы доставили меня сегодня ночью сюда в Градшин, и я отлично понимаю, какую гнусную цель вы преследуете. Я слабая женщина и не могу оказать вам сопротивления. Но клянусь всемогущим Богом, который в эту минуту видит нас обоих, что не переживу своего позора. Вы похитили меня у моего мужа, вы отняли жену у ближнего вашего, забыв Божью заповедь. Если у вас есть сердце, если у вас есть хоть искра чести, вы не посмеете оскорбить меня. Неужели вам доставит удовольствие обесчестить женщину, которая питает к вам только презрение и отвращение, для которой ваши ласки равносильны смерти? Я сумею умереть, граф Батьяни. Вы не уследите за мной, вы не можете помешать мне наложить на себя руки и уйти туда, где нет ни злобы, ни зависти. У меня, правда, нет оружия, но я откажусь от пищи, я разобью себе голову об стену, я задушу себя куском материи моей одежды. Вас же, граф Батьяни, постигнет Божья кара. Лейхтвейс, мой горячо любимый муж, сумеет разыскать вас. Он найдет вас, хотя бы через много лет, и, поверьте, не останется в долгу. А если бы даже Лейхтвейсу не удалось отомстить вам, то на Небе есть Господь, от суда которого не уйдет ни один злодей. Когда тело мое истлеет и останется лишь прах от всего того, что побуждает вас совершить гнусное злодейство, вас поразит небесное наказание, и сразит именно тогда, когда вы менее всего будете ожидать этого.

Граф Батьяни насмешливо улыбнулся в ответ на угрозы несчастной женщины.

— Все это пустые слова, Лора фон Берген, — произнес он, — угрозами тебе не запугать меня и мольбой не разжалобить. Мщения твоего мужа я не боюсь, так как Лейхтвейса нет более в живых. Когда я увозил тебя с поля сражения, то собственными глазами видел, как он упал, а пушки и зарядные ящики нашей артиллерии проехали по нему. Он, несомненно, раздавлен и изувечен. Что же касается возмездия с того света, то мне нет до него дела. Я хочу пользоваться жизнью, а там пусть будет, что будет. Но помимо всего этого у меня на тебя имеются священные права, Лора фон Берген. Ты обвенчана со мной и бежала от меня в брачную ночь. Ты жена моя. Не я тебя похитил, а похитил тебя у меня Лейхтвейс, этот презренный негодяй и разбойник.

— Он не мог похитить того, что вам никогда не принадлежало, — прервала графа Лора, — мое сердце билось только для Лейхтвейса и ни для кого более.

— Ты еще кичишься этим, изменница? — крикнул Батьяни, ударив кулаком по столу, — Лора фон Берген, как низко ты пала! Ты даже недостойна моей любви, но я готов простить тебя. Да, я прощу и забуду все, если ты добровольно отдашься мне и согласишься отныне быть моей. Выбирай сама. Отдайся мне, и завтра ты поселишься в лучшем доме Праги, я предоставлю тебе все, чего ты только пожелаешь, несмотря на осадное положение, в котором мы находимся. Я удалил на сегодняшнюю ночь стражу из моих помещений, и нам никто не помешает. Пойдем, Лора, со мной! Предадимся радостям любви! Утоли мою жажду ласк. Брачное ложе нас ждет. Лора, красавица моя! Забудь презренного негодяя, из-за которого ты некогда бросила меня. Отдайся мне, а я, граф Сандор Батьяни, за каждую твою ласку, за каждый твой поцелуй вознагражу тебя по-царски.

Лора молчала. В комнате воцарилась тишина. У Лейхтвейса захватило дух. Почему же Лора не отвечает негодяю? Почему она не отталкивает его?

— А если ты не примешь моего предложения, — хриплым от волнения голосом снова заговорил Батьяни, — я скажу, что тебя ждет. Ты все же будешь моей, сегодня же. Я силою возьму тебя, и когда удовлетворю свою страсть, когда буду насыщен твоим телом, тогда я выгоню тебя отсюда и прикажу высечь, как прусскую шпионку, пока ты не захлебнешься в собственной крови. Я думаю, выбор нетруден. Итак, решайся. Говори скорее. Время дорого.

— Я уже решила, — спокойно, почти высокомерно, произнесла Лора. — Я скорее соглашусь принять удары вашего бича, чем ваши поцелуи. Скорее я пойду за палачом на плаху, чем за вами. Вы можете обесчестить меня, но заставить вас любить не можете. Вы можете совершить преступление, но заставить меня изменить Лейхтвейсу не можете. Я принадлежу ему всей душой и буду принадлежать ему до последнего вздоха.

Батьяни дико вскрикнул. Лейхтвейс услышал, как он подскочил к беззащитной Лоре и как в комнате рядом завязалась немая, ожесточенная борьба. Лора отчаянно защищала свою честь. Она не кричала о помощи, отлично зная, что негодяй, во власти которого она находилась, избрал для своего гнусного намерения самую отдаленную комнату, откуда никто не мог бы услышать ее стонов и криков. Она лишь тяжело, мучительно дышала, отбиваясь от своего врага.

Для Лейхтвейса настало время действовать. Он толкнул дверь — она оказалась запертой на ключ. Этого он никак не ожидал. Таким образом, он стоял перед запертой дверью, за которой Батьяни боролся с его женой. Вдруг он услышал пронзительный крик и судорожное рыдание.

— Я не могу больше, — послышался голос Лоры. — Бог свидетель, я сделала все, что могла, чтобы предотвратить позор. Но я нахожусь в логове тигра, который безжалостно терзает меня и когтями рвет мое тело. Сжальтесь, граф Батьяни! Нет! Не ведите меня туда. Я не ваша жена! Будь проклят, насильник!

— Проклинай, но целуй!

— Твои лобзания — отрава! Твои уста — змеи! Ты смотришь на меня, точно хочешь заставить окаменеть. Господи, дай мне сил! Дьявол Батьяни! На этом ложе ты погибнешь вместе со мной.

Вдруг раздался страшный треск и грохот, точно небо разразилось громом. Дверь слетела с петель и упала на пол. Лейхтвейс, полный отчаяния, напряг все свои силы и выломал дверь. Теперь он очутился в одной комнате с Батьяни. Негодяй уже бросил несчастную Лору на диван и готовился совершить ужаснейшее и гнуснейшее злодеяние, когда услышал треск двери и обернулся.

Внезапно на его лице появилось выражение невыразимого ужаса. Он хотел вскрикнуть, но не мог. Он увидел перед собою своего смертельного врага.

— Подлец! — громовым голосом крикнул Лейхтвейс. — Трус! Ты хочешь обесчестить беззащитную женщину? Так умри же, жалкий насильник!

Замахнувшись кинжалом, Лейхтвейс бросился на Батьяни. Еще секунда — и Прага лишилась бы своего коменданта. Но в эту секунду произошло нечто совершенно неожиданное. Кто-то сзади сильно ударил Лейхтвейса по голове. Лейхтвейс зашатался и упал без чувств.


Молодой поручик Альфред фон Бенсберг нетерпеливо шагал взад и вперед по своей комнате, ожидая возвращения денщика с краденой мукой. Наконец ему надоело ждать, тем более он опасался, что Иосифа могли захватить на месте преступления, а предоставить денщика участи вора он не хотел. Молодой офицер надел саблю, взял кивер и вышел во двор. Как и следовало ожидать, он увидел двенадцать бочек с мукой, но Иосифа нигде не видел. Бенсберг в изумлении оглянулся по сторонам, не понимая, в чем дело. Он знал, что Иосиф всегда был аккуратен и никогда не терял времени понапрасну.

Вдруг Бенсберг увидел на полу топор, а рядом с ним пуговицу, судя по номеру, от мундира Иосифа. Далее он нашел на полу мешок, который Иосиф захватил с собой. Мешок был разорван, — значит, кто-то насильно вырвал его у Иосифа. Бенсберг понял, что в этом месте произошла борьба.

Но кто же мог напасть на Иосифа? Кому нужно было вступить в борьбу с добродушным денщиком, не способным вызвать чьей бы то ни было вражды? Задумавшись над этими вопросами, Бенсберг вдруг услышал стоны и хрип. Сначала он не сообразил, в чем дело, и даже не мог разобрать, откуда идут эти странные звуки. Он оглянулся — во дворе никого не было. Внезапно он отскочил в сторону, точно рядом с ним взорвалось неприятельское ядро. Он увидел, что одна из бочек заплясала, точно внутри ее действовал какой-то скрытый механизм. Звуки становились ясней и сильней, и Бенсбергу показалось, что он узнает голос Иосифа. Тогда он сразу сообразил, что делать. Схватив топор, начал выламывать дно бочки и нашел в ней своего преданного слугу в самом плачевном состоянии: связанного по рукам и ногам, с платком во рту и чуть не задохнувшимся. Бенсберг вытащил Иосифа из бочки и прежде всего вынул у него изо рта платок.

Как только к Иосифу вернулась способность издавать членораздельные звуки, он воскликнул:

— Ваше благородие, никакого пирога не будет!

— Ну тебя к черту с твоим пирогом! — воскликнул Бенсберг. — Объясни, как ты очутился в таком положении? Кто засадил тебя в бочку? Кто связал тебя? Говори же, дубина стоеросовая!

Иосиф с невыразимо глупым выражением выпучил глаза на своего господина.

— Не могу знать, ваше благородие, — отчеканил он. — Когда я поднял крышку с бочки, чтобы достать муку, оттуда выскочил какой-то мужчина со сверкающими глазами и большими усами. Я бросился бежать, но он схватил меня за шиворот и, прежде чем я успел крикнуть, заткнул мне рот. Потом он опустил меня в бочку и приколотил крышку. К счастью, он был настолько любезен, что оставил несколько отверстий для воздуха, иначе ваше благородие остались бы без денщика. Могу только сказать, что в этой бочке сидеть крайне неудобно.

— Куда же девался тот мужчина? — спросил Бенсберг.

— Не могу знать, — ответил Иосиф, пожимая плечами, — после того, как он меня запер, он сказал что-то о каком-то бедняге, не заслужившем этой горькой участи. Вероятно, это относилось ко мне. Но, несмотря на свое сочувствие, он, однако, так и оставил меня в бочке. Если не ошибаюсь, он после этого отправился наверх по лестнице.

— Значит, во внутренние помещения, — проговорил Бенсберг. — Это очень подозрительно. Ведь ты говорил, что граф Батьяни отбил эти бочки с мукой у пруссаков?

— Так точно, ваше благородие. Бочки были нагружены на прусской обозной телеге, которую граф Батьяни взял с налету.

Молодой поручик после некоторого раздумья спросил:

— Этот человек был в форме?

— Не могу знать, ваше благородие. Некогда было рассматривать его. Но если не ошибаюсь, это был австрийский пехотный капитан, по крайней мере мне так показалось.

— Отлично! Вот что, Иосиф: ступай в сторожевое помещение и скажи унтер-офицеру, чтобы он с дюжиной солдат с заряженными ружьями явился ко мне сюда. Имей в виду, что другие солдаты не должны знать об этом.

— Слушаю, ваше благородие.

Иосиф ушел.

Бенсберг начал ходить взад и вперед по двору, изредка поглядывая на бочки, как бы ожидая, что вот-вот оттуда выскочат еще новые таинственные незнакомцы.

— По-видимому, я случайно напал на очень важную тайну, — бормотал Бенсберг, — пруссаки нарочно оставили бочки в руках графа Батьяни. Иначе и быть не может. Черт возьми, ведь благодаря этому я сумею выдвинуться и получить повышение. Однако куда же девался этот подозрительный человек? Неужели он дерзнул подняться в комнату графа? Быть может, он хочет убить коменданта? Ага, вот и солдаты. Надо торопиться.

В прихожую вошел унтер-офицер с двенадцатью солдатами.

— Идите за мной, — приказал Бенсберг, — но не шумите и не разговаривайте. Я поведу вас, а вы по первому моему знаку пустите в ход оружие.

Маленький отряд поспешно поднялся по лестнице. Когда Бенсберг с солдатами добрался до первого этажа, он услышал в комнатах графа громкие крики и шум. Молодой поручик ускорил шаги. Он вошел в спальню Батьяни как раз в тот момент, когда Лейхтвейс с кинжалом в руках бросился на графа, чтобы защитить честь своей жены и свести счеты с человеком, преследовавшим его и Лору. Бенсберг, увидев, что жизнь коменданта в опасности, моментально решил, что этого незнакомца надо обезоружить. И эфесом своей шпаги нанес Лейхтвейсу сильный удар по голове. Лейхтвейс свалился.

— Свяжите его! — прохрипел Батьяни. — Отправьте его в тюрьму! Это Генрих Антон Лейхтвейс, известный разбойник, и, по-видимому, опасный шпион.

Батьяни с трудом договорил и тотчас же лишился чувств. Страшный испуг, вследствие внезапного появления Лейхтвейса, сломил его. Он зашатался и упал в кресло рядом с диваном, на котором лежала Лора.

Тем временем со всех концов сбежались слуги, и через несколько минут спальня оказалась битком набитой испуганными и любопытными людьми. Быстро распространилась весть, что пойман шпион, покушавшийся на жизнь графа Батьяни. Известие это проникло в город, и, спустя короткое время, вся площадь перед Градшином была усеяна густой толпой. Крики возмущения и гнева слились в один общий гул, доносившийся до комнат коменданта. Бенсберг хотел связать Лейхтвейса и отправить в тюрьму, но ему не пришлось привести в исполнение приказание Батьяни. Лейхтвейс пришел в себя, и на руки его одели наручники, но ярость и гнев собравшейся в смежных помещениях толпы были так велики, что Бенсберг не имел возможности отправить пленника.

Народ с улицы ворвался в замок, во всех комнатах появились разъяренные люди.

— Рвите шпиона на куски! — ревели они. — Выдайте его нам! Мы сами произнесем над ним приговор. Отдайте его на суд народа!

— Мы сбросим его с моста в реку! — раздался чей-то громкий голос.

Возглас этот сразу подействовал, и мысль, по-видимому, понравилась толпе.

— В реку его! Утопить шпиона! — ревел народ. Толпа на площади услышала эти крики и начала им вторить.

— Утопить его! Бросить его в реку!

Толпа напирала все больше и больше, и мало-помалу Лейхтвейс оказался окруженным десятками разъяренных мстителей, сотни рук протягивались к нему. Поручик Бенсберг попытался было восстановить порядок, но его просто-напросто оттолкнули, заявив, что он властен командовать солдатами, но не руководить населением. Даже пришедший в себя Батьяни оказался бессилен. Он охотно вырвал бы из рук толпы ее жертву, не для того, конечно, чтобы спасти Лейхтвейса, а чтобы подержать его в тюрьме, подвергнуть пытке и замучить его. Но все увещевания Батьяни ни к чему не привели.

Ярость толпы дошла до крайних пределов. Достаточно было слова «шпион», чтобы привести в исступление самых спокойных граждан.

— Вынесите его отсюда, — раздавались голоса, — или выбросьте его прямо из окна, чтобы он разбил себе череп о мостовую.

Большинство, однако, не удовлетворилось этим, а потребовало, чтобы несчастного пленника бросили в реку.

— Мы утопим его! — снова пронеслись дикие крики. — Готовься к смерти, шпион!

— Выслушайте меня! — громовым голосом крикнул Лейхтвейс.

Мощный голос его, огромный рост и сверкающие глаза, бесстрашно глядевшие на толпу, произвели сильное впечатление. Толпа на минуту замолкла, и Лейхтвейс получил возможность говорить.

— Вы имеете право меня убить, — воскликнул он, — и пощады я у вас не прошу! Я прокрался в Прагу как враг ваш. Сам я не пруссак, но это мне не мешает от всего сердца любить и уважать великого короля Фридриха Прусского.

— Бейте его! — снова поднялись крики. — Он славословит нашего врага! Заставьте его замолчать!

— Одну минуту еще! — воскликнул Лейхтвейс. — Я объясню вам, каким образом я попал сюда в спальню графа Батьяни. Там, на диване, лежит моя жена. Негодяй Батьяни похитил ее у меня. Он увез ее, беззащитную, с собою в крепость, и я подоспел как раз в тот момент, когда этот мерзавец, который всех вас водит за нос…

— Не слушайте его! — заревел Батьяни. — Уберите его! Пусть умрет! Он шпион, в этом он сам сознался. Неужели вам нужны еще другие объяснения?

— Убить шпиона! Утопить его! Исступленная толпа ринулась на беззащитного Лейхтвейса, подхватила его, точно волной, и понесла к входу.

— Дайте мне хоть проститься с женой! — в отчаянии воскликнул Лейхтвейс. — Больше я ничего не прошу у вас! Убивайте меня, топите, но не отнимайте единственной милости, которая дается даже самому закоренелому преступнику. Дайте мне проститься с моей женой!

Он протянул связанные руки к Лоре и с тоской взглянул на нее. Она все еще лежала в глубоком обмороке. Но в его взоре, казалось, была скрыта оживляющая сила, Лора услышала отчаянный крик своего мужа. Она очнулась и вскочила с дивана. При виде ужасного зрелища разъяренной толпы, окружившей горячо любимого мужа, связанного и беззащитного, она бросилась к Лейхтвейсу и обняла его.

— Дайте мне умереть вместе с ним! — крикнула она. — Я жена его, я виновна не менее его. Что бы он ни сделал, я тоже виновна. Я хочу понести наказание вместе с ним.

Толпа на минуту окаменела. Красота, отчаяние и отвага Лоры произвели неотразимое впечатление. Настроение толпы изменилось в пользу Лейхтвейса. Казалось, злоба ее начинает успокаиваться; по-видимому, граждане отказывались от мысли «линчевать» Лейхтвейса, соглашаясь передать его в руки законного правосудия. Но как только Батьяни заметил, что толпа в нерешительности, он поспешил подлить масла в огонь.

— Выслушайте меня, граждане Праги! — воскликнул он, вскочив на стул, чтобы все могли видеть и слышать его. — Я расскажу вам, каким образом эта женщина попала сюда. Я нашел ее на поле сражения измученною, отставшей от прусского отряда, при котором она была маркитанткой. Видя ее беспомощность, я сжалился над ней и предложил ей сесть на моего коня. Вот каким образом попала она в Прагу. Я предоставил ей убежище у себя, уверенный, что она из благодарности не обманет меня. Но я застал ее врасплох, когда она, прокравшись в мой кабинет, снимала копии с планов наших укреплений. Она собиралась совершить предательство, выдать прусскому королю эти планы. С той же целью, пока еще не выясненным путем, проник в Прагу и ее муж. Почтенные супруги работали сообща, и, не застань я их на месте преступления, многие важные бумаги, несомненно, очутились бы в руках врага, таким путем узнавшего бы, с какой стороны легче всего напасть на нас. Застав эту женщину за таким занятием, я подверг ее в моей спальне допросу, во время которого ворвался ее муж с целью покончить со мной. Вот истинное положение дела. Все же, что наговорил разбойник Лейхтвейс, сплошная ложь, гнусная клевета, которой он хочет унизить меня в ваших глазах.

Толпа снова озверела. Тщетно Лора пыталась заговорить, тщетно Лейхтвейс возвышал голос: страшный крик и шум заглушил их слова. Сотни рук схватили бедных преступников и потащили из комнаты. Рассвирепевшая толпа тщетно пыталась оторвать Лору от Лейхтвейса. Она крепко обхватила его и не выпускала из своих объятий. Толпа снесла их с лестницы на руках. Лора ласково утешала и успокаивала Лейхтвейса.

— Мы умрем вместе, ненаглядный мой, — шептала она. — Мне не страшно, я не боюсь смерти в твоих объятиях. Они убьют только тела — души же наши вместе вознесутся в мир вечного покоя, в страну вечной любви, где их уже ничто не разлучит.

— Лора, дорогая моя, — ответил Лейхтвейс, — я схожу с ума от мысли, что ты должна умереть в расцвете красоты. Но приходится мириться с этим. Нас окружает тысячная толпа врагов, спасения ждать неоткуда.

— Господь всемогущ, — отозвалась Лора, — он может остановить течение реки, он может сотворить чудо.

Глава 62 МОСТ СМЕРТИ[править]

Когда пленников вынесли на площадь перед Градшином, поднялся страшный рев и вой. Толпа, ожидавшая там, хлынула к Лейхтвейсу и Лоре и разорвала бы их на части, если бы более спокойные граждане не удержали других. Даже обитатели диких прерий Западной Америки, вешая пойманных врагов на первом попавшемся дереве или расстреливая их, вряд ли более жестоки, чем была пражская чернь в эту ночь. Толпа, собравшаяся перед Градшином и бурно требовавшая выдачи прусского шпиона с его женой, жаждала не столько справедливого возмездия, сколько любопытного зрелища предстоящей казни.

В Праге давно уже не казнили женщин, а тут неожиданно представился случай присутствовать при казни очень красивой преступницы. Толпа придумала ужасную казнь. Было решено бросить их в воду и совершить так называемый Божий суд. Многие из жителей несколько лет назад, еще до упразднения пыток, присутствовали на подобных казнях.

В старину обвиняемого, не желавшего сознаться, бросали в волны Влтавы, а народ, стоя на берегу, ждал, пока несчастный не выбьется из сил и не исчезнет навсегда под водою. В особенности часто подобной казни подвергали заподозренных в колдовстве.

В средние века люди верили в «дурной глаз» и были убеждены, что взгляд бедной больной старухи может «испортить» скот, заколдовать при помощи дьявола кого угодно. Они без сожаления бросали заподозренных в реку, с восторгом следя за их медленной, мучительной смертью в волнах.

Если несчастной жертве удавалось продержаться дольше обыкновенного на поверхности воды или добраться до берега, то этим самым доказывалась ее невиновность. Если же она тонула, что обыкновенно и случалось, то в глазах толпы это служило явным доказательством, что Господь не пожелал спасти виновную.

Подобной же казни, хотя и менее мучительной, подвергались хлеботорговцы. Горе тому из них, кто обвешивал покупателей или продавал недоброкачественный товар. Его сажали в деревянную клетку, опускали несколько раз в воду, а затем, полумертвого, отпускали, и народ не без основания был уверен, что впредь он уже обманывать не станет.

Все это, однако, было детской игрой в сравнении с тем исключительным зрелищем, которое предстояло теперь. Лейхтвейса и Лору окружили тесным кольцом более спокойных граждан и медленно повели к мосту. Толпа громко кричала и волновалась, на всех лицах было выражение жгучего любопытства и нетерпения. Казалось, народ собрался на большое торжество, на триумфальное шествие, а не на казнь.

Ночь стояла светлая, лунная. В такие ночи, казалось бы, страсти должны были затихать.

Лора и Лейхтвейс шли тесно обнявшись. Их не связали, так как они все равно не могли бежать. Лора, прижимаясь к своему мужу, чувствовала, как время от времени он вздрагивает всем телом.

Бедняжка знала, что он дрожит не за себя.


— Клянусь тебе, — шептала она Лейхтвейсу, — смерть мне не страшна! Мне так же хорошо, когда в тот день, когда ты в первый раз привел меня в свою пещеру. Дорогой мой, меня поддерживает сознание, что я умру вместе с тобой. Подумай сам, как бы я была несчастна, принужденная жить без тебя. Меня удручает только забота о маленькой Гильде. Она мне не родная дочь, но я от всего сердца люблю ее, и мне грустно, что мы не будем иметь возможности дальше заботиться о ней и охранять ее.

— Гильда в надежных руках, — ответил Лейхтвейс, — Натан Финкель заменит ей отца, а Роза — мать. Они никогда не оставят нашу маленькую Гильду. Но разве ты не думаешь о другом ребенке, о нашем собственном, о том несчастном маленьком создании, которое в час появления своего на свет было похищено у матери и о котором мы не имеем никаких известий? Я все время надеялся, что нам удастся напасть на след нашего ребенка, но теперь я благодарю Бога, что мы остались в неведении о его судьбе. Мы избавлены от горестной разлуки с ним и умираем, ни разу не увидев его.

Лора заплакала. В ней снова проснулась материнская любовь и нежность, которую она все время подавляла в себе, боясь огорчить этим мужа. За последнее время она ни разу не говорила об этом ребенке и не вспоминала о нем при Лейхтвейсе; но одному Богу было известно, как она втайне страдала, как часто горячо молилась, чтобы Господь охранил его, чтобы Он был ему Отцом и направил его на путь истины и правды.

— Не плачь, Лора, — утешал ее Лейхтвейс, — побори свое горе. Толпа вообразит, что ты боишься смерти, что тебя страшит грядущее. Этого не должно быть. Лейхтвейс и жена его достойно примут смерть.

Наконец шествие достигло моста. Осужденных привели к тому месту, где возвышается памятник св. Иоганну Непомуку. Народ, по-видимому, решил утопить Лейхтвейса и Лору там же, где некогда погиб в волнах этот мученик.

С этим историческим местом была связана знаменитая легенда. В 1393 году, а по легенде уже в 1383, тоже 16 мая, на мосту через реку Влтаву было совершено ужасное злодеяние, до сих пор не забытое и приведшее к канонизации того, который в тот день умер в твердом сознании своего долга, оставаясь верным своему обету.

Иоганн Непомук был священником в Праге и вместе с тем состоял духовником супруги чешского короля. Клеветники убедили короля, что его супруга нарушила верность, а так как король был очень ревнив, то поклялся расследовать это дело и удостовериться, действительно ли он обманут королевой. Ему казалось наиболее удобным предложить духовнику своей жены Иоганну Непомуку выдать те тайны своей жены, которые королева доверила ему на исповеди.

Но Иоганн Непомук оказался служителем церкви, не преклоняющимся перед блеском королевской короны, на которого не действовали ни угрозы, ни подкупы. Он решительно отказался выдать тайну исповеди и этим возбудил гнев короля, приказавшего заключить Непомука в тюрьму. Сказание гласит, что несчастный в тюрьме был подвергнут мучительным пыткам, так как король во что бы то ни стало хотел заставить его говорить. Но ни изувеченное тело, ни страдания, ни угрозы не могли поколебать его мужества.

Тогда король пришел в ужасную ярость и решил казнить преданного своему долгу священника. И вот Иоганна Непомука связали и сбросили с моста в реку. Незадолго до исполнения казни ему снова предлагали свободу при условии выдать тайну исповеди, но он гордо и решительно отказался и умер жертвой жестокости, мучеником своего долга.

Спустя десять дней труп Непомука был найден, и вскоре покойного начали чтить во всей Чехии как мученика. Папа Иннокентий XIII причислил его в 1721 году к лику святых, что в 1729 году подтвердил папа Бенедикт XIII. В соборе города Праги святому воздвигнули роскошный памятник из мрамора и серебра.

На том самом месте, где когда-то страдал Иоганн Непомук, где он с грустью убедился в необузданности человеческих страстей, стояли теперь Лейхтвейс и Лора в ожидании ужасной кончины. Толпа запрудила весь мост, и только у памятника было оставлено свободное место для осужденных. По знаку одного из граждан, известного всей Праге кожевника, взявшего на себя роль верховного судьи, из толпы выступил какой-то огромного роста рябой детина и связал вместе Лейхтвейса и Лору крепкой веревкой, обмотав ею их бедра.

— Развяжите мне руки, — умолял Лейхтвейс, — чтобы я мог в последний раз обнять свою жену!

Толпа и слышать не хотела об этом, но кожевник рассудил, что прусскому шпиону и со свободными руками не удержаться на поверхности бурной реки, так как к нему крепко привязана его жена. После некоторого колебания кожевник исполнил желание Лейхтвейса и велел развязать разбойнику руки.

Перед лицом всего народа Лейхтвейс обнял Лору и поцеловал в бледные губы.

— Я прощаюсь с тобой, моя Лора, но не навсегда, а лишь до лучшей жизни. Смерть — лишь мгновение, после нее наступает вечная жизнь.

— Вечная жизнь, — прошептала Лора, будучи не в силах удержать своих рыданий. — Прощай, мой ненаглядный. Прощай! В последний раз я говорю с тобой и еще раз высказываю мою сердечную благодарность за всю твою любовь. С тобой я была безмерно счастлива. Ты отдал мне свое сердце, а оно в тысячу раз дороже того, чем я пожертвовала ради тебя.

— Лора, жена моя, прощай! Поцелуй меня в последний раз, а затем через врата смерти войдем в царство вечного блаженства.

Лейхтвейс обнял жену, и белокурые волосы ее смешались с его темными кудрями. Так стояли они на священном историческом месте; под ногами их бушевала река, над головами мерцали тысячи звезд и луна мягким светом озаряла любящую чету.

Но фон этой трогательной картины был ужасен. В мрачном сиянии сотен факелов виднелись озверелые лица граждан, осыпавших несчастных осужденных проклятиями и бранью, женщины поднимали на руки детей и показывали им отвратительное зрелище дикой расправы; а вдали виднелись мрачные стены Праги, между которыми возвышался древний замок Градшин. На одном из балконов этого замка стоял граф Батьяни и с искаженным злорадством лицом наблюдал за толпой, довершавшей его гнусное дело.

Лейхтвейсу и Лоре не разрешили даже исповедаться и помолиться. Кожевник дал знак, и десяток дюжих парней выступили, чтобы исполнить обязанности палачей. Они схватили осужденных и подняли их на ограду моста.

Еще минута… и казнь должна свершиться.

— Забудь все земное, Лора, — шепнул ей Лейхтвейс, — мы скоро будем там, где нет ни злобы, ни коварства.

Кожевник вскочил на возвышение и крикнул, обращаясь к Лейхтвейсу и Лоре:

— Граждане Праги постановили предать вас смертной казни. Скройтесь же навеки в волнах Влтавы!

Самозваные палачи изо всей силы толкнули осужденных, которые стремглав полетели с моста. Они упали в воду, высоко брызнувшую вверх и как будто с жадностью старавшуюся поглотить свои жертвы.

Толпа разразилась бурными ликующими криками и устремилась к ограде моста, чтобы видеть предсмертные мучения несчастных жертв.

Но в эту минуту произошло нечто неожиданное. Черные тучи заволокли луну и звезды с такой быстротой, будто их гнала буря. Непроницаемая тьма покрыла весь город и реку. Вместе с тем поднялся свист и вой бури, проносившейся со страшной силой над городом. Посыпался крупный град, загрохотал гром, и заблистала молния, озаряя мост и собравшуюся толпу. Снизу послышался ужасный предсмертный крик несчастной Лоры. Связанные вместе Лейхтвейс и Лора еще раз вынырнули на поверхность воды. Но на них налетел шквал, подхватил их и понес вниз по течению. Вскоре они исчезли во мраке.

Батьяни медленно вернулся с балкона в комнату. Он провел рукой по лбу, как бы прогоняя неприятные мысли.

— Жаль, — пробормотал он, — что я не успел овладеть Лорой. Она красавица, и я был безумно влюблен в нее. Но она предпочла умереть со своим разбойником. Так или иначе, я избавился от самого опасного врага. Отныне, Лейхтвейс, ты больше не будешь преследовать меня. Ты успокоишься на дне реки. Наш поединок окончился, и я остался победителем.


Течение быстро несло Лейхтвейса и Лору все дальше и дальше. Еще несколько мгновений — и они пошли бы ко дну, но в Лейхтвейсе проснулась жажда жизни. Он напрягал все свои силы, чтобы спасти себя и Лору; теперь им овладела безумная злоба и пламенное желание отомстить. Работая одними только руками, он пытался удержаться на поверхности воды. Непроницаемая тьма окутала несчастных, они не видели берегов и не знали, куда несет их течение.

Через несколько минут силы Лейхтвейса начали иссякать. Лора, крепко привязанная к нему веревками, тяжестью своего тела тянула его в пучину. Отчаянно боровшийся со смертью Лейхтвейс тяжело дышал; он задыхался, чувствуя, что не в силах будет удержаться и что гибель его и Лоры неминуема. Он понимал, что надеяться на спасение можно лишь в том случае, если удастся развязать веревки, связывавшие его с Лорой. Он крикнул Лоре, что необходимо развязать веревку, и попытался распутать узел. Но сделать это оказалось не так-то легко, так как у Лейхтвейса только одна рука была свободна, другою он держался на поверхности воды. Прошло несколько ужасных минут. Несчастные за это короткое время много раз погружались в воду. Лейхтвейс уже терял всякую надежду, когда вдруг веревка стала свободнее и мало-помалу совершенно освободила плывущих.

— Садись мне на спину! — крикнул Лейхтвейс. — Держись руками не за шею, а за плечи. Вот так. Теперь мне намного легче. Смотри, не соскользни. Хорошо ли ты держишься?

— Не беспокойся обо мне, — отозвалась Лора, — заклинаю тебя, думай только о своем собственном спасении. Я безропотно расстанусь с жизнью, чтобы спасти тебя.

— Лора! — в ужасе воскликнул Лейхтвейс. — Как ты можешь думать, что я допущу, чтобы ты утонула? Нет, милая, я буду бороться со смертью только до тех пор, пока ты жива. Иначе я на все махну рукой. С тобою — все, без тебя — ничего!

Лора провела рукой по голове Лейхтвейса; это придало ему новые силы и вселило новую отвагу. Медленно продвигаясь вперед, он пытался как-нибудь добраться до правого берега реки. Он знал, что Прага расположена на левом берегу, и потому стремился уйти как можно дальше от крепости.

Но вблизи берега он попал в стремнину. Ему казалось невозможным устоять против течения. Едва он приближался к берегу, как его снова относило на середину реки. Силы Лейхтвейса подходили к концу. Он надеялся, что течение в более отдаленном месте слабее, и потому поплыл по течению, стараясь не удаляться от берега. Но повсюду было одно и то же. Волны разбивались о высокие и крутые берега, так что получалось сильное обратное течение, против которого Лейхтвейс не мог бороться.

Он решил проплыть еще дальше по течению. По его расчету, он с Лорой находился в воде уже около часа; он чувствовал, что ему не скоро удастся выбраться на берег, он должен будет погибнуть вместе с Лорой. К счастью, гроза, благодаря которой Лейхтвейс и Лора скрылись с глаз пражской черни, лишившейся возможности преследовать их, начала стихать. Луна снова засияла. Изредка легкие облака заслоняли ее, но все же при ее свете Лейхтвейс мог разглядеть окружающую местность. Он находился вблизи берега и, несомненно, быстро добрался бы до него, если бы не сильное обратное течение.

Шагах в трехстах Лейхтвейс увидел небольшой залив между прибрежными скалами. Густые ивовые кусты покрывали весь берег. Старые ивы печально склонили свои ветви к воде. Лейхтвейс даже вскрикнул от радости. Там, где росли ивы, течения почти не было; была видна почти гладкая поверхность воды.

— Мы спасены, Лора! — воскликнул Лейхтвейс. — Мы выйдем на берег там, где виднеются ивовые кусты. Господи, дай мне силы еще на несколько минут, и я спасу мою дорогую жену!

Снова Лейхтвейс напряг все свои силы, чтобы добраться до берега. Лора пыталась облегчить ему его труд, насколько могла. Она лишь руками держалась за его плечи, а всем телом была погружена в воду. И, действительно, Лейхтвейс подвигался все ближе и ближе к берегу, течение уже не относило его на середину реки. Он почти доплыл до ивовых ветвей и уже протянул руку, чтобы схватить их. Но вдруг почувствовал, что запутался в чем-то ногами, и никак не мог освободиться.

— Что это? — произнес он дрогнувшим голосом. — Что удерживает меня? Я не могу двинуть ногами. Господи, неужели Ты оставишь нас в последнюю минуту? Я не могу, сил моих больше нет! Лора… жена моя… поцелуй меня в последний раз… умрем… мы погибли… вода доходит уже до моего лица… обними меня, Лора! Смерть не разлучит нас… мы умрем… вместе!

Лейхтвейс не мог устоять против какой-то таинственно силы, которая влекла его вниз на дно. Все глубже и глубже погружался он в воду. Лора крепко обхватила его шею руками, и вода сомкнулась над их головами. Река с шумом неслась вперед, и волны глухо рокотали и плескались.

Глава 63 ТОРГОВЕЦ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ МЯСОМ[править]

— Вставай, Пьетро! Колокол звонит!

Так кричала высокого роста толстая брюнетка, крайне неряшливая и грязная итальянка, стоя на пороге убогой избушки на правом берегу реки Влтавы.

Избушка была расположена неподалеку от той ивовой рощи, вблизи которой погибли Лейхтвейс и Лора. Женщина эта, одетая в рваную, грязную красную юбку и серую кофту, с сильными обнаженными руками и мускулистым затылком с короткими нечесаными волосами, вероятно, в свое время отличалось красотой; но итальянки, как вообще все южанки, быстро вянут, и хотя женщине этой было всего лет тридцать, но она уже казалось довольно старой. Она нагнулась к огромного роста мужчине, спавшему на куче соломы в комнате. Мужчина этот, тоже итальянец, был не менее грязен. Неприятное лицо его окаймляла коротко остриженная, густая черная борода.

— Черт возьми! — крикнула женщина. — Долго ли ты еще будешь валяться? Колокол зазвонил, вероятно, в сетях что-нибудь запуталось, что нам может пригодиться.

Мужчина громко зевнул, протер глаза и встал. Он схватил длинный багор, а женщина взяла большой мешок, и супруги вышли из хижины.

— Гроза миновала, — сказал Пьетро Ласкаре оглядываясь, — а я уже опасался, что буря разорвет шнурок, который соединяет нас с сетями. Но, оказывается, он цел.

Ласкаре указал на веревку, тянувшуюся от хижины к реке.

— Смотри, как она натянулась! — воскликнула жена. — Должно быть, тут запуталось что-то очень тяжелое, рыба не могла бы так сильно натянуть веревку. Пойдем скорей! Видишь, я была права, когда советовала закинуть сеть именно в эту бурную ночь. Черт возьми, в сетях что-то барахтается живое! Скорей иди, Пьетро! Посмотрим, в чем дело.

Но Пьетро удержал жену за руку.

— Погоди, — сказал он, — если в сетях завязло что-нибудь живое, то нам оно не годится. Сама знаешь, нам нужно только мертвое, но свежее.

Но Лусиелла схватила мужа за руку и потащила за собой к ивовой роще. Наконец они добрались до берега. Вода у берега волновалась, и на поверхности выступили большие пузыри. Несмотря на беседу, Пьетро и Лусиелла добежали от хижины до берега в одну минуту. Пьетро взял шест, опустил его в воду и начал вытаскивать его обратно. Багор, по-видимому, зацепился за что-то.

— Помоги мне тащить! — крикнул Пьетро жене. — Тут завязло что-то очень тяжелое. Ты, кажется, права. Судя по весу, это не один труп, а больше.

После больших усилий им удалось вытащить на берег сети, в которых запутались два тела, плотно прижавшихся друг к другу, — мужчины и женщины. Они не подавали никаких признаков жизни, когда супруги Ласкаре перенесли их на сухое место. Торопливо распутав сети и освободив безжизненные тела, Ласкаре воскликнул:

— Это австрийский офицер!

— И очень красивая женщина, — добавила Лусиелла. — Должно быть, жена его или любовница. Похоже на то, что они сами утопились.

— Возможно, — проворчал Пьетро, — но нас это не касается. Важно то, что мы поймали два свежих трупа, которые нам пригодятся. В Праге голод, и нам золотом заплатят за этот товар. Да, надо понимать дело и уметь браться за него. А если осада продлится еще несколько недель, то мы заработаем столько, что будем иметь возможность вернуться в Италию, купить там усадьбу и зажить припеваючи.

Лусиелла уже не слушала мужа. Она опустилась на колени рядом с безжизненным телом незнакомца и внимательно рассматривала его.

— Послушай, Пьетро, — вдруг произнесла она, — иди сюда. Этот офицер, кажется, жив. Да, да, я не могла ошибиться! Я отлично видела, как губы его зашевелились.

— Неужели жив? — отозвался Пьетро.

Он вынул из-за пояса большой нож, подошел к незнакомцу и сказал:

— Если так, то я живо покончу с ним. Живых нам не нужно, нам годятся только мертвые.

Он уже хотел броситься на несчастного, но Лусиелла оттолкнула его.

— Не трогай, Пьетро! — крикнула она. — Мы занимаемся преступным промыслом, торгуя мясом покойников, но я не дам тебе убить живого человека. Женщина эта мертва, она не воскреснет, ее телом мы можем воспользоваться, его ты можешь разрезать в своей подземной мастерской. Но офицер жив и останется жить. У меня нет ни малейшей охоты терпеть из-за тебя пытки в аду и лишиться вечного блаженства.

Лусиелла при этих словах набожно перекрестилась и поднесла к губам образок, висевший у нее на груди. Пьетро пробормотал какое-то проклятие и спрятал нож. Лусиелла начала растирать руки утопленника, а затем с поразительной силой схватила его за ноги и поставила на голову. Изо рта утопленника полилась вода.

Пьетро не принимал участия в этом деле, а молча разглядывал красивую молодую женщину, найденную в сетях вместе с незнакомцем. Он наклонился к ней, ощупал ее и пробормотал:

— Завтра приедет жид. Я обещал сдать ему триста штук колбас, и если бы не эта находка, то не сдержал бы своего обещания. Но теперь я всю ночь поработаю, а когда Илиас Финкель приедет, товар будет к его услугам, и он выложит мне денежки на стол. Этот коварный жид притворяется, что не знает, из чего я делаю колбасы, которые он за большие деньги продает голодному люду. Между тем он отлично это знает. Да и какое дело тем, кто ест эти колбасы. Ослиное мясо или человеческое, не все ли равно?


Необходимо сделать маленькое отступление, чтобы не заслужить упрека в преувеличении фактов. Описываемое преступление кажется настолько чудовищным, что трудно понять, как оно могло совершиться. Приходится, однако, установить факт, что неоднократно бессовестные изверги пользовались человеческим мясом для изготовления колбас. В Париже и в Лондоне в свое время были обнаружены подземные помещения, куда заманивали людей, убивали их, а затем из их трупов приготовлялась начинка для колбас. Всего несколько лет назад вся Америка была возмущена ужасным злодеянием, документально доказанным и не подвергающимся сомнению.

В Чикаго жил зажиточный немец Литгерт, пользовавшийся уважением лиц, знавших его. Он основал в Чикаго большую колбасную фабрику, оборудованную всеми новейшими машинами и приспособлениями. Дела шли прекрасно, и в течение нескольких лет Литгерт страшно разбогател. Жители Чикаго с удовольствием ели отличный товар, и фирма его славилась повсюду. Литгерт был вхож во многие дома и посватался за красивую молодую девушку. Вскоре он женился на ней, возбудив этим зависть многих молодых людей. Года через два молодая супруга его внезапно исчезла. Литгерт заявил друзьям и знакомым, что жена его захворала и уехала на юг лечиться.

Но Эмилия Литгерт почему-то долго не возвращалась. Друзья и знакомые ее встревожились, и так как Литгерт, отвечая на расспросы о ее судьбе, путался в своих показаниях, то в один прекрасный день на него поступил анонимный донос в полицейское управление, в котором было заявлено, что Литгерт убил свою жену. Подобное обвинение, возводимое на пользовавшегося всеобщим уважением гражданина, сначала показалось властям нелепостью.

Но какой-то молодой сыщик, некогда влюбленный в Эмилию, взялся за негласное расследование дела. Прежде всего ему удалось установить, что у Литгерта была дама сердца, служившая до его женитьбы у него в доме экономкой. Женившись на Эмилии, Литгерт не порвал связи со своей любовницей, а купил ей маленький домик и часто бывал у нее. Эмилия знала об этой связи, судя по тому, что между нею и мужем, как удалось узнать сыщику, неоднократно происходили крупные ссоры, причем Литгерт даже бил свою молодую жену. Эмилия, стыдясь своего неудачного брака, не говорила об этом никому. Все эти факты молодой сыщик сообщил главному полицейскому управлению. За Литгертом установили бдительный и негласный надзор. Были собраны сведения о его прошлом, причем особое внимание обратили на время, предшествовавшее исчезновению его жены.

Удалось установить, что в тот вечер, когда Эмилию в последний раз видели в Чикаго, Литгерт отпустил всех своих служащих, обыкновенно работавших в ночной смене, под предлогом, что большая машина испортилась. На другое утро, однако, в машине оказался готовый материал для начинки колбас. Литгерт заявил изумленным рабочим, что он лично ночью починил машину и лично же проработал всю ночь, чтобы не было перерыва в продаже товара. Рабочие, ничего не подозревая, приступили к работе, а товар пустили в продажу.

Вдруг по городу распространилась весть, что Литгерт арестован. На фабрике произвели тщательный обыск. В одном из котлов нашли кольцо жены Литгерта. Далее обнаружили обгоревшие куски материи ее платья.

Следствие установило следующее. В ту ночь Литгерт, заманив свою жену из квартиры в помещение фабрики, напал на нее, задушил, раздел и разрубил ее труп на куски. Кости и платье он сжег, а мясо бросил в большую мясорубку. Все население Чикаго пришло в ужас от этого неслыханного злодеяния. Толпа чуть не взяла приступом тюрьму, желая расправиться по-своему с преступником. Полиции с большим трудом удалось отстоять его.

Литгерта отдали под суд. Он пустил в ход все доступные ему средства, чтобы доказать свою невиновность. Так как он был богат, то заинтересовал лучших адвокатов и, казалось, защите удастся спасти его от петли. Литгерт утверждал, что жена покинула его и нарочно скрывается. Появились даже свидетели, принявшие присягу, что видели Эмилию после роковой ночи; одни утверждали, что видели ее в Сан-Франциско, другие — в Нью-Йорке, но при более тщательном расследовании все эти показания оказались ложью. По прошествии года и четырех месяцев, после отчаянных усилий Литгерта затянуть дело, суд приговорил его к смертной казни, и в 1897 году он был повешен.


Попытки Лусиеллы «откачать» утопленника увенчались успехом. Незнакомец начал дышать, грудь его поднималась и опускалась, и в конце концов он открыл глаза.

— Где я? — еле слышно, дрожащим голосом проговорил он. — Где моя Лора? Жива ли она?

Казалось, забота о жене удесятерила жизненные силы Лейхтвейса. К огромному изумлению Лусиеллы и Пьетро, он приподнялся и оглянулся. Лусиелла молча указала на лежавшую на песке красивую женщину, лицо которой было покрыто мертвенной бледностью. Белокурые волосы утонувшей широкими прядями окружали ее прелестное личико, а капли воды на ее волосах казались жемчужинами. Едва только Лейхтвейс увидел Лору, как бросился на колени перед ней. Он схватил ее руки, прижал свое лицо к ее лицу и прикоснулся губами к ее лбу.

— Лора! Жена моя! — в безумном отчаянии воскликнул он. — Открой глаза, заговори со мной. Ведь с тобой говорит твой муж. Опасность миновала. Нас приютили добрые люди. Лора, скажи хоть одно слово! Умоляю тебя, дай мне знак, что ты жива!

Но Лора лежала неподвижно. Лейхтвейс вскочил на ноги. Он широко взмахнул руками.

— Ты умерла? — крикнул он. — Моя Лора умерла? Нет, этого быть не может! Боже, ты не мог допустить этого! Если Ты хочешь, чтобы я верил Тебе, если Ты не хочешь сделать из меня самого отъявленного злодея, то соверши чудо и оживи мою Лору.

Лусиелла подошла к Лейхтвейсу и прикоснулась рукой к его плечу.

— Все мы смертны, — проговорила она, — будьте довольны, что хоть вы-то остались живы. Надежды на спасение у вас было чертовски мало после того, как вы запутались в наших сетях.

Лейхтвейс горько засмеялся.

— Я жив! — крикнул он. — Да, я жив! Солнце на небе померкло, а червь, гревшийся в лучах этого солнца, продолжает прозябать. Он жив, он еще ползет. Она была цветком, благоухающим на моем жизненном пути, источником, в котором я освежался, она была моим божеством, целью всего моего существования… Все погибло! Цветок завял, источник иссяк, солнце померкло, и впереди — один безнадежный мрак отчаяния. Я перестал жить и существовать, увидя труп моего ангела-хранителя. Дьяволы в аду ликуют, зная, что теперь я уж не уйду от них. Я слышу ваш зов, духи преисподней. Клянусь, я буду принадлежать вам, если вы поможете мне добиться цели всей моей будущей жизни — мщения моему врагу!

Лейхтвейс выпрямился, встав во весь рост. Глаза его сверкали, он весь как-то преобразился и походил на разъяренного зверя. Он подбежал к ивовой роще на берегу реки. С места, где утонула его возлюбленная Лора, смотрел он вдаль, по направлению Праги, где в таинственном мраке виднелись ее стены. Лейхтвейс грозно поднял руку и громовым голосом произнес:

— Будь проклят, город страданий, город печали! Клянусь отомстить тебе, Прага, гордо именующая себя златоглавой! А ты, презренный негодяй, присвоивший себе титул графа Батьяни, ты, ублюдок цыгана, разбойник в знатном наряде, изверг, из-за угла нападающий на свою добычу, — ты не уйдешь от меня. Я вижу над собою Небо, а в нем царит Господь. Он не может допустить торжества зла и погибели невинности. Ты похитил у меня жену, Батьяни, ты добился своей цели. Моя Лора безжизненным трупом лежит теперь на земле. Но я клянусь, что вырву из груди твоей трепещущее сердце, швырну его в грязь и растопчу ногами! Клянусь в этом в горестный час разлуки с любимой женой и, поверь Батьяни, исполню свою клятву!

Слова Лейхтвейса грозным эхом пронеслись по реке. Разбойник медленно вернулся к безжизненному телу жены, бросился на колени, взял ее голову в свои руки и полным отчаяния взглядом смотрел на умершую. Пьетро Ласкаре все это время шептался со своей женой. Затем они подошли к Лейхтвейсу.

— Мы, сударь, — сказал Пьетро, — переживаем тяжелые времена, и мне думается, нам придется плохо, если в Праге узнают, что мы приютили вас у себя. Мы слышали все то, что вы говорили по адресу графа Батьяни, стоя на берегу реки, и поняли, что комендант Праги ваш смертельный враг. Против вас лично мы ничего не имеем и готовы накормить и напоить вас, приютить же вас надолго у себя не можем. Сами понимаете, если в Праге узнают, что мы приютили врага графа Батьяни, то мы погибли. Вам даже небезопасно оставаться у нас.

— Что же вам нужно от меня? — спросил Лейхтвейс.

— Пожалуйте в нашу хижину, подкрепитесь ужином, а потом уходите как можно скорее.

— Есть и пить я не могу. Мне ничего не нужно, но для нее мне нужен гроб и могила.

Лейхтвейс горько зарыдал. Снова Пьетро и Лусиелла начали перешептываться.

— Откуда нам достать гроб? — шепнул Пьетро своей жене.

Но, по-видимому, супруги все-таки приняли какое-то определенное решение, так как Лусиелла обратилась к Лейхтвейсу:

— Так как вы хотите похоронить вашу жену, то мы постараемся вам помочь. Вон смотрите, там, на холме, расположено маленькое кладбище, а где стоит наша хижина, еще недавно стояла целая деревня. Но пруссаки сожгли все постройки, кроме нашей. Жители бежали в Прагу, мы же рассудили, что здесь нам будет не хуже, чем в осажденном городе, и остались. Кроме того, мы рыбаки и отойти далеко от реки не можем. Живые люди ушли, остались только мы да мертвецы. Они покоятся на кладбище, и я думаю, там может быть похоронена и ваша жена. Царство ей небесное!

Лейхтвейс ничего не ответил. Он окаменел от горя. Он точно во сне видел вблизи себя какую-то черноволосую женщину, которая говорила ему, что Лору надо похоронить. Пьетро отвел жену в сторону.

— Значит, ты думаешь помочь ему закопать ее на кладбище? — шепнул он.

— Ты дурак! — ответила Лусиелла. — Он ее закопает, а мы выкопаем. Надо прежде всего убедить его, что жена его похоронена, а когда он покинет нас, мы достанем товар из могилы.

Пьетро кивнул головой. Он понял свою жену. Супруги ушли к себе. Через некоторое время они вернулись и принесли длинный ящик, который и поставили на земле возле тела Лоры.

— Гроба у нас нет, — заявил Пьетро. — Придется похоронить вашу жену в этом ящике. Для вечного сна не нужна ведь золотая постель.

Лейхтвейс не шевелился. Казалось, он даже не замечал, что делается вокруг него. Но когда Пьетро и Лусиелла попытались оторвать его от Лоры, чтобы уложить ее в гроб, он дико вскрикнул.

— Вы хотите отнять ее у меня, вы торопитесь разлучить нас! Отойдите прочь! Я задушу вас, если вы прикоснетесь к ней.

— Вот и делай добро людям, — ворчал Пьетро. — Вы нас погубите. Если сюда явятся шпионы графа Батьяни, то и вы, и мы погибли.

— А если вы не думаете ни о себе, ни о нас, — вмешалась Лусиелла, — то подумайте хоть о трупе вашей жены. Что с ним будет, если он попадется на глаза графу Батьяни или его приспешникам? Они, наверное, уж не похоронят ее как следует, и если вы действительно во вражде с графом, то будьте уверены, он отдаст труп вашей жены на растерзание зверям в городском зоологическом саду.

Лейхтвейс вздрогнул. Слова Лусиеллы сильно подействовали на него. Он встал, взял тело жены своей на руки и медленно подошел к ящику. Ящик был довольно глубок, и Лусиелла выложила его внутри простыней, так что вид его не казался уж таким ужасным. Лейхтвейс медленно уложил тело Лоры в ящик.

— Но крышки у нас нет, — заметил Пьетро.

— И не надо, — сказала Лусиелла, — мы засыплем ее ветками и цветами, это лучше для покойной, чем деревянные доски.

В неописуемом горе Лейхтвейс опустился на колени рядом с гробом своей Лоры.

— Пойдем, — шепнул Пьетро своей жене, — пусть поплачет у гроба, а мы тем временем выкопаем на кладбище яму, так как он, вероятно, захочет лично убедиться, что тело его возлюбленной предано земле.

Лусиелла кивнула головой. Они ушли, оставив Лейхтвейса одного у тела Лоры. В безмолвном горе смотрел он на ее бледное лицо. Он уже не роптал, не проклинал судьбу и тех, кто разрушил счастье всей его жизни. На него нашло грустное, горестное настроение, когда нет возможности говорить, когда нет ни слез, ни рыданий.

Есть люди, душа которых как бы умерла, хотя тело и продолжает жить. В сердце таких людей погасло пламя жизни, но они блуждают, словно тени, не едят и не пьют, — это живые мертвецы. Страшное горе убило в них жизнь, душа в них умерла и зачахла. Лейхтвейсу казалось, будто у него за эту ночь сердце завяло. Он смотрел, не сводя глаз, на ту, которая до сих пор составляла для него счастье всей жизни. Как она была хороша, даже теперь! Золотистые кудри окаймляли ее бледное лицо, и капли воды, точно бриллианты, сверкали в ее волосах. Она была в белом платье, данном ей еще Аделиной в Праге взамен мужского костюма, в котором ее похитил Батьяни. Платье плотно облегало ее стройный стан, обрисовывая ее дивные формы. Лейхтвейс не мог отвести взгляда от той, которую любил больше жизни.

— Выслушай мое последнее слово, Лора, — прошептал Лейхтвейс, как будто она могла его слышать. — Прощаясь с тобой, я хочу еще раз поблагодарить тебя за ту любовь, которой ты меня осчастливила. Я вынужден продолжать существование, я должен бродить по белу свету без тебя, моего доброго ангела. Отныне мною завладеют духи ада. Пусть будет так. Пусть они заставляют меня совершать злодеяние за злодеянием, для того, чтобы злой рок мой исполнился скорей. Да, я буду ликовать, когда меня поведут к плахе или к виселице. Глупые люди будут воображать, что смерть для меня — мучение. Но она будет моей избавительницей, так как соединит меня с тобою, Лора. Когда я избавлюсь от всего, что есть во мне земного, тогда ты придешь ко мне на встречу в белом платье, с золотыми кудрями, ты примешь меня в свои объятия, и я в восторге припаду к твоей груди.

Но вдруг лицо Лейхтвейса омрачилось.

— А если этого не будет? — пробормотал он. — Если все это бредни, которыми тешат нас святые отцы, чтобы обуздать наши земные страсти? Если не будет новой жизни? Если чудное тело твое в могиле, куда я собираюсь опустить тебя, превратится в прах и пыль? Нет, это немыслимо. Такая красота не может исчезнуть бесследно. Ведь тело твое — творение рук Божьих, а творения Господа Бога пребывают вечно.

В безумном отчаянии Лейхтвейс опустил голову на грудь Лоры. И вдруг, когда он в последний раз обнимал свою жену, в кустах залился томными трелями соловей. Он пел такую грустную песню, что слезы брызнули из глаз несчастного Лейхтвейса. Дивная песнь соловья облегчила его страдания. Легкий, теплый ветерок подул со стороны реки, волны которой уныло плескались. На востоке алела заря, и восходящее солнце возвещало новую надежду.

Супруги Ласкаре вернулись. Пьетро сообщил, что могила готова, а Лусиелла начала осыпать покойную цветами и зелеными ветвями.

— Теперь все готово, — сказал Пьетро. — Я думаю, надо торопиться. Когда я стоял на холме, где находится кладбище, я видел на дороге, ведущей к Праге, огромное облако пыли. Боюсь, что это не к добру. Это либо австрийцы, либо пруссаки, и, вероятно, снова произойдет сражение.

— Отойдите, — обратилась Лусиелла к Лейхтвейсу, — мы с мужем понесем гроб.

Но Лейхтвейс покачал головой.

— Никто не коснется ее. На своих руках я отнесу ее к месту последнего упокоения. Своими руками опущу ее в сырую землю. Часто я носил тебя, моя Лора, когда ты с улыбкой обнимала руками мою шею, и золотые кудри твои рассыпались по моим плечам. Как были мы тогда счастливы! А теперь…

Лейхтвейс не договорил. Он нагнулся и поднял гроб с телом Лоры. Супруги Ласкаре пошли вперед, Лейхтвейс последовал за ними. Вскоре они дошли до кладбища. Пьетро и Лусиелла указали на свежую могилу, вырытую среди других, заросших травой и цветами. Волна разрушения, причиненная войной, почему-то не коснулась этого маленького кладбища на берегу реки. Лишь несколько надгробных памятников было разбито шальными ядрами, могилы же все остались нетронутыми. Лейхтвейс остановился, точно во сне, и широко открытыми глазами смотрел куда-то в пространство.

— Пора кончать, — наконец сказала Лусиелла.

— Да, надо торопиться, — прибавил Пьетро. — Взгляните туда, сударь, на большую дорогу. Никак, целая армия двигается там.

Лейхтвейс вздрогнул и очнулся от своего забытья. Действительно, на шоссе, которое вело к Праге, сквозь густые облака пыли видны были длинные колонны войск, направлявшиеся к крепости. Долго не было возможности разобрать, чьи это войска. Но Лейхтвейс понял, что, так или иначе, времени терять нельзя и что надо предать земле тело Лоры еще до приближения войск. Бледное лицо ее сплошь закрывали фиалки, подобно голубому покрывалу. Лейхтвейс нежно отстранил цветы и запечатлел поцелуй на лице своей дорогой жены. Это был последний поцелуй.

— Скорей! Торопитесь! — напомнил Пьетро. — Что-то там творится неладное. Смотрите, вон солдаты остановились. Боже праведный! Пришла беда!

На расстоянии приблизительно ста шагов от ограды маленького кладбища в землю зарылось пушечное ядро и с грохотом взорвалось. Дождь осколков залетел на кладбище. Но ни Лейхтвейс, ни супруги Ласкаре не пострадали.

— Прощай, Лора! — воскликнул Лейхтвейс. — Под градом пуль предаю твое тело земле. Вскоре, быть может, здесь, вокруг твоей могилы, будет царить разрушение, разгорится бой. Ты же будешь покоиться в мире, тело твое будет охранять земля, а душа твоя давно уже парит в вечности.

Лейхтвейс опустил ящик с телом Лоры в могилу.

— Помолимся, — сказал он.

Но едва он успел произнести эти слова, как со всех сторон начали свистеть пули. В воздухе поднялся рев, точно сама смерть неслась на крыльях разрушения. В Прагу направлялась огромная австрийская армия. Пруссаки пушечной пальбой пытались воспрепятствовать подошедшей армии соединиться с осажденными.

Пьетро и Лусиелла с громкими криками побежали к своей хижине. Они не хотели подвергать себя опасности из-за покойницы, до которой им, в сущности, не было никакого дела.

Лейхтвейс опустился на колени у могилы Лоры и произнес молитву. Почти каждое слово этой молитвы заглушалось ревом и свистом пушечных ядер и ружейных пуль.

Лейхтвейс понял, что нельзя больше оставаться на кладбище, так как его неминуемо сразит пуля. Он всей душой стремился к смерти и не боялся расстаться с жизнью, но помнил, что его ожидает еще одна крупная задача, до исполнения которой он не хотел умирать. Он помнил, что должен отомстить. Он даже не успел зарыть могилу, а ограничился тем, что бросил на тело своей Лоры три горсти земли и быстро ушел с кладбища.

Тем временем пруссаки, по-видимому, достигли своей цели и воспрепятствовали соединению неприятельских армий. Лейхтвейс видел, как огромные колонны войск отступают и мало-помалу скрываются в лесу. Не заходя в хижину итальянцев, он побежал к шоссе, уже сплошь покрытому убитыми и ранеными. От одного из раненых он без труда узнал, в чем было дело.

Оказалось, что к Праге приближается фельдмаршал Даун с огромной армией и что отступившие отряды представляют собою лишь авангард его войск. Так как Лейхтвейс был в форме австрийского офицера, то раненый не задумался сообщить ему все подробности, касающиеся армии, приближавшейся на выручку осажденной крепости. Сам раненый был офицер из штаба фельдмаршала Дауна и попал в авангард лишь потому, что собирался снять карту местности для своего начальника.

— Товарищ, — обратился он к Лейхтвейсу, — я чувствую, что тяжело ранен и вряд ли врачам удастся меня спасти. Я ношу при себе важные документы, предназначенные для фельдмаршала. Не будете ли вы добры взять на хранение эти документы? Вон там стоит моя лошадь. Она не отходит от меня с тех пор, как я ранен. Садитесь на нее и поезжайте как можно скорее туда, вдоль опушки леса. Я думаю, после часа езды вы прибудете в нашу главную квартиру, а там найдете возможность передать документы лично фельдмаршалу.

Раненый правой рукой указал на свою грудь. Лейхтвейс расстегнул ему мундир и достал из бокового кармана бумажник с документами. Он сразу увидел, что эти документы содержат данные, представляющие большой интерес не только для фельдмаршала Дауна, но еще и для кое-кого другого. Лейхтвейс вспомнил обещание, данное прусскому королю; согласно этому обещанию он должен был доставить подробные сведения из осажденного города. Правда, ему не удалось исполнить это обещание, но зато представлялась возможность сообщить королю сведения о приближающейся армии Дауна. Лейхтвейс быстро спрятал документы, вскочил на коня, твердой рукой взял поводья, еще раз оглянулся на маленькое кладбище и ускакал.

Раненый австрийский офицер, с трудом приподняв голову, смотрел ему вслед. И вдруг он увидел, что мнимый товарищ, которому он доверил документы для передачи фельдмаршалу, ускакал по дороге не к австрийской армии, а к прусскому лагерю.

— Измена, — простонал раненый и лишился чувств.

Спустя некоторое время на место прибыл отряд санитаров и начал тщательно собирать раненых и убитых, павших при первом наступлении. Из-за окна своей хижины Пьетро Ласкаре и Лусиелла наблюдали за тем, что творится на шоссе. Пьетро, обозленный, отошел от окна. Он обманулся в надеждах, так как полагал, что трупы убитых попадут к нему в руки.

Глава 64 ПОД НОЖОМ УБИЙЦЫ[править]

До самого вечера Пьетро и Лусиелла боялись выходить из дома, опасаясь, что перестрелка опять возобновится. А пуль они очень боялись, как австрийских, так и прусских. Но до вечера бой не возобновился. Фельдмаршал Даун, по всей вероятности, пришел к убеждению, что по открытой дороге нет возможности подойти к Праге. Армии австрийцев не было видно. Да и пруссаки спокойно оставались на своих бивуаках, видневшихся вдали.

С наступлением темноты Пьетро и Лусиелла собрались в путь, причем последняя захватила с собой фонарь. Осторожно вышли они из дома и, удостоверившись, что вблизи никого нет, направились к кладбищу. Вскоре они дошли до могилы, которую сами выкопали. Покойница лежала в ящике, покрытая лишь ветками и цветами, которые начали уже вянуть. Супруги Ласкаре вынули покойницу из ящика и, как могли быстро, перенесли ее к себе в хижину. При этом они вели себя так странно, что всякий посторонний наблюдатель неминуемо заподозрил бы, что они собираются совершить преступление. Но кругом не было никого, кто мог бы наблюдать за супругами, и они беспрепятственно со своей ношей добрались до дому.

Они внесли тело красивой, молодой женщины, на котором еще не появилось ни малейших признаков разложения, в комнату и положили до поры до времени на солому, где обыкновенно спал Пьетро.

— Ты сейчас возьмешься за дело? — спросила Лусиелла, глядя как-то робко и боязливо на своего мужа.

— А чего же мне ждать? — возразил тот. — Чем скорей, тем лучше. Через несколько часов может явиться Илиас Финкель за товаром, а у меня еще не готово столько, сколько нужно.

— Знаешь, Пьетро, — дрожащим голосом проговорила Лусиелла, — тебе хорошо известно, что я не труслива и охотно заработаю пару золотых. Но на этот раз я предчувствую недоброе. Мне кажется, мы совершим великий грех, если разрежем и искромсаем тело этой красавицы, чтобы торговать ее мясом.

— Черт возьми! — воскликнул алчный Пьетро. — Разве до сих пор эта торговля приносила тебе вред? Мы прибыли сюда голыми бедняками и поселились в этой хижине потому, что никто не хотел оставаться в ней, так она была ветха. Мы голодали, и если бы не воровали с некоторым успехом в Праге, то так бы и околели с голода. Но потом мы познакомились с Илиасом Финкелем, который занимается в Праге разными темными делами, и он научил нас, как можно зарабатывать много денег. Он обратил наше внимание на удобное местоположение нашего дома вблизи реки, именно в том месте, куда течение пригоняет все, что в Праге падает в воду. Он посоветовал нам закинуть сети и ловить трупы самоубийц. Он оказался прав. Трупы запутывались в наших сетях, течение приносило их к нам, миновать они нас не могли. Но без наставлений хитрого Финкеля, мы не знали бы, что предпринять с этими трупами. Когда началась война и в Праге воцарился голод, Финкель посоветовал нам выделывать колбасы из мяса самоубийц. Смотри сюда. Ты видишь, сколько мы уже успели заработать с начала войны.

С этими словами Пьетро отодвинул ногой солому и открыл отверстие в полу. В этом укромном месте лежало много золотых и серебряных монет, всего около ста гульденов. При виде денег сомнения Лусиеллы мигом рассеялись.

— Если так, — сказала она, — то скорей принимайся за дело. Я открою тебе люк в подвал.

Пьетро обвязал себя окровавленным передником, вынул остро отточенный нож и засучил рукава своего синего пиджака. Тем временем Лусиелла открыла в полу посередине комнаты тяжелый люк. Показалась ветхая деревянная лестница, и снизу, из глубины подвального помещения, поднялось отвратительное зловоние. Оттуда несло гнилым мясом и запекшейся кровью. Но супруги Ласкаре, по-видимому, давно уже привыкли к этому зловонию, так как, нисколько не морщась, снесли на руках тело Лоры в подвал.

Они очутились в подполье. Слабый свет фонаря, который они захватили с собой, тускло озарял находившиеся здесь предметы. Ни один художник, как бы он ни был опытен в передаче ужасов, не сумел бы изобразить вид этого подземелья. Посередине помещения, окруженного старыми стенами, со сводчатым деревянным потолком, торчал огромный пень, а рядом с ним на полу лежал окровавленный топор. У стены напротив лестницы стоял ветхий деревянный стол, на котором валялись остатки разрезанных человеческих тел. В углу виднелась лохань, наполненная какой-то серой массой. Это было человеческое мясо. В бочке, наполненной водой, плавали кишки, необходимые для приготовления колбас. Но ужаснее всего был вид забрызганных кровью стен. Повсюду валялись отрубленные головы, руки, ноги, кости, с которых уже срезано мясо, и другие отвратительнейшие остатки человеческих тел, свидетельствовавшие об ужасных злодеяниях, совершавшихся здесь под землей. А на деньги, приобретенные этими злодеяниями, преступники собирались вернуться в свою родную Италию, чтобы купить там маленькую усадьбу и вести беспечную жизнь.

Пьетро и Лусиелла положили безжизненное тело Лоры на стол, с которого Пьетро торопливо сбросил все куски мяса и кости. Они развернули простыню. Покойница лежала с закрытыми глазами, точно она не умерла, а только спит.

— Я поскорей отрежу голову! — воскликнул Пьетро.

Поточив свой нож об оселок, он подошел к своей жертве, расстегнул платье на груди, чтобы освободить шею, и поднял руку с ножом.

— Не надо, Пьетро! — снова взмолилась Лусиелла. — Заклинаю тебя всеми святыми, послушай меня хотя бы один раз! Отнесем эту несчастную женщину в ее могилу, откуда мы ее извлекли. Ты увидишь, Пьетро, на нас нагрянет беда, и мы никогда в жизни не увидим нашей родины.

— Молчи, дура! — гневно воскликнул Пьетро. — Именно сегодня я хочу настоять на своем, и тогда мы будем обеспечены. А затем мы подожжем эту жалкую лачугу, и пламя уничтожит все следы нашего выгодного дела. Все, что находится здесь, в этом погребе, сгорит, а мы отправимся восвояси. Ну, а теперь не мешай мне больше. Острием ножа я предварительно сделаю кругом шеи надрез, чтобы знать, где резать.

Лусиелла не посмела больше возражать, зная вспыльчивый характер своего мужа, способного броситься на нее с ножом.

Негодяй приставил нож к шее Лоры. Медленно сделал он тонкий надрез. Он не нажимал при этом ножа, так как пока хотел только наметить место, где потом надлежало глубоко вонзить нож. На шее Лоры образовалась тонкая красная черта. Но что это? Из легкой раны начала вытекать алая кровь.

И вдруг по подземелью пронесся тихий вздох. У Пьетро и Лусиеллы волосы встали дыбом. Лусиелла кулаком толкнула своего мужа в грудь так, что он отшатнулся и уронил нож.

— Черт возьми! Что ты делаешь? — проскрежетал Пьетро.

— Подлый дурак, — шепнула Лусиелла и в неимоверном ужасе вцепилась в него руками, оттаскивая его от стола. — Неужели ты ничего не слышал? Неужели ты от алчности и жадности оглох?

— Ну да. Слышал, — отозвался Пьетро. — Я слышал, как ты вздохнула. Ну тебя к дьяволу. Оставь, я хочу работать.

— Клянусь всеми святыми, Пьетро, — воскликнула Лусиелла, — вздох этот сорвался не с моих уст!

— Как так? — проговорил Пьетро, бледнея. — Кто же вздохнул, если не ты? Я не вздыхал. Ничего не понимаю.

— Она вздохнула! — в ужасе вскрикнула Лусиелла. — Она, та, которую ты собирался зарезать, как скотину.

— Покойница-то? Глупости! Мертвые молчат.

Но тут вдруг по подземелью жалобно прозвучали слова:

— Гейнц! Мой Гейнц! Приди ко мне.

Лусиелла поспешно оттащила своего мужа к лестнице, но на нижней ступеньке остановилась и пронзительно вскрикнула:

— Ты говоришь, мертвецы молчат? Взгляни туда, негодяй! Ты не хотел слушать меня и навлек на нас гнев Небес, так как собирался осквернить ангела.

Пьетро, дрожа всем телом от ужаса, взглянул на стол. Он увидел нечто такое, чего никак не мог понять, что он мог объяснить лишь чудом. Женщина в белом сидела на столе и беспомощно протягивала вперед руки. Большие красивые глаза ее сверкали необыкновенным блеском. Пьетро и Лусиелла не выдержали. Призывая на помощь всех святых, они помчались вверх по лестнице.

Вернувшись в свою комнату, они даже забыли захлопнуть люк, а торопливо начали готовиться, чтобы как можно скорее покинуть злополучную хижину, где отныне, как им казалось, царило привидение белой женщины.

— Живо собирай наши вещи! — крикнул Пьетро жене. — Что ты стоишь, выпучив на меня глаза? Я захвачу деньги. Вот они. Соберем кое-что из пожитков, благо у нас их немного, кусок хлеба и сыр, и живо в дорогу.

Лусиелла кое-как собралась с духом и машинально исполнила приказания мужа. В какие-нибудь пять минут супруги связали свой узел.

— Не лучше ли сжечь этот дом? — спросил Пьетро.

Лусиелла ничего не ответила. Но Пьетро сообразил, что нельзя уходить, не уничтожив следов своих преступлений. Он отправился в смежное помещение, представлявшее нечто вроде кухни, и вынул из печи на лопате кучу горящих углей.

— Ты готова? — спросил он Лусиеллу.

— Готова, — дрожащим голосом отозвалась она. — Уйдем поскорей!

— Идем!

Пьетро швырнул горящие угли на солому, выбежал вместе с Лусиеллой из хижины и с треском захлопнул за собой дверь, а затем снаружи запер ее на ключ, вероятно, для того, чтобы привидение не могло выйти, а погибло бы в пламени.

Преступники побежали вдоль берега реки. Они не говорили ни слова. В душе у них начала пробуждаться совесть.

— Куда мы пойдем? — наконец спросил Пьетро, останавливаясь, чтобы передохнуть.

— В Прагу, — ответила Лусиелла, — больше некуда.

Лора очнулась от обморока, в котором пролежала целые сутки. Быть может, благодаря именно этому обмороку она и осталась жива. В то мгновение, когда она увидела, что Лейхтвейс тонет, у нее сердце перестало биться, кровь застыла в жилах. Она хотела крикнуть, но не могла: зубы ее были судорожно стиснуты, и она медленно погрузилась в воду. Так как судорога сжала ей зубы, то она не могла захлебнуться, находясь под водой в течение целой минуты. Таким образом, она вовсе не была мертва, когда ее вытащили из воды, а лишь находилась в каталептическом состоянии, которое даже опытные врачи иногда не могут отличить от смерти. Вследствие этого состояния Лейхтвейс не ощутил ни биения сердца, ни дыхания своей жены, хотя прислушивался к тому и другому. Глядя на мертвенную бледность лица Лоры, на ее закрытые глаза и полную безжизненность тела, он согласился похоронить ее.

Но когда Пьетро ножом нанес Лоре легкую рану, она тотчас же пришла в себя. Достаточно было выйти из раны нескольким каплям крови, чтобы восстановить кровообращение и снова вызвать жизненную деятельность всего организма.

Лора долго оглядывалась в подвальном помещении. Пьетро при стремительном бегстве забыл захватить с собой фонарь, так что Лора видела всю окружающую обстановку. Ей казалось, что она бредит. Она видела какую-то плаху, черепа, руки, ноги и кучу сырого мяса, испускавшего ужасное зловоние.

Но мало-помалу она начинала припоминать, что произошло. Лежа в каталепсии без всякого движения, не имея возможности пошевельнуться, она все-таки слышала все, что происходило кругом, так как парализовано было только тело, а мозг все время продолжал работать. Она слышала вопли Лейхтвейса и ужасные замыслы супругов Ласкаре. Лора вскрикнула, соскочила со стола и подбежала к лестнице. Она поднялась наверх. Так как люк остался открытым, то Лора беспрепятственно могла войти в комнату.

Но едва только она вошла, как на нее хлынуло пламя и густой дым. Огонь быстро распространялся. Сначала загорелась солома, а потом пламя перешло на сложенные в углу дрова. Все было уже в пламени, пол накалился, а Дым, точно густой туман, наполнял всю хижину.

— Что тут происходит? — воскликнула Лора в страшном испуге и остановилась посередине комнаты. — Боже, пожар! Гейнц! Милый! Спаси меня!

Она не знала, что Лейхтвейс давно уже ушел. Ей казалось, что он еще где-нибудь вблизи дома, и она звала его со всей тоской, наполнявшей ее измученную душу, со всем смертельным ужасом, охватившим ее при виде пламени. Кое-как она добралась до двери. Быстро нажала она ручку и — громко вскрикнула. Дверь была заперта.

Лору охватил ужас. Она сознавала, что внутри хижины ей оставаться больше нельзя. Она должна была подобрать платье, чтобы пламя не охватило его. Она бросилась от двери к окну. Окно было закрыто тяжелыми деревянными ставнями, которые не поддались усилиям Лоры. Силы ее, вследствие обморока и испуга, истощились, да и рана на шее, нанесенная ей итальянцем, болела, хотя и не была опасна. Снова она отошла к двери, снова начала колотить кулаками в доски и кричать о помощи. Проходили минуты за минутами, но никто не являлся.

Взор Лоры затуманился, и дрожащим голосом она проговорила:

— Неужели я очнулась от смертельного обморока только для того, чтобы погибнуть в пламени? Тяжело ты меня караешь, о Господи. Неужели ты решил разлучить меня навсегда с моим Гейнцем?

Больше она ничего не была в силах произнести. Тяжелый серый дым окутал ее со всех сторон, легкие ее напитались едким дымом, голова у нее закружилась, и у порога двери она упала, лишившись сознания. В последний момент ей показалось, будто она слышит ржание лошади и шум колес. Но она снова лишилась чувств, и надежда на спасение улетучилась вместе с жизненными силами несчастной.

Однако Лора не ошиблась. Вдоль берега реки ехала маленькая телега, в которой сидел какой-то сгорбленный старик. Несмотря на теплые лучи майского солнца, он кутался в шубу и старческой рукой управлял жалкой клячей. Порою из-под шубы высовывалось желтое, худощавое лицо, окаймленное длинной, заостренной седой бородой. Человек этот слезящимися глазами оглядывался кругом.

— Боже милостивый, — пробормотал он, — кажется, здесь опять сильно дрались. Значит, в Праге не ошиблись, когда говорили, что грохочут прусские орудия. Какое счастье, что я не попал сюда во время боя, иначе дело могло бы для меня кончиться очень плохо. Надеюсь, мои итальянцы не убиты. Жаль было бы их, такие люди нужны Илиасу Финкелю. Торговля колбасами, изготовляемыми супругами Ласкаре, идет бойко, и пока в Праге голодают, можно сделать хорошие дела с этим товаром. Правда, я сам скорей согласился бы умереть с голода, чем решился проглотить хоть один кусок такой колбасы. Какой ужас! Но наживать ими деньги можно, и если я в неделю продаю несколько сот таких колбас, за которые в Праге платят безумные деньги, то лучшей наживы и не придумать.

Тем временем телега приблизилась к хижине итальянцев. Илиас Финкель удивился, что ни Пьетро, ни Лусиелла не выходят ему навстречу, как это обыкновенно бывало.

— Должно быть, они заняты работой, — пробормотал Финкель, поглаживая бороду. — Я притворюсь, как будто не знаю, из чего делаются эти колбасы, да и зачем мне принимать на себя часть вины? Я не буду им мешать работать, а сяду у дверей на пень и покурю, пока выйдет кто-нибудь из них.

Он остановил свою клячу, осторожно слез с телеги и собрался присесть на пень вблизи дверей. Но вдруг он почувствовал едкий запах гари и сразу сообразил, что в доме неблагополучно.

— Беда! — воскликнул Финкель. — Кажется, внутри хижины пожар. Я слышу треск пламени, а там сквозь щели пробивается желтоватый дым. Что же мне делать? Быть может, мои итальянцы погибают в геенне огненной за свои грехи? Надо будет удостовериться.

Илиас Финкель быстро побежал к телеге и из большого мешка вынул топор. Затем он начал рубить изо всей силы запертую дверь; но так как это ни к чему не привело, то он вставил острие топора между дверью и косяком и взломал замок. Знойный жар, языки пламени и удушливый дым хлынули на него, заставив отскочить.

Но он быстро оправился и попытался проникнуть внутрь дома, тем более что ему померещилось, будто он увидел возле двери на земле какую-то белую фигуру. Прикрыв глаза руками, он подошел ближе к этой фигуре и, к изумлению своему, увидел женщину, вовсе не похожую на Лусиеллу. С большим трудом, напрягая все свои старческие силы, он вытащил эту женщину из горящей хижины на свежий воздух. Затем побежал к реке, захватив маленький горшок из телеги, наполнил его водой и начал брызгать ею в лицо молодой женщины. Всматриваясь в нее, Финкель вдруг отшатнулся. Лицо его перекосилось и приняло выражение крайнего недоумения. Дрожащей рукой теребя свою бороду, он пробормотал:

— Я готов поклясться, что это Лора фон Берген, жена разбойника Лейхтвейса. Да, несомненно, она и есть, никакой ошибки быть не может. Кто раз видел это лицо, тот запомнит его навсегда. А я знал ее еще тогда, когда она была фрейлиной при дворе герцога Нассауского, когда она еще не сделала глупости и не убежала с разбойником, отказавшись от богатой жизни и наследства отца. Как она попала сюда? Сюда, в горящую хижину моих итальянцев? Ага, вспомнил! Неужели она та самая женщина, о которой я слышал, что ее сбросили в реку с моста в Праге. Неужели она доплыла до сетей, расставленных итальянцами по моему совету? Ничего не понимаю. Но теперь некогда решать загадки. Надо действовать решительно. Благодаря этой женщине я могу заработать большие деньги. Граф Батьяни заплатит мне золотом. Этот великий мошенник сумел добиться места коменданта Праги, а ведь он когда-то был безумно влюблен в эту женщину. А если он мне не заплатит, то мне за нее большие деньги даст разбойник Лейхтвейс. А если ни тот, ни другой не дадут мне столько, сколько я потребую, то я выдам Лору висбаденским властям, которые будут очень рады захватить ее в свои руки, чтобы заставить покориться ее мужа. Да, это счастливая находка, и я сумею ею воспользоваться.

Финкель начал хлопотать с лихорадочной поспешностью. Он подбежал к телеге, снял оттуда большой мешок и закутал в него Лору так, что снаружи остались только голова и кончики ног. Затем он с неимоверным трудом поднял Лору на телегу и бережно уложил, чтобы со стороны ее не было видно. Покончив с этим, он сам влез на козлы и взял в руки вожжи.

— Хижина итальянцев погибнет в огне, — пробормотал Илиас Финкель, — возможно, что Пьетро Ласкаре со своей женой находятся в погребе и не могут выйти оттуда. Если так, то они уже погибли и я ничем им помочь не могу. А если бы даже и мог, то с какой стати я буду подвергать себя опасности из-за итальянцев?

Вдруг хижина с грохотом и треском рухнула, причем из груды обломков взвился кверху столб пламени.

— А что я говорил! — воскликнул Финкель. — Сам Господь не желает, чтобы я помог итальянцам. Лучше я поскорей увезу эту красавицу, а то еще кто-нибудь явится сюда и обвинит меня в поджоге. Много ли нужно, чтобы обвинить несчастного еврея, хотя бы он и был невиновен, как новорожденный младенец.

Илиас Финкель стегнул клячу и медленно поехал на своей телеге, где лежала Лора, по направлению к Праге.


День близился к концу. После захода солнца, как только взошла луна, вдоль берега реки Влтавы медленно подвигался вперед маленький отряд. Он состоял из пяти мужчин и одной женщины. Они направлялись туда, где еще недавно стояла хижина итальянцев. Шли они молча, и лица их были глубоко печальны. То был Лейхтвейс со своими товарищами. Рядом с Лейхтвейсом шли Рорбек и Бруно; последний пытался утешить своего начальника. Дальше шел Зигрист, ведя под руку плачущую Елизавету; Отто замыкал шествие. Разбойники шли к могиле той, с которой они еще так недавно делили горе и радость, к могиле горячо любимой Лоры, жены атамана.

Сдав королю отобранные у раненого австрийского офицера бумаги, Лейхтвейс разыскал своих товарищей и со слезами на глазах сообщил им, что Лоры нет более в живых. Разбойники пришли в ужас от всего того, что пережил Лейхтвейс в Праге; все они ужаснулись при вести о смерти Лоры. Они упросили Лейхтвейса проводить их к могиле Лоры, чтобы в последний раз поклониться ее праху. Лейхтвейс дал свое согласие. За несколько часов до этого они пустились в путь и теперь уже приближались к тому месту, где на берегу реки высилась ивовая роща. Лейхтвейс остановился и указал на заливчик.

— Вот в этом месте, — воскликнул он, — я вместе с Лорой погрузился в воду в ту минуту, когда мне казалось, что мы уже спасены! Вот здесь были раскинуты сети, в которых я запутался, а там вон находится хижина.

Лейхтвейс в изумлении оглянулся: он искал глазами хижину итальянцев и не находил ее. Он увидел груду дымящихся развалин, из которых то и дело вырывались языки пламени.

— Боже милостивый! — воскликнул Лейхтвейс. — Что за ужасные времена! Сегодня утром здесь стояла хижина, единственная, которую до сих пор пощадили, а теперь и она сделалась жертвой пушечных ядер. Куда же девался итальянец со своей женой? Сгорели ли они, или успели бежать? Остается благодарить Бога, что я вовремя успел похоронить Лору, а не оставил ее в доме, иначе тело ее, пожалуй, было бы разорвано на куски осколками снарядов.

Лейхтвейс проводил своих товарищей к холму, на котором было расположено маленькое кладбище. При свете луны не трудно было найти то место, где тело Лоры было предано земле. Лейхтвейс подошел к могиле и в безумном горе, измученный, разбитый страданиями, наклонился, чтобы взглянуть на труп своей жены. Но в это же мгновение он с криком отшатнулся. Тела Лоры в могиле не было.

— Ее похитили! — в отчаянии вскрикнул он. — Даже трупа ее мне не оставили! Даже в могиле не дали ей покоя! Да будет проклят тот, кто совершил это преступление!

Лейхтвейс глухо зарыдал. Кровь у него застыла в жилах при мысли о том, что Лора не нашла покоя даже в могиле. Но к нему подошел Зигрист, положил ему руку на плечо и сказал:

— Друг мой, вполне ли ты уверен в том, что Лора действительно была мертва, когда ты положил ее в могилу? С утопленниками часто бывает, что даже опытные люди ошибаются, принимая каталепсию за смерть.

Лейхтвейс широко открыл глаза и в недоумении взглянул на Зигриста. В глазах его засветилась искра надежды. Но искра эта тотчас же потухла. Печально опустил он голову на грудь и сказал:

— Нет, Зигрист, я не ошибся. Лора умерла. Ее более нет в живых.

Вдруг к нему подбежала Елизавета. Она все время осматривала окружающую местность и теперь держала в руке что-то, похожее на ленту.

Лейхтвейс, увидев, что это женская подвязка, вскрикнул:

— Память о моей несчастной Лоре. Это ее подвязка! Видите, тут она даже собственной рукой вышила свое имя.

И действительно, на голубой подвязке было вышито: «Лора». Лейхтвейс прижал подвязку к губам, и на глазах его выступили слезы.

— Где ты нашла это, Елизавета? — спросил он.

— Шагах в тридцати от берега, довольно далеко от развалин. Подвязка лежала в выбоине, как будто оставшейся от колес.

— Странно, — проговорил Лейхтвейс, — отсюда можно заключить, что кто-то нес труп Лоры мимо хижины и положил его на телегу в том месте, где ты нашла подвязку.

— Совершенно верно, — заметил Зигрист. — Однако что это ты еще держишь в руке? Никак трубку для табаку?

— Вот именно! — воскликнула Елизавета. — Эту трубку я нашла на земле рядом с подвязкой.

Разбойники стали внимательно рассматривать трубку. Трубка эта, по-видимому, была довольно ценная, пенковая, с серебряными украшениями. На головке были какие-то буквы, по-видимому, еврейские.

— В университете я когда-то изучал еврейский язык, — сказал Зигрист, — но я боюсь, что не вспомню его настолько, чтобы разобрать, что тут написано. Впрочем, постараюсь.

— Это было бы весьма важно! — воскликнул Лейхтвейс. — Крайне интересно узнать, что написано на трубке, которая, несомненно, принадлежит тому, кто увез тело Лоры, или одному из его сообщников. А мне нужно напасть на след того, кто посягнул на могильный покой моей несчастной жены.

Тем временем Рорбек позвал Отто, и они оба куда-то ушли. Лейхтвейс сел на краю могилы, а Елизавета, Зигрист и Бруно расположились возле него. Все они устали после длинного пути и потому расположились отдохнуть среди могил. Лейхтвейс задумался и не говорил ни слова. Елизавета тоже не находила слов. Бруно сложил руки и, по-видимому, молился. Зигрист сидел с трубкой в руке и не сводил с нее глаз. Вдруг он воскликнул:

— Нашел! Да, так оно и есть. Иначе быть не может.

— Что же там написано? — спросил Лейхтвейс.

— Лишь два слова я могу прочитать, да и то, собственно, не слова, а имя, которое тебе, Лейхтвейс, хорошо известно.

— Какое имя?

— Илиас Финкель.

Лейхтвейс вскочил как ужаленный и задрожал всем телом.

— В это дело замешан Илиас Финкель! — воскликнул он. — И не кто иной, как он, похитил труп моей жены! Этот подлый жид знает, как к Лоре относится граф Батьяни, и, вероятно, рассчитывает получить награду за то, что он доставит графу труп моей жены. О, много я дал бы, если бы знал, куда направился Илиас Финкель!

В эту минуту на холм, задыхаясь от волнения, вбежали Рорбек и Отто.

— Следы колес телеги, — громко крикнул Рорбек, — идут вдоль берега реки, по-видимому, до самого города. Если труп Лоры был положен на телегу, то он отвезен в Прагу.

Лейхтвейс выпрямился и торжественно произнес:

— Друзья мои, пойдем в Прагу. Мы должны проникнуть в крепость во что бы то ни стало, так как надо отбить у злодеев мою жену, если и не живую, то хоть труп ее. Я полагаю, что бренные останки Лоры нам настолько дороги, что все мы, не задумываясь, готовы пожертвовать жизнью, чтобы отбить их у врага.

— Идем в Прагу! — в один голос воскликнули разбойники, окружив своего начальника.

А Лейхтвейс глухим голосом произнес:

— Золотая Прага! На тебя идет мститель со своей ратью. Горе тебе! Скоро ты узнаешь, что разбойник Лейхтвейс ополчился на тебя.

Глава 65 МИЛЛИОН ПРУССКИХ ТАЛЕРОВ[править]

Батьяни с довольным видом ходил взад и вперед по своему кабинету. У него было достаточно оснований быть довольным. Несколько месяцев тому назад он был беглец, разыскиваемый властями преступник, а теперь счастливая звезда привела его на театр военных действий и счастье ему улыбнулось. Он сделался комендантом Праги и не только занимал высокое положение, но и имел возможность отличиться и надеялся, что по окончании войны не будет смещен.

Место коменданта представляло большие выгоды. Алчный венгр жаждал не только почестей, но и богатства, и он теперь уже высчитывал, сколько можно будет заработать, давая назначения и должности за деньги, и что можно будет нажить, заведуя городской кассой и казенными деньгами. Кроме того, можно было надеяться и на дальнейшую карьеру. Из Праги до Вены было недалеко, а в Вене, при дворе императрицы Марии Терезии, можно было сделать карьеру. Отваги и решимости у графа Батьяни было достаточно, и он не остановился бы перед борьбой за корону, если бы можно было завоевать и ее.

Ему везло не только в делах, но и в любви. По окончании войны Аделина Барберини должна была принадлежать ему, так как она наверное исполнит свое обещание и сделается его женой. А с нею все пути были ему открыты. Батьяни хорошо знал цену красивым женщинам; если бы он и не был влюблен в нее, то все-таки так или иначе пристроился бы к ней, чтобы воспользоваться ее влиянием для достижения своих целей.

Но и этого еще было мало: судьба благоволила к нему еще в том, что дала ему возможность избавиться от смертельных врагов. Лейхтвейса уже не было в живых. Нечего было опасаться, что он внезапно появится и потребует у него отчета. Лейхтвейс был мертв, Лора тоже мертва. Оба они были устранены, и уж теперь никого не было на свете, кто мог свидетельствовать об убийстве, совершенном графом Батьяни, об убийстве Гильды, которую он выбросил из окна замка в бурные волны реки. Дойдя в своих мыслях до воспоминания об этом, Батьяни глубоко вздохнул.

— Мне некого больше бояться, — пробормотал он, — те, кто мог свидетельствовать против меня, погибли в волнах реки, и теперь, наверное, покоятся на дне Влтавы. Все препятствия устранены, я свободен и смело могу подняться к власти, к богатству и полному счастью.

Батьяни подошел к одному из сводчатых окон и взглянул на залитый солнцем город. Осажденный город был спокоен. Дело происходило в воскресенье, и граждане, не смущаясь видом орудий, расставленных на всех стенах, и дежурившими у всех ворот солдатами, направлялись в собор к богослужению. Колокола звонили, и граждане горячо молились, прося у Бога мира и спокойствия.

Странная мысль пришла Батьяни в голову.

— Все эти десятки тысяч народа находятся в моей власти. Их жизнь, имущество, свобода — всем этим я властен распорядиться по моему усмотрению. Если бы я захотел, если бы это входило в мои расчеты, я мог бы предать их всех. Я мог бы отворить ворота и впустить неприятеля в крепость. Интересно знать, сколько бы мне заплатил прусский король за такую услугу? Он не пожалел бы никаких денег, чтобы наградить меня. Но тогда надо было бы запастись также самым лучшим, самым быстрым конем, чтобы скрыться вовремя с глаз населения. Они ужасно отомстили бы мне за такое предательство.

Вдруг за дверью раздались шаги. В комнату зашел адъютант графа. Это был тот самый молодой офицер, Альфред фон Бенсберг, который спас графа Батьяни, когда Лейхтвейс с кинжалом в руке бросился на него. Граф Батьяни не преминул достойно наградить за это молодого офицера. Он назначил его своим личным адъютантом и осыпал его знаками внимания.

— Имею честь доложить, — произнес поручик Бенсберг, — что в передней находится какой-то незнакомец, желающий видеть вас по будто бы неотложному делу. Но я не знаю, можно ли его впустить. Наружность его не внушает доверия.

— Вы знаете, поручик, — ответил Батьяни, — что я во всякое время готов принять просителей из числа граждан Праги. Днем или ночью, безразлично, так как на мне лежит ответственность за их благополучие, и я никому не препятствую высказать мне жалобу или просьбу.

— Мне кажется, что он не житель Праги, — возразил поручик Бенсберг. — Это какой-то плохо одетый, старый еврей, крайне непривлекательный на вид.

— Еврей? — изумился Батьяни. — Как его зовут?

— Он не хочет назвать своего имени и говорит, что назовет себя лишь вам лично.

Подумав немного, Батьяни сказал:

— Пусть войдет.

Спустя минуту в комнату медленно вошел сгорбленный, грязный и плохо одетый старик еврей.

Батьяни сел за письменный стол и спросил довольно резко:

— Кто вы такой? Что вам нужно? Говорите скорей, в чем дело, так как времени у меня немного. Неужели вы не знаете, что сегодня воскресенье? Впрочем, вы не считаетесь с праздниками христиан и воображаете, что мы всегда должны быть к вашим услугам.

Еврей медленно подошел к столу и остановился в двух шагах от Батьяни. Он снял ермолку и как-то странно поклонился. Батьяни, взглянув на него, вздрогнул.

— Черт возьми, — заметил он, — я не в первый раз вас вижу. Неужели я ошибаюсь? Да нет, этого быть не может! Вы Илиас Финкель?

— Да, это я, Илиас Финкель из Франкфурта-на-Майне, — ответил еврей и снова поклонился, — чему же вы так удивляетесь? Положим, удивительно, что я остался еще жив и могу двигаться на своих больных ногах. Если бы все вышло так, как того хотел граф Батьяни, то я давно уже сгнил бы в могиле. Да, давно это было.

— Как вы смеете являться ко мне! — вспылил Батьяни, вскочив с кресла. — Ведь вы беглый преступник, убийца, приговоренный к смертной казни.

— Успокойтесь, ваше сиятельство, нет никакого смысла волноваться. Правда, я тот самый Илиас Финкель, который был приговорен к смертной казни через повешение, тот самый, у которого на теле еще не зажили раны от жестоких пыток, которым я был подвергнут благодаря лжеприсяге графа Батьяни, тот самый Илиас Финкель, у которого во Франкфурте была красивая, невинная дочь, которую соблазнил развратник по имени граф Батьяни. Что удивительного в том, что этот самый Илиас Финкель берет теперь на себя смелость посетить коменданта города Праги? Один беглый преступник навещает другого. Один преступник, которому посчастливилось бежать от смертной казни, пришел к другому, который тоже бежал из тюрьмы и ухитрился вовремя улизнуть от суда.

Батьяни побледнел как полотно. Глаза его гневно сверкали. Полный ненависти взгляд его был устремлен на старика еврея, который знал все его прошлое и мог превратиться в весьма опасного врага.

— Вы живете теперь в Праге? — глухим голосом спросил Батьяни.

— К сожалению, да, — жалобным тоном ответил Финкель. — Теперь удовольствия мало жить в Праге, когда люди голодают и ежедневно подвержены опасности получить пулю, которыми пруссаки осыпают город, как градом. Но делать нечего. Дел в Праге теперь никаких. Я бедствую, потому что, вследствие моего бегства, потерял все, что у меня было. Я должен был бросить на произвол судьбы все мое имущество. К счастью, мне удалось захватить с собою старый бумажник. Дай Бог здоровья моим друзьям, которые помогли мне бежать из тюрьмы. Они тайком сунули мне этот бумажник с парой тысяч талеров, которые нашли в моей кассе.

— Что вы так разболтались о каком-то бумажнике? Мне-то какое до него дело? Что в нем находилось?

— Что обыкновенно находится в старом бумажнике, ваше сиятельство? Старые бумажки и записки. Одни можно сжечь, другие надо сохранить. Когда я Покопался в своих старых бумагах, то нашел несколько векселей некоего графа Батьяни. Я уже думал, что эти векселя годятся только на то, чтобы завернуть в них кусок селедки или сыру, потому что тогда этот самый граф Батьяни сидел в висбаденской тюрьме и не было никакой надежды получить что-нибудь по его векселям. Но вдруг я узнал, что этот граф Батьяни сделался комендантом города Праги, что он занимает высокое положение и распоряжается судьбой десятков тысяч людей, что он стал богатым человеком. Я и подумал, что векселя его снова приобрели ценность, так как граф Батьяни, несомненно, поспешит выкупить свои старые обязательства. Ведь он не захочет довести дело до того, чтобы граждане Праги узнали, при каких обстоятельствах он подписал эти векселя.

Батьяни нетерпеливым жестом прервал поток слов Финкеля.

— Вот в чем дело! — воскликнул он. — Значит, вы, Илиас Финкель, явились сюда для того, чтобы получить старые долги? Неужели вы не подумали о том, что вы подвергаете себя большой опасности? Неужели вы не знаете, что мне стоит приказать, и вас под тем или иным предлогом арестуют и посадят в такую тюрьму, откуда выхода уже не будет?

— Какой вы чудак, ваше сиятельство, — усмехнулся Финкель. — Неужели я, Илиас Финкель, не подумал о том, что вы человек жестокий и злой, способный меня казнить? Обо всем этом я подумал и распорядился, чтобы в случае, если со мной случится беда или я пропаду без вести, несколько человек моих единоверцев получат запечатанное письмо, в котором изложено все то, что касается вашего сиятельства. Письмо это находится в надежном месте. Я и сам удивился, как оно у меня удачно вышло, и подумал, что напрасно я не сделался писателем.

Батьяни в сильном волнении шагал взад и вперед по комнате. Налитые кровью глаза его метали молнии на хитрого еврея, который совершенно спокойно издевался над ним самым жестоким образом.

Финкель с коварной улыбкой следил за впечатлением, которое его слова произвели на графа; впечатление это вполне удовлетворило его — Батьяни был, видимо, напуган и сильно смущен.

— Но это еще не все, — снова заговорил Финкель, поглаживая свою седую бороду. — В сущности, ведь письмо — доказательство неважное, так как бумага, говорят, все терпит. Ведь граф Батьяни, пожалуй, стал бы утверждать, что я написал одну только клевету, которую доказать не в состоянии. Но я имею возможность представить живого свидетеля, я могу воскресить покойников, которые готовы будут поклясться, что граф Батьяни — убийца и беглый преступник, преследуемый властями. Если бы вы увидели моего свидетеля, то вы потеряли бы всякую надежду обелить себя и содрогнулись бы от изумления и ужаса.

— Довольно, Илиас Финкель! — воскликнул Батьяни и подошел вплотную к своему мучителю. — Я сознаюсь, что я в ваших руках, и вам нечего меня бояться. Имеющиеся у вас векселя представляют собой крупную сумму. Я этого не отрицаю и не уклоняюсь от платежа. Но в данную минуту у меня денег нет. Я лишь недавно получил свое нынешнее положение и еще не имел случая разбогатеть. Если вы согласитесь отсрочить долг до заключения мира, то я готов заплатить вам хорошие проценты.

Финкель пожал плечами.

— Граф Батьяни, — сказал он, — вы говорите о мире и сами не надеетесь на него. Это дело еще вилами по воде писано. Война может продолжиться еще много лет и трудно сказать, будете ли вы тогда живы и останетесь ли комендантом Праги. Ваше сиятельство, мне надоело ждать. Я хочу получить свои деньги со всеми процентами, и я пущу в ход все доступные мне средства, чтобы добиться своего.

— Вы слишком жестоки, Финкель!

— Иначе не могу. Я вовсе не так жесток, как были вы жестоки в тот день, когда стояли рядом со мной в зале суда и приказывали палачу, чтобы он не щадил меня и пытал как можно сильнее. Да, ваше сиятельство, я тогда перенес страшные мучения, и по сей день я еще чувствую плети, которыми меня в тот день угощали. Но сегодня орудия пытки в моих руках, и я нажму их сильнее, чтобы вы знали, какую боль они причиняют.

Глаза старого еврея горели ненавистью, все лицо его перекосились при воспоминании о перенесенных мучениях. Он вспомнил, что в тот день, когда струилась его кровь, когда его пытали, точно бесчувственное животное, когда он сквозь пелену слез и крови, застилавшую ему глаза, видел насмешливое лицо графа Батьяни, — он поклялся в душе отомстить когда-нибудь своему мучителю, который соблазнил его дочь и так жестоко пытал его самого.

— А если я откажусь от уплаты? — хриплым от ярости голосом крикнул Батьяни. — Что вы тогда сделаете? В настоящее время в Праге суда нет, жаловаться некому. Неужели вы сами не понимаете, Финкель, что для вас же лучше будет подождать и вооружиться терпением?

— Терпением? — возразил Финкель. — Я потерял всякое терпение. Мне суда не нужно, я сам себе судья. Если я не получу денег по векселям, то я обращусь к населению Праги и открою ему глаза. Я ему объясню, что за человек их комендант. Я расскажу всему народу, что тот, кому он повинуется, вовсе не граф Батьяни. Я скажу, что вы мошенник, уличенный при дворе герцога Нассауского в измене, что вы злодей и преступник, что вы только ждете случая, чтобы грабить и красть.

— Мерзавец! Я убью тебя!

Батьяни схватил со стола испанский кинжал, которым он обыкновенно пользовался для открывания писем и разрезывания бумаг. Кинжал этот был остро отточен. Батьяни замахнулся им на еврея. Но Илиас Финкель стоял как изваяние; он не шелохнулся даже.

— Убивайте, — произнес он, — но мое письмо, которое хранится в надежном месте и о котором знает десять человек моих единоверцев, вы не можете уничтожить. Мне смерть не страшна. Человек, который испытал такие мучения, как я тогда во время пытки, не боится смерти. На пороге моего дома тогда стояли палачи, и на площади уже был возведен эшафот. Народ уже стекался со всех сторон, чтобы поглазеть на казнь ростовщика Финкеля, и лишь в последнюю минуту пришло избавление. Жизнь мне была дарована в ту минуту, когда я уже успел покончить все счеты с нею. Вот почему мне смерть не страшна, и я смело говорю вам: убивайте меня, граф Батьяни. Вы можете лишить меня жизни, но позора вашего вы уничтожить не можете.

Батьяни бессильно опустил руку и с громким проклятием швырнул кинжал в угол.

— Значит, вы на самом деле решили погубить меня? — дрожащим голосом спросил он.

— Разве я это говорил? — медленно проговорил Финкель. — Я был бы плохой коммерсант, если бы явился сюда только для того, чтобы погубить вас. Напротив, граф Батьяни, я пришел сюда для того, чтобы указать вам возможность нажить несметные богатства, чтобы вы могли разбогатеть и чтобы уплата долга по векселям не представляла для вас никакого затруднения.

— Ничего не понимаю! — изумился Батьяни.

— Сейчас поймете, — усмехнулся Финкель. — Садитесь в это кресло, я сяду в другое, а затем мы с вами побеседуем, как старые приятели. А через полчаса вы сами согласитесь, что я человек умный, и мы с вами снова будем в прежней дружбе.

Батьяни сел в кресло у письменного стола и предложил Финкелю тоже сесть.

Финкель уселся в красное бархатное кресло, сложил руки на коленях и заговорил вполголоса:

— Ваше сиятельство, дело дрянь. За стенами Праги стоит прусский король с огромным войском, и если он не может убить нас из пушек и ружей, потому что мы сидим за толстыми стенами, то у него зато есть союзник, против которого мы совершенно бессильны бороться и перед которым нам рано или поздно придется склониться. Это голод.

— Ошибаетесь, Финкель, — возразил Батьяни. — Действительно, голод уже дает себя чувствовать в Праге, но пока все склады и амбары еще полны запасов. Мне стоит приказать открыть их, и продовольствия хватит еще, по крайней мере, месяца на два.

— Может быть, да, а может быть, и нет. Правда, вы приказали доставить запасы в городские амбары, и туда было сложено много бочек и мешков. Поставщики получили за них наличные деньги с изображением императрицы Марии Терезии — дай ей Бог здоровья! Но кто такие были эти поставщики? Это были евреи из пражского гетто, мои единоверцы.

— Совершенно верно. Евреи доставили нам запасы, так как у них были торговые связи и они, со свойственной им ловкостью, сумели незадолго до начала войны доставить всевозможные товары, в особенности много пшеницы, муки и солонины. Правда, мы должны были заплатить им за это огромные деньги. Но цена в данном случае не могла играть роли, так как запасы нам были необходимы.

— Так, так, — усмехнулся Илиас Финкель, теребя свою бороду. — Значит, вы действительно получили эти запасы?

— Конечно, — гордо ответил Батьяни, — они сложены в подвалах Градшина, и я горжусь тем, что спас Прагу от голодной смерти.

— Так, так, в подвалах Градшина, — произнес Финкель с явной насмешкой в голосе. — Да, там лежит много бочек и еще больше мешков. Но если вы, граф Батьяни, потрудитесь открыть их, то вы убедитесь, что большая часть этих бочек и мешков набита грязью и тряпками. Поставщики сделали блестящее дело, а когда они получили наличные деньги за поставку, то в тот же день покинули город и отправились к прусскому королю, которому продали за большие деньги известие о том, что в пражских амбарах сложены тряпки и грязь на случай голода.

Батьяни вскочил. Леденящий ужас охватил его. Он сжал кулаки и хрипло прошептал:

— Подлец! Этого быть не может! Так нагло меня не могли обмануть.

— Что значит не могли? Самого умного человека можно обмануть, а вы имели дело с моими единоверцами. Спуститесь в подвалы, граф Батьяни, и собственноручно вскройте несколько бочек и распорите несколько мешков. Тогда вы увидите, хватит ли у вас запасов, если осада продлится еще месяц. А она будет продолжаться, смею вас в этом уверить. Вы надеетесь, что на выручку явится фельдмаршал Даун с большим войском. А я вам говорю, что он не может подойти, так как пруссаки отрезали ему путь в Прагу. Он не посмеет перейти через реку перед лицом неприятельской армии. Для этого он слишком опытный полководец.

— Для чего вы говорите мне все это? — спросил Батьяни. — Какую преследуете вы цель, рисуя наше отчаянное положение?

Финкель наклонился через стол к графу Батьяни, взглянул на дверь и прошептал:

— Граф Батьяни, когда корабль идет ко дну, то все стараются спастись. По крайней мере, так делают умные люди, а дураки остаются и погибают. Неужели вы хотите дождаться гибели Праги, пока разъяренный прусский король похоронит вас под развалинами Градшина? На вашем месте я предпочел бы взять миллион прусских талеров и уехать в Париж или в Лондон и стал бы жить припеваючи.

— Что вы болтаете о каком-то миллионе талеров?

— Я не болтаю, граф. Я предлагаю его вам.

— Вы предлагаете мне миллион талеров? Что это значит? Говорите, в чем дело? Я догадываюсь, что вы имеете в виду нечто ужасное. Признавайтесь, о чем идет речь?

— Вы хотите, чтобы я сказал, о чем идет речь? Извольте. Вот о чем.

Финкель сунул руку в карман и достал оттуда запечатанное письмо.

— Что это за письмо? — спросил Батьяни. — Кому оно предназначено?

— Это письмо стоит миллион талеров и предназначено оно коменданту Праги.

— Значит… мне?

— Именно вам, граф Батьяни.

— И что в нем написано?

— Там написано нечто очень интересное для вас.

— Подлый жид! Ведь это предательство!

— Зачем подлый жид? Скажите лучше хитрый жид. Ведь я принес вам миллион талеров.

Батьяни то краснел, то бледнел.

— Вы говорили с самим королем? — в сильном волнении спросил он. — Вы были в прусском лагере?

— Да, я был в прусском лагере, но самого короля я не видел, так как он не стал бы возиться с бедным евреем. Со мной толковали его советники; они вели переговоры и решили, что если вы в известный день отдадите город во власть пруссаков, то на другое утро получите миллион.

— Миллион! — простонал Батьяни, сжимая голову обеими руками. — Это огромное искушение. Финкель, вы не человек, а дьявол в образе человека. Погубить вы меня хотите.

Вместо прямого ответа Финкель распечатал письмо, передал его графу Батьяни и сказал:

— Читайте и убедитесь своими собственными глазами, если вы не верите моим словам. Узнаете ли вы подписи советников короля и королевскую печать? Вам обеспечен миллион, положенный в английском банке, и за эту огромную сумму вы должны только в одну из ближайших трех ночей открыть одни из маленьких ворот и впустить в город прусские войска. Я не задумался бы ни одной минуты, если бы мне предложили миллион талеров только за то, чтобы я открыл какие-то маленькие ворота. Никогда еще столь незначительная услуга не была оплачиваема так щедро. Стоит только повернуть ключ в замке — и готово дело.

— А вместе с тем погибла честь и пропала должность, — еле слышно проговорил Батьяни, — и столица Богемии, один из лучших городов императрицы Марии Терезии, безвозвратно погибнет.

— Почему вы вдруг стали так добросовестны? — усмехнулся Илиас Финкель. — Даже трудно поверить вам. Вы делали гораздо более преступные вещи, чтобы нажить менее значительные суммы, а теперь, когда вы можете заработать миллион, у вас вдруг проснулась совесть. Не правда ли, как это некстати?

Батьяни в ужасном волнении шагал взад и вперед по комнате.

— А если бы я согласился, — вдруг сказал он, остановившись и мрачно взглянув на еврея, — если бы я решился на это, то кто мне поручится за то, что вы, Финкель, будете молчать?

— За это вам ручается моя выгода, — ответил Финкель. — Неужели вы думаете, граф Батьяни, что я подвергаю себя такой опасности только для того, чтобы служить посредником при переговорах короля с вами? Я на этом деле получаю свою комиссию, точно так же, как если бы я заключил сделку на обыкновенный товар. Я человек деловой, и мне безразлично, продать город, или кожу, или что-нибудь другое.

— Да, это верно, вы будете молчать, так как являетесь соучастником преступления. В подлинности письма не приходится сомневаться, подписи верны. С другой стороны, Праге так или иначе не устоять. Да, я должен принять то или иное решение.

— Должны, граф Батьяни. Должны уже потому, что сегодня же ночью я должен доставить пруссакам ответ.

— Хорошо, я согласен, — произнес Батьяни. — Я выдам Прагу прусскому королю за миллион талеров и завтра, ночью, открою маленькие ворота на западной стороне укреплений. Передайте королю, пусть войска будут наготове, чтобы войти в город через эти ворота. А я отдаю себя под его охрану. Он должен поручиться за мою безопасность и защитить меня от гнева населения Праги.

— Отлично! — вскрикнул Илиас Финкель. — Но советники короля прислали вам документ. Они требуют и от вас письменного обязательства. Дайте мне его, чтобы они мне поверили.

— Какое обязательство? — возразил Батьяни. — Обойдетесь и без этого. Достаточно моего слова.

— В миллионном деле слово не имеет значения, а все должно быть изложено письменно. Садитесь за ваш письменный стол, граф Батьяни, и напишите то, что я вам продиктую.

Батьяни был точно в бреду, он почти не сознавал, что делает.

— Миллион талеров, — все снова и снова повторял он, — ведь это равносильно жизни, полной роскоши и наслаждений, где-нибудь в Париже или Лондоне. Я не настолько глуп, чтобы принести себя в жертву явно проигранному делу. Прага так или иначе падет, она должна погибнуть. Даже если бы мне удалось отстоять крепость, то рассчитывать на благодарность нельзя. Многие уже ошибались в своих расчетах в этом отношении.

Он взял лист бумаги и обмакнул перо в чернила.

— Что же мне писать? — спросил он.

— Достаточно несколько слов, но они должны быть ясны, — ответил Илиас Финкель. — Пишите так:

«Я, нижеподписавшийся, граф Сандор Батьяни, ныне комендант крепости Праги, обязуюсь завтра, 25 июня 1757 года, сдать город Его Величеству королю прусскому, для каковой цели тайно и без ведома моих советников и офицеров открою маленькие ворота на крайней западной стороне городских укреплений. За эту услугу я получаю один миллион прусских талеров, которые внесены Его Величеством для меня в английский банк в Лондоне и которые я могу получить по первому моему требованию».

Написав это, Батьяни глухо застонал и опустил голову на грудь.

— Подпишите теперь ваше имя, — сказал Илиас Финкель.

Батьяни расписался на позорном документе, которым он давал согласие передать неприятелю осажденный город, доверивший ему свою судьбу.

— Берите, — глухо произнес Батьяни, передавая Финкелю бумагу, — и отнесите ее сегодня же советникам прусского короля. Отныне моя честь в ваших руках, Илиас Финкель, и не только честь, но и жизнь. Но вы и сами заработаете на этом деле, если оно завершится благополучно, а потому вы будете бережно хранить эту бумагу и не выдадите ее постороннему лицу.

— Боже меня сохрани, — ответил Финкель, складывая бумагу и пряча ее в карман, — у меня нет ни малейшей охоты жертвовать жизнью. Довольно с меня и того, что я уже пережил до сих пор.

— Ступайте, а завтра принесите мне ответ, все ли в порядке.

Илиас Финкель быстро отвернулся. Он не хотел показать графу Батьяни злорадного выражения своего лица и торжествующей улыбки. Затем он подобострастно поклонился и снова превратился в беспомощного старого еврея, всеми гонимого, несчастного и безобидного страдальца.

— До свидания, — прошептал он и медленно вышел из комнаты.

Оставшись один, Батьяни опустился в кресло и закрыл глаза рукой. Первый раз в жизни он испытывал по поводу только что сделанного нечто похожее на раскаяние, связанное с ужасным страхом. Этот страх сжимал ему горло и бросал его в холодный пот. Он не только поставил на карту свою жизнь — он совершил нечто столь ужасное, что имя его предавалось позору на веки вечные. Он совершил небывалое в истории предательство. Комендант осажденного города, защитник граждан, доверившихся ему, как дети отцу, он продал за деньги святыню, которую был призван оберегать. В случае, если бы план увенчался успехом и ему удалось вовремя бежать, Батьяни мог считать себя обеспеченным на всю жизнь. Деньги в те времена были много дороже, чем теперь, и с таким огромным состоянием он мог повсюду делать что угодно и играть выдающуюся роль в любом большом городе.

Но если предательство в последнюю минуту обнаружится? Если сам Илиас Финкель выдаст его? Слишком много доверия оказывал он еврею, выдав ему письменное подтверждение своего позора. Графу Батьяни чудилось, что на площади перед Градшином уже ревет разъяренная толпа, что народ ломится в двери, что они идут с топорами и ножами, испуская яростные проклятия против предателя. Он вскочил, подбежал к двери, распахнул ее, вышел в переднюю и крикнул своему адъютанту:

— Поручик Бенсберг! Где еврей, который только что вышел из моей комнаты?..

— Он уже покинул Градшин, — доложил поручик.

— Догоните его! Вы должны догнать его во что бы то ни стало. Я полагаюсь на вашу энергию и ловкость. Верните его сюда. Я должен видеть его, поговорить с ним. Поручик, вы уже раз спасли мне жизнь. Если вы вернете еврея, то это будет равносильно вашей первой услуге. Торопитесь же! Этот еврей старик, он не мог еще уйти далеко. Пока он сойдет в город, вы догоните его. А если он не пожелает вернуться добровольно, то заставьте его сделать это силой. Но не давайте ему возможности разговаривать с кем бы то ни было. Поручик, я вас по-королевски награжу, если вы исполните мою просьбу.

Молодой адъютант уже выбежал из передней с такой поспешностью, что не расслышал последних слов графа Батьяни.

Батьяни вернулся к себе и вытер платком пот со лба. Он подошел к окну, чтобы посмотреть, удастся ли его адъютанту догнать Финкеля. Спустя несколько минут поручик Бенсберг вернулся один. Батьяни в отчаянии отошел от окна и сел за письменный стол, стараясь придать своему лицу спокойное выражение. Когда адъютант вошел в комнату, Батьяни с деланной улыбкой спросил его:

— Ну что? Вам не удалось догнать этого еврея?

— Я сделал все что мог, — ответил Бенсберг, — но еврей точно сквозь землю провалился. Я нигде не мог найти его.

— Да оно и лучше так, — слабым голосом отозвался Батьяни, — я ошибся. Это было недоразумение. Мне показалось, что с моего стола исчез важный документ, и я заподозрил еврея в том, что он украл его. Но сейчас же после того, как вы ушли, я нашел этот документ на столе под бумагами… Значит, мои опасения были напрасны.

Батьяни сделал адъютанту знак удалиться. Когда Бенсберг ушел, Батьяни выпрямился.

— Итак, свершилось, — пробормотал он. — Я знаю, что я поставил на карту мою жизнь, мою честь. Если еврей выдаст меня — тогда я погибну в самой Праге, если же он будет действовать честно и сыграет роль посредника между мною и прусским королем — тогда я получу миллион талеров. Пусть тогда гибнет Прага. Я не увижу, как она будет разрушена, как она будет побеждена.

Глава 66 РОКОВАЯ ИСПОВЕДЬ[править]

Тем временем Илиас Финкель быстро шел своей дорогой. Он не ощущал уже больше боли в своих старых, слабых ногах, искалеченных во время пыток, он забыл о ранах на своем изможденном теле, ему казалось, что он помолодел и что кровь его быстрее течет по жилам.

— Я поймал двух зайцев разом, — бормотал он, приближаясь к пражскому Гетто. — Батьяни подписал предательский документ, который я отнесу к пруссакам и получу за это свое вознаграждение. Совесть моя спокойна. Не все ли равно, продажа лошадей, товара или осажденного города? Но ни в одних деньгах дело. Меня радует другое. Наконец я сумею отомстить. Когда Батьяни впустит пруссаков в Прагу, то я устрою так, чтобы он не успел скрыться, чтобы народ схватил предателя и растерзал его на куски. А когда я увижу, граф Батьяни, как твой череп будет размозжен о мостовую, тогда я получу удовлетворение за ужаснейшие мучения всей моей жизни, за пытки, перенесенные мною во время суда, когда палач выжигал раны на моем теле, а ты, Батьяни, стоял рядом, улыбался и радовался. Подлый Батьяни, Илиас Финкель только бедный, грязный еврей, но он будет тем камнем, о который разобьется твоя жизнь.

Так рассуждал Илиас Финкель сам с собой, высчитывая в уме, сколько он получит за комиссию. Приближаясь к своему ветхому, одноэтажному дому, он вдруг в изумлении широко раскрыл глаза. Из углубления стены возле входной двери показались мужчина и женщина.

— Боже праведный! — воскликнул еврей, нервно теребя свою седую бороду. — Вы ли это на самом деле? Пьетро Ласкаре и Лусиелла? Откуда вы взялись? Что с вами случилось? Ваша хижина сгорела и обрушилась. Как попали вы в Прагу?

— Мы сами подожгли нашу хижину, — ответил Пьетро, подходя к Илиасу Финкелю, — в ней стали ходить привидения.

— Так жить больше уже нельзя было, — добавила Лусиелла, — ни за какие деньги я бы там не осталась.

Финкель в недоумении взглянул на итальянцев и торопливо спросил:

— Разве вы боялись, что кто-нибудь узнает о вашем занятии? Насколько мне известно, граждане Праги и не подозревали, из какого мяса изготовляются колбасы, которые вы выделывали, а я продавал.

— Что касается этого, — ответил Пьетро, — то все в порядке, и мы могли бы продолжать работать до окончания войны.

— А если так, то что же все это значит? Разве вы не довольны заработком? — с досадой воскликнул Финкель, — ведь я платил большие деньги за ваш товар и вы разбогатели бы, оставшись на месте.

— Все это ни к чему, — произнесла Лусиелла. — Матерь Божья показала, что нас ожидает за преступления.

— Матерь Божья? — с трудом выговорил Финкель. — При чем тут Она? Что Она вам показала?

— А то, что мертвые могут воскресать, — ответила Лусиелла, на лице которой снова появилось выражение суеверного страха.

Илиас Финкель пожал плечами и пренебрежительно ответил:

— Ерунда! Мертвецы никогда не воскресают. Кто раз попал в царство теней, тот не оживет более. Я вижу, вы сделались жертвами глупого суеверия. Говорите яснее: что вы видели такого сверхъестественного?

— Мы выудили из реки женщину в белом, — сообщила Лусиелла, — она была мертва, так как долго пролежала в воде. Собственными руками я уложила труп ее в гроб, и мы с мужем отнесли его на кладбище и там предали тело земле. Несколько часов спустя мы вернулись и вынули труп из могилы. Тогда мужа покойницы уже не было с нами, и он не мог видеть, что мы делаем. Мы перенесли труп в нашу мастерскую, чтобы разрезать его, как делали это не раз с другими. Но когда мой муж собрался отрезать покойнице голову, она вдруг ожила и привстала. Никогда в жизни не забуду, с каким ужасным выражением были устремлены на нас ее глаза.

— Что за глупый народ эти итальянцы! — воскликнул Илиас Финкель. — Разве с вами можно иметь дело? Пойдемте, я вам покажу женщину, которая вас так напугала. Я нашел ее в вашей горящей хижине, вынес оттуда и привез ее сюда. Я ее хорошо знаю. Она — жена разбойника Лейхтвейса, бывшая когда-то богатой графиней, тогда ее звали Лора фон Берген.

Финкель вынул из кармана ключ и отпер замок дверей своей квартиры. Пьетро и Лусиелла робко последовали за ним. В это время по улице проходил какой-то крестьянин, одетый в длинный сюртук с серебряными пуговицами, короткие бархатные шаровары, высокие сапоги и длинную шубу, верх которой был покрыт незатейливыми вышитыми украшениями. Голову его покрывала широкополая шляпа. Он был в нескольких шагах от двери, куда скрылись Илиас Финкель и итальянцы. Увидев их, крестьянин вздрогнул и поспешно отошел от дверей в тень углубления стены. Там он остановился, как бы озадаченный.

— Это Илиас Финкель, — пробормотал он, — ростовщик и душегуб из Франкфурта-на-Майне. А те двое — я хорошо узнал их — итальянец с женой, помогавшие мне похоронить Лору. По какому поводу сошлись эти люди вместе? Но раз в дело замешан Илиас Финкель, то тут кроется какое-нибудь преступление. Быть может, я напал наконец на след, встретившись с этими людьми? Я не уйду отсюда, пока не узнаю, в чем тут дело. Я подожду итальянцев, последую за ними и узнаю всю правду. Финкель ведь ничего не скажет.

Лейхтвейс — так как это был он — начал прохаживаться по улице вблизи дома, останавливаясь то у одного, то у другого угла, не спуская глаз с двери, в которую вошла преступная троица. Терпение его подвергалось большому испытанию. Зазвонили колокола, и народ, отстояв обедню, уже возвращался из церкви домой, а дверь все не отворялась, итальянцы все еще не показывались. Но вдруг Лейхтвейс насторожился. Он увидел, как на улицу вышла Лусиелла. Поправив желтый платок на голове, она быстро пошла по узким закоулкам еврейского квартала, как бы опасаясь преследования. Лейхтвейс не терял ее из виду, идя за нею по пятам, даже тогда, когда она уже вышла из гетто и направилась к собору.

Главные входные двери были заперты, так как служба уже окончилась. Лусиелла обошла вокруг собора и вошла в маленькие задние двери. Лейхтвейс последовал за нею. В церкви уже никого не было. Солнечные лучи играли на деревянных скамьях, пробиваясь через цветные стекла высоких сводчатых окон; у алтаря еще горели свечи. Лейхтвейс переходил от колонны к колонне, следуя за Лусиеллой, которая остановилась у ступеней алтаря. Громким голосом она воскликнула:

— Неужели нет возможности облегчить душу? Неужели нет священника, которому я могла бы покаяться? Я не вынесу тайны, камнем лежащей на моей душе. Я должна высказаться, иначе задохнусь.

Тут Лейхтвейс заметил, что дверь алтаря открыта. Он юркнул туда и увидел на стуле черное одеяние священника, которое набросил поверх своей шубы, покрыл голову черной бархатной шапочкой, валявшейся тут же, и медленно вышел из алтаря. Он приосанился и, действительно, мог сойти за священника, тем более, что еще накануне своего отъезда в Прагу сбрил усы. Он подошел к Лусиелле и положил ей руку на плечо. Итальянка, стоя на коленях, по-видимому, молилась. Взглянув на мнимого священника, она поднесла к губам край его одеяния и дрожащим голосом произнесла:

— Вас прислал сам Господь, преподобный отец. Вы видите перед собою женщину, жаждущую покаяться в тяжких грехах, чтобы облегчить свою душу и испросить прощения Всевышнего. Умоляю вас, преподобный отец, примите мою исповедь и дайте мне отпущение.

— Час исповеди миновал, — ответил мнимый священник, — но когда сходятся люди во имя Господне, тогда час неважен. Покайся мне здесь же, на ступеньках алтаря, в своем грехе. Если я буду властен дать тебе отпущение, то облегчу тебя.

С этими словами Лейхтвейс сел на одну из ступеней, а Лусиелла осталась на коленях. Преисполненная благоговения и раскаяния, она не смела взглянуть на священника. Но даже если бы она и сделала это, то в лице почтенного служителя церкви не узнала бы того, кого они недавно вместе с мужем вытащили из реки и над трупом жены которого собирались совершить ужасное преступление. Кроме того, Лейхтвейс сел так, что лицо его оставалось в тени.

— Говори же, — произнес он, — в чем ты хочешь покаяться?

— Мой муж и я, — порывисто заговорила Лусиелла, как бы не находя подходящих слов для своего признания, — несколько лет тому назад прибыли в Австрию нищими. Кое-как мы добрались до Праги. Тут мы поселились в маленькой пустой хижине на берегу реки и приписались к общине села, в состав которого входила наша хижина. Незадолго до начала войны мы познакомились с одним евреем, обратившим наше внимание на то, что мы имеем возможность быстро разбогатеть. Дело в том, что наша хижина стояла у самого берега и к нему течением прибивало все, что выплывало из Праги. Еврей посоветовал нам закинуть сети, чтобы ловить трупы самоубийц. Эти трупы… преподобный отец… я не знаю, как и произнести такое признание… Клянусь, что я принимала участие лишь вследствие угроз мужа… Он же разрезал эти трупы на части и выделывал из них колбасы, а еврей покупал их у нас и продавал в Праге за большие деньги…

Лейхтвейс содрогнулся, когда услышал о таком злодеянии. Ему стоило больших усилий, чтобы не выдать себя.

— Ты тяжко согрешила, — произнес он, — но кто приходит к Господу Богу с покаянием, тот может надеяться на прощение. Говори всю правду. Что было дальше?

— Вчера, — дрожащим голосом продолжала Лусиелла, — мы вытащили на берег два безжизненных тела: высокого, красивого мужчину и прелестную белокурую женщину, похожую на ангела. Мужчина этот скоро пришел в себя, и я могу сказать, что оказала немало содействия при спасении его жизни. Я растирала и откачивала его. Но женщина так и не очнулась, и мы сочли ее мертвой. Мужчина был вне себя от горя, и даже я растрогалась, глядя на него. Но мой муж заставил меня перенести тело женщины, которую мы сначала похоронили на кладбище, в нашу хижину, чтобы… но что с вами, преподобный отец? Даже вы, священник, не в силах выслушать столь ужасной исповеди.

И действительно, Лейхтвейс глухо застонал и закрыл лицо обеими руками. Каждое слово Лусиеллы причиняло ему ужасные муки, так как он выслушивал повесть о страшной участи, постигшей его обожаемую жену. Лусиелла не подозревала, что находится на краю гибели: Лейхтвейс схватился за кинжал и чуть не убил каявшуюся грешницу, но вовремя опомнился и не осквернил храм ужасным злодеянием, которое к тому же лишило бы его возможности выслушать исповедь до конца.

— Говори дальше, — произнес он сравнительно спокойно, так как успел овладеть собой, — кончай свою исповедь, не уклоняясь от истины, как бы она ни была ужасна. Говорю тебе, блаженны с чистым сердцем предстоящие пред Господом, и горе тем, кто не очистился от грехов своих, ибо они не узрят лика Господня.

Лусиелла задрожала всем телом и зарыдала. Она прижала лицо к холодному мрамору ступенек алтаря. Наконец она кое-как оправилась.

— Мы отнесли труп в нашу мастерскую, — продолжала она, — женщина эта была так прекрасна, что мне стало стыдно даже прикоснуться к ней, хотя мы оба считали ее мертвой.

— Вы только считали ее мертвой? — прервал Лейхтвейс Лусиеллу. — Значит, на самом деле она была жива? Говори! Та женщина, которую вы взяли из могилы, не была мертва?

— Нет, — произнесла Лусиелла.

Мнимый священник зашатался. Казалось, он упадет и лишится чувств. Но он успел схватиться за ножку стоящего рядом высокого канделябра и удержался.

— Дальше! — простонал он. — Значит, она была жива? Что с ней сталось? Говори! Я хочу знать.

— Я все расскажу, — ответила Лусиелла, — ничего не скрою от вас; вы заместитель Господа Бога на земле, и от вас я ожидаю получить отпущение. Во всем виновен мой муж. Он наточил свой нож, чтобы одним взмахом отрезать несчастной голову. Но что с вами, преподобный отец?

— Не отвлекайся, — проговорил мнимый священник, — говори дальше. Я должен все знать. Твой муж взял нож — и что же он сделал? Ранил ли он ее? Или зарезал? Говори скорее!

— Едва мой муж прикоснулся ножом к красивой белой шее мнимой покойницы, как из груди красавицы вырвался вздох.

— Вздох! Она пришла в себя! Она очнулась под ножом убийцы.

— Нет! Клянусь всеми святыми, мой муж не сделался убийцей! — вскрикнула Лусиелла. — Я оттолкнула его и не дала совершиться ужасному преступлению. Женщина приподнялась и взглянула на нас широко открытыми глазами. Мы пришли в неописуемый ужас и бросились бежать. Нам было страшно того чуда, которое совершилось с несчастной утопленницей.

— Чудо, — пробормотал мнимый священник, — да, это было чудо.

Он закрыл лицо обеими руками и глухо зарыдал. Лусиелле казалось, что священник, подавленный ужасом совершенного злодеяния, печалится о ее погибшей и грешной душе.

— Что вы сделали потом? — спросил затем Лейхтвейс, поборов свое волнение.

— Мы убежали, так как ни за что не хотели остаться в той хижине, где произошло такое сверхъестественное явление. Но предварительно, преподобный отец, — готовьтесь выслушать нечто ужасное, — прежде чем запереть снаружи дверь на ключ, мой муж вынул из плиты горящие угли, бросил их в кучу соломы, и хижина воспламенилась. Пламя и дым окутали ее. Я уже не сомневалась, что воскресшая покойница, если не сгорит, то задохнется в дыму.

Лейхтвейс вне себя глухо зарычал, точно раненый зверь, схватил тяжелый серебряный канделябр, стоявший на возвышении и швырнул его об пол, так что он разлетелся вдребезги.

— Говори дальше! — в ужасном волнении произнес он. В голосе его слышались гнев, ярость, отвращение и ужас.

— К счастью, — продолжала Лусиелла, — опасения мои не оправдались. Женщина не сгорела и не задохнулась, она в настоящее время находится в Праге, и я собственными глазами видела ее сегодня живую.

— Она жива? — вскрикнул Лейхтвейс ликующим голосом.

— Да, жива, — радостно повторила Лусиелла. — Мы не сделались убийцами той, которую явно охраняла Дева Мария. Новым чудом она была спасена от пламени, так как в ту минуту, когда она, лишившись чувств, упала на пороге двери внутри хижины, к последней подъехал на своей телеге еврей Илиас Финкель, тот самый, который, как я вам говорила, посоветовал нам заняться нашим преступным делом. Он услышал стоны, увидел дым, выбивавшийся из щелей, выломал дверь, нашел несчастную женщину и спас ее.

— Он спас ее? — произнес Лейхтвейс сдавленным голосом. — Нет, говорю я тебе! Он был лишь орудием в руках Всевышнего. Сам Господь сохранил жизнь этой красивой, благородной женщине. Он не пожелал отнять ее у того, кто любит ее безгранично, больше своей жизни.

Лусиелла медленно подняла голову и в недоумении взглянула на мнимого священника. Его слова возбудили в ней неясные подозрения; она начала догадываться, что тот, кому она исповедовалась, принимает более близкое участие в судьбе незнакомки, чем казалось совместимым с его саном.

— Преподобный отец, — дрожащим голосом произнесла она, — кто вы на самом деле? Вы говорите так, как будто знаете ту женщину. У вас на глазах слезы, вы охвачены страшным волнением — неужели вы на самом деле знаете ее? А… теперь я понимаю! Да… это вы… я погибла… я сама выдала себя! Я узнаю вас… вы… муж ее, вы разбойник Лейхтвейс!

Лусиелла вскочила и в ужасе отшатнулась от Лейхтвейса. Лицо ее исказилось смертельным страхом. От ужаса она не могла больше произнести ни слова и бросилась к выходу. Но Лейхтвейс, успевший сбросить с себя одежду священника, одним прыжком соскочил со ступенек алтаря и бросился за Лусиеллой. Итальянка, сознавая опасность, бежала к двери. Еще два-три шага и она спасена. Но вдруг она зашаталась, глухо застонала и упала. Лейхтвейс, желая задержать Лусиеллу, сорвал доску с ближайшей скамьи и швырнул ее в бегущую. Лусиелла лишилась чувств. В то же мгновение Лейхтвейс кинулся к ней, выхватил из кармана веревку и связал ее по рукам и ногам. Затем поднял ее на руки и вернулся в глубь церкви. Там он остановился, подумал немного, а затем направился к маленькой боковой двери рядом с входом в алтарь.

Он очутился у начала каменной лестницы, ведшей, по-видимому, на колокольню. По этой лестнице Лейхтвейс понес свою пленницу. Минут через пять он добрался до самого верха колокольни. Помещение, довольно просторное, было покрыто сводчатой крышей на толстых деревянных стропилах. Посередине висел огромный колокол, с которого спускались два толстых каната. При помощи этих канатов звонарь, когда было надо, приводил в движение язык колокола. В одной стене имелись маленькие дверцы, запертые на задвижку и служившие для того, чтобы звонарь мог, в случае надобности, подавать сверху вниз сигналы. Надобность эта являлась, например, во время пожара: тогда звонарь отворял дверцы и при помощи большого рупора возвещал населению о случившемся.

Лейхтвейс подошел к этой дверце, отодвинул задвижку и выглянул наружу. Колокольня была так высока, что городские здания казались карточными домиками, построенными детскими руками. Лейхтвейс наклонил итальянку из двери так, что ветер подул ей в лицо, и она вскоре очнулась. Лусиелла открыла глаза и с ужасом увидела, что висит между небом и землей. Лейхтвейс держал ее так, что она почти половиной тела повисла над бездной.

— Боже праведный, — простонала она, — что вы делаете? Вы хотите сбросить меня отсюда, хотите убить? Помогите! Помогите, добрые люди!

— Молчи, — произнес Лейхтвейс. — Если бы ты кричала в десять раз громче, то и тогда там внизу твоих криков никто не услыхал бы. Ты в моей власти. Стоит мне выпустить тебя, ты полетишь вниз и разобьешься в лепешку.

Лусиелла глухо застонала и закрыла глаза.

— Но мне не нужна твоя жизнь, — продолжал Лейхтвейс, — я дарую тебе ее, так как ты, так или иначе, принимала участие в судьбе моей несчастной жены и раскаяние заставило тебя высказаться на исповеди. Я требую от тебя только, чтобы ты мне сказала, где она находится. Предупреждаю: не обманывай меня. Ты останешься жива лишь в том случае, если моя жена будет спасена.

— Я знаю, вы убьете моего мужа! — дрожащим голосом отозвалась Лусиелла. — Ведь вы отомстите ему за все?

— Это тебя не касается! — крикнул Лейхтвейс. — Твой муж заслужил кару. Не теряй же времени! Мои руки начинают ослабевать. Говори скорее, надо положить этому конец.

— Я скажу вам всю правду, — прохрипела Лусиелла, — только сжальтесь надо мной! Если вы человек, а не дьявол, то не пытайте меня.

— Я освобожу тебя только после того, как ты мне скажешь, где находится моя жена.

Лусиелла поняла, что мужа ей все равно не спасти, и поэтому решила спасти хотя бы свою собственную жизнь.

— Ваша жена жива, — отрывисто проговорила она, — она в настоящее время в доме Илиаса Финкеля, который запер ее в погребе.

— А что он намерен делать с нею?

— Не знаю. Право, не знаю.

— Лжешь! — громовым голосом произнес Лейхтвейс. — Замыслы жида тебе известны.

— Хорошо, я скажу все. Илиас Финкель и мой муж собираются выдать вашу жену графу Сандору Батьяни. Жид говорит, что граф заплатит за нее большие деньги.

Лицо Лейхтвейса перекосилось. Он побледнел как полотно.

— Они хотят продать мою жену, — проскрежетал он, — они обращаются с нею, как с товаром! О, они поплатятся мне за все ужасы, перенесенные моей бедной Лорой! Я сумею свести с ними счеты! Говори, но только правду, если жизнь тебе дорога, когда именно они собираются осуществить этот гнусный торг? Когда они намерены выдать мою Лору графу Батьяни?

— Господи, помоги! — простонала Лусиелла. — Я должна предать своего мужа. Я должна погубить его. Но я не могу поступить иначе! Я во власти человека, который не знает ни жалости, ни сострадания.

— Жалости и сострадания? — повторил Лейхтвейс. — А вы, подлые злодеи, сжалились над моей женой? Не вы ли похитили ее из гроба? Не вы ли перенесли ее в вашу бойню? Не вы ли занесли над нею нож? А еще смеете говорить о сострадании? Лусиелла, не заставляй меня вспомнить того, от чего я чуть не лишился рассудка. Иначе, клянусь Всемогущим Судьей, я не пожалею и выпущу тебя из рук. Говори скорей! В какое время должен состояться этот постыдный торг?

— Сегодня ночью, — ответила Лусиелла, не смея пошевельнуться и опасаясь сорваться в ужасную бездну, — сегодня в полночь Пьетро отправится в Градшин с докладом к графу Батьяни и проводит его на квартиру Илиаса Финкеля. А затем они хотят отвезти вашу жену к графу в закрытой карете.

— Сегодня! — проговорил Лейхтвейс. — Это мне только и нужно было знать. Господь вразумил тебя сказать мне правду. Довольно, я не брошу тебя вниз.

Он втащил обезумевшую от страха Лусиеллу внутрь помещения. Лусиелла подумала, что он развяжет ее и вернет ей свободу. Она уже рассчитывала, что сейчас же побежит к Илиасу Финкелю, чтобы предупредить его и мужа о грозящей опасности. Ей было жаль прибыльного дела, затеянного евреем, так как Илиас Финкель утверждал, что Батьяни, не задумываясь, уплатит за жену разбойника тысяч двадцать гульденов. Старый жид говорил, что комендант Праги до безумия влюблен в Лору. Этому вполне можно было поверить, глядя на ангелоподобную красавицу. Жид обещал итальянцам половину суммы, а этого было более чем достаточно, чтобы им удалиться на родину и зажить там припеваючи. Но Лусиелле пришлось убедиться, что она ошиблась в расчете. Лейхтвейс и не думал развязывать ее. Правда, он освободил ее ноги, но подвел ее к столбу, который стоял посередине колокольни, и привязал ее к нему, дважды обмотав веревку кругом ее ног и шеи.

— Господи, спаси и помилуй! — простонала Лусиелла. — Неужели вы хотите предать меня голодной смерти? Ведь сюда по целым дням никто не заходит. Клянусь, что я не выдам вас, не расстрою ваших планов! Вы только отпустите меня! Освободите!

— Ты останешься жива, — ответил Лейхтвейс. — Я сам освобожу тебя, и притом немедленно, после того, как спасу мою Лору. Но если я опоздаю, если Илиас Финкель вместе с твоим мужем уже успели продать ее, то ты погибнешь и умрешь здесь с голода. Молись, Лусиелла, за мою жену. Твоя жизнь зависит от ее спасения. Молясь за нее — ты будешь тем самым молиться за себя.

Лейхтвейс отвернулся и быстро вышел. Лусиелла слышала его удаляющиеся шаги.

Глава 67 ВОЗМЕЗДИЕ[править]

В одной из убогих комнат ветхого домика Илиаса Финкеля сидел он сам и Пьетро Ласкаре. На столе стояли остатки более чем скромного ужина, пузатая бутылка с водкой и два стакана. Пьетро Ласкаре все время усердно пил. Илиас Финкель встал со своего старого плетеного кресла, подошел к двери и прислушался, оттуда он направился к окну, выглянул на улицу, а затем с недовольным лицом обратился к итальянцу:

— Очень это странно, Пьетро, что твоя жена не возвращается. Ты вот сидишь, пьешь и не можешь оторваться от этой отвратительной водки, а до Лусиеллы тебе как будто и дела нет.

— Черт с ней, — проворчал Пьетро, который успел уже захмелеть, — какое мне дело до нее? Она вернется, будьте покойны. Ее никто не отнимет у меня, а если и отнимет, то живо бросит.

— А что если она ушла, чтобы выдать нашу тайну? — злобно проговорил Илиас Финкель, теребя свою жиденькую бородку. — Если она решила сама сделать дело с графом Батьяни? Я никому не доверяю и очень жалею, что выдал вам свою тайну, показав белокурую красавицу в моем погребе.

— Можешь не беспокоиться, — отозвался Пьетро, снова выпивая стакан водки, — она не выдаст, она баба верная и не предаст меня ни за какие деньги. Дело в том, что здесь в Праге, в большом городе, она интересуется всяким пустяками. Она любопытна, как все женщины, и, вероятно, гуляет близ укреплений, где любуется пестрыми мундирами солдат. Все женщины одинаковы. Все они по мундирам с ума сходят.

Финкель немного успокоился, уселся в кресло и сделал глоток из своего стакана.

— Однако пора, — сказал он немного погодя. — Ты теперь же отправишься к графу Батьяни и пригласишь его прийти ко мне, если он хочет увидеть Лору фон Берген. Сам я, по некоторым причинам, не пойду туда. Ты скажешь страже, что принес важное известие, что ты жил в хижине на берегу реки и видел передвижение прусских войск, тебя сейчас же отведут к графу Батьяни. Когда ты с ним останешься с глазу на глаз, то стоит тебе произнести только «Лора фон Берген», и ты сам увидишь, что с этого влюбленного дурака не трудно будет содрать двадцать тысяч гульденов за женщину, за которой он гоняется уже несколько лет.

Пьетро Ласкаре встал.

— Э-ге-ге! — воскликнул Илиас Финкель. — Ты выпил лишнее и не сумеешь передать то, что нужно.

— Молчи, жид проклятый! — воскликнул итальянец. — Если я и выпил несколько рюмок, то это пустяки. Как только я выйду на свежий воздух, весь хмель и улетучится. Смею тебя уверить, что я приведу графа через час. Впрочем, он вряд ли согласится посетить тебя в твоем доме, находящемся в гетто. Он будет опасаться, что его узнают. И действительно, для графа Батьяни мало чести быть знакомым с Илиасам Финкелем.

— Болван ты и больше ничего, — злобно ответил Финкель. — Неужели ты думаешь, что я не имел этого в виду? Я устроил так, что коменданта никто не узнает и он, входя сюда, не обратит на себя внимание моих единоверцев.

С этими словами Финкель подошел к старому комоду и вынул из ящика завернутый в бумагу и завязанный шнурком узел.

— Вот возьми это с собой, Пьетро, — сказал он, передавая сверток итальянцу. — Я посылаю графу Батьяни шелковый кафтан и шапочку, какие носят евреи, а вместе с тем фальшивую рыжую бороду. Пусть он наденет все это на себя и придет ко мне один, без тебя. Иначе могут обратить внимание, что ты идешь с каким-то евреем.

— А мне куда деваться? — недоверчиво спросил Пьетро. — Ты, как видно, собираешься обмануть меня?

— Когда граф Батьяни войдет сюда, — продолжал Илиас Финкель, досадливо махнув рукой, — то ты последуешь за ним минут через пять или десять. Я оставлю дверь открытой, и когда я уже вместе с графом буду у нее, у графини, то и ты явись туда. Но предупреди коменданта, чтобы он принес с собой двадцать тысяч гульденов. Деньги должны быть уплачены наличными. Если у него их нет, пусть до поры до времени возьмет их из казенной кассы. Он знает, что спустя сутки сумеет вернуть их. Да, он это знает, отлично знает.

Илиас Финкель как-то странно ухмыльнулся. Пьетро в недоумении взглянул на него и пробормотал:

— Клянусь всеми святыми, ты опасный жид! Сдается мне, что не в первый раз ты делаешь дело с комендантом Праги, продавая ему эту красавицу, жену разбойника Лейхтвейса.

— Тебе-то что? — вспылил Финкель. — Иди и приведи знатного гостя. Через час настанет полночь, и когда часы пробьют двенадцать, Лора будет принадлежать графу Батьяни, а мы с тобой заработаем двадцать тысяч гульденов.

Итальянец закутался в свой плащ, взял сверток и вышел на улицу. Илиас Финкель запер за ним дверь и, усмехнувшись, пробормотал:

— Иди, иди, Пьетро. Ни одного крейцера ты не получишь из тех двадцати тысяч гульденов. Теперь ты у меня состоишь на посылках, потому что я сам не хочу показываться в Градшине, а когда исполнишь все, что нужно, то больше сюда уж не вернешься.

Потирая руки, Финкель вошел в комнату и начал ходить взад и вперед, напряженно размышляя о чем-то.

— Все идет как по маслу, — бормотал он, — все налаживается. Я возьму с Батьяни двадцать тысяч гульденов и за это выдам ему красивую жену разбойника Лейхтвейса. Пусть потешается, прежде чем придет ему конец. Когда в полночь дело будет сделано, я улизну через задние двери, чтобы не попасться итальянцу, и как можно скорее убегу в Пруссию. Обязательство графа Батьяни выдать крепость прусскому королю у меня в кармане. Я поставлю пруссакам условия, чтобы миллион талеров переводом на английский банк был выдан мне для передачи графу Батьяни. Но не Батьяни получит эти деньги, а я сам. А потом я еще раз вернусь в Прагу и сообщу гражданам о намерениях коменданта. Меня вознаградят за то, что я спас город, а графа разорвут на части, и это будет моей местью за те мучения, которые я в свое время испытал. Мои еще до сих пор не зажившие раны напоминают мне, чтобы я не забыл о мести. Нет, я не забуду ее, я сам буду присутствовать, когда народ растерзает графа Батьяни, а когда он будет умирать, то я крикну ему на ухо: «Этим ты обязан мне, Илиасу Финкелю. Я отомстил тебе за то, что ты мне сделал, я воздал тебе за все сторицею».

С диким хохотом еврей опустился в свое плетеное кресло, так что оно затрещало, и поднес стакан к губам, но отпил очень немного.

— Нельзя пить. Голова должна быть свежа. Это важнее всего.


Тем временем Пьетро Ласкаре шел своей дорогой и вскоре вышел из гетто. Он довольно сильно покачивался, и его надежда на ночной воздух не оправдалась. Напротив, выйдя на свежий воздух, он почувствовал, что выпил лишнее. Покачиваясь из стороны в сторону, он кое-как поплелся дальше. Приближаясь к Градшину, он в темноте увидел мрачные очертания замка, в котором жил комендант. Перейдя мост, Пьетро собирался подняться на холм, на котором возвышался Градшин. Вдруг он почувствовал, как кто-то сзади положил ему руку на плечо. Обернувшись, он увидел незнакомца, тоже закутанного в широкий плащ, с широкополой шляпой, низко надвинутой на лоб.

— Послушайте, — заговорил незнакомец, — предупреждаю вас, не ходите в Градшин. Откажитесь от вашего намерения, если жизнь вам дорога.

Пьетро выпучил глаза на незнакомца и вдруг вспылил:

— Кто вы такой? Как вы смеете приставать ко мне на улице и давать непрошеные советы? Убирайтесь к черту! Я пойду туда, куда хочу.

Он хотел уйти, но незнакомец торопливо проговорил:

— Глупо будет, Пьетро Ласкаре, если вы попадетесь в ловушку, расставленную вам Илиасом Финкелем. Еврей хочет отделаться от вас. Если вы войдете в Градшин, то там и останетесь и погибнете в одном из подвалов.

Пьетро отшатнулся. Он пришел в сильное недоумение от слов незнакомца, который, по-видимому, отлично знал цель его путешествия в Градшин.

— Вы искренно говорите со мной? — спросил Пьетро. — Если так, то назовите мне свое имя.

— Охотно скажу вам все, — ответил незнакомец, — но не здесь, на улице. Пойдем и выпьем вместе бутылочку вина. В теплой комнате в трактире удобнее беседовать, чем здесь, где свистит ветер и моросит холодный дождь.

Заманчивая перспектива бутылки вина в теплой комнате соблазнила итальянца.

«Я еще успею пойти к графу Батьяни, — подумал он, — бутылку вина можно выпить быстро, на это нужно минут десять, не больше».

— Хорошо, я пойду с вами, — сказал он. — Интересно знать, что вы мне скажете. Неужели вы на самом деле думаете, что еврей хочет меня провести и заманить в ловушку?

— Конечно, — ответил незнакомец, идя рядом с итальянцем. — Илиас Финкель хитер, как все евреи. Он намерен сделать выгодное дело, продав графу Батьяни ту белокурую красавицу, которая сидит у него в погребе.

— Как? Вам известно и это? — изумился Пьетро, недоумение которого все больше росло. — Черт возьми, кто же вы такой? Откуда вы знаете все тайны еврея?

— Не все ли равно, кто я. Предположите, что я смертельный враг Илиаса Финкеля и хочу испортить ему дело, имея на то возможность. Словом, как бы там ни было, а вы пропащий человек, если войдете в Градшин, так как Финкель наклеветал графу Батьяни на вас и убедил его, что вы прусский шпион. Как только вы появитесь в Градшине, вас схватят и посадят в тюрьму.

— За это мне жид жестоко поплатится! — проскрежетал Пьетро, сжимая кулаки, при этом он невольно сделал движение, вследствие которого плащ его раскрылся и незнакомец увидел сверток.

— Что это вы несете с собой? — спросил он. — Вероятно, Финкель дал вам нечто такое, что еще сильнее возбудит подозрение против вас.

— В этом свертке находятся кафтан, ермолка и фальшивая борода, — ответил Пьетро. — Этим нарядом должен воспользоваться граф Батьяни, чтобы его не узнали, когда он посетит дом Финкеля в гетто.

— Вот как, — насмешливо произнес незнакомец, — неужели вы сами не догадываетесь, в чем дело? Еврей хочет, чтобы при вас нашли костюм для переодевания. Ведь вы этим сами себя выдадите.

— Черт возьми, — злобно проговорил Пьетро, — теперь я уж не попаду в ловушку!

Он хотел бросить сверток на улице, но незнакомец остановил его.

— Погодите, — сказал он. — Сохраните этот наряд, он послужит со временем уликой против Финкеля. А вот и трактир. Войдемте.

— Неужели в этом заброшенном домике находится трактир? — изумился Пьетро, взглянув на маленький домик, стоявший на берегу реки и совершенно не освещенный. — Это не похоже на трактир. Ни фонаря, ни вывески. Скорее похоже, что здесь когда-то жили люди, а теперь покинули жилище.

— И тем не менее это трактир, — возразил незнакомец. — Дело в том, что хозяин принимает гостей в задних комнатах. Сами убедитесь, какая там собирается веселая компания.

Пьетро кивнул головой, по-видимому, удовлетворившись этим разъяснением. Незнакомец открыл входную дверь. Передняя была освещена только одной маленькой лампочкой. Но в ту же минуту Пьетро, действительно, услышал веселый смех и увидел свет в одной из дверей. Кроме того, оттуда раздавался звон стаканов, стук костяшек, шум вилок и ножей.

— Сами видите, — заметил незнакомец, — что вы действительно находитесь в трактире.

— Совершенно верно, — отозвался итальянец, — такую музыку можно слышать только в трактире. А как он называется?

Незнакомец ответил не сразу. Потом он положил итальянцу руку на плечо и шепнул ему на ухо:

— Он носит название «Кровавая месть».

Пьетро в недоумении взглянул на своего спутника.

— Странное название, — проговорил он, — никогда такого не слыхал. Впрочем, не в этом дело. Лишь бы вино было хорошее и компания веселая.

— Вам будет очень весело, — ответил незнакомец, — так весело, как никогда еще не бывало. А вино, красное, как кровь, польется в этом доме рекою.

Незнакомец отворил одну из дверей и вошел вместе с Пьетро в ярко освещенную комнату. Итальянец уже не сомневался, что действительно находится в трактире. За столиками сидели несколько человек. Какая-то молоденькая, хорошенькая женщина подавала бокалы и стаканы. Правда, гостей было немного, всего четыре человека. Они не обратили никакого внимания на итальянца и незнакомца и не прервали своей беседы. Незнакомец предложил итальянцу сесть за свободный столик, снять плащ и положить на стул сверток. Пьетро уселся поудобнее, а незнакомец занял место рядом с ним. Незнакомец почему-то не снял ни плаща, ни шляпы.

— Послушайте, — крикнул он служанке, — принесите-ка моего любимого вина!

Служанка кивнула головой и скрылась в другой комнате. Вскоре она вернулась, неся на жестяном подносе два больших бокала, при виде которых Пьетро улыбнулся, предвкушая удовольствие. Служанка поставила поднос с бокалами на стол и отошла в сторону. Пьетро жадно схватил один из бокалов и поднес его ко рту, но тотчас же поставил его обратно.

— Что же это за угощение, — расхохотался он, — бокалы-то принесли, а вина нет! Где оно?

— Вот оно! — громовым голосом крикнул незнакомец.

И прежде чем Пьетро успел отскочить, незнакомец выхватил кинжал и вонзил его в грудь своего спутника. Кровь брызнула высоко вверх. Незнакомец схватил один из бокалов и держал его так, что кровь наполнила сосуд.

— Проклятие! — прохрипел Пьетро, у которого от ужаса глаза чуть не выступили из орбит. — Вы убили меня!

— Ведь я тебе говорил, — со злобной усмешкой произнес незнакомец, — что дом этот носит название «Кровавая месть». Я отомстил тебе, гнусный злодей, за мою несчастную жену, которую ты собирался зарезать. Смотри сюда, взгляни на меня. Знай же, кто убил тебя. Я — Лейхтвейс, муж красавицы Лоры, к шее которой ты уже прикоснулся ножом, намереваясь ее зарезать.

— Лейхтвейс! — глухо простонал Пьетро. — Я попал в руки разбойника Лейхтвейса!

— Совершенно верно! — воскликнул разбойник. — Знай же, что этот кинжал еще никогда не поражал ни одного порядочного человека, а только мерзавцев и негодяев, подобных тебе.

С этими словами Лейхтвейс вынул кинжал из груди итальянца, и кровь начала обильно струиться из раны. Пьетро грузно упал на пол, опрокинув стул.

Тем временем сидевшие за столиком четверо гостей встали и окружили Лейхтвейса. Это были его товарищи и с ними Елизавета. Зигрист наклонился к умирающему, осмотрел его и равнодушно сказал:

— Он кончается. Что делать с трупом?

— Бросьте в реку, — приказал Лейхтвейс.

Отто и Бруно подняли итальянца, который испустил последний вздох еще раньше, чем они успели донести его до двери. Лейхтвейс поднял сверток, принесенный итальянцем, и развернул его. Он вынул оттуда шелковый черный кафтан, еврейскую ермолку и длинную рыжую фальшивую бороду. Затем сбросил плащ, надел кафтан и ермолку и прикрепил бороду.

— Вы, друзья мои, — сказал он, — ожидайте меня здесь. Или я через час вернусь сюда вместе с Лорой и тогда мы торжественно отпразднуем ее возвращение, или вы никогда больше меня не увидите.

— Позволь мне сопутствовать тебе, — попросил Зигрист.

— Нет, — решительно заявил Лейхтвейс, — на этот раз я пойду один. Я хочу один спасти мою Лору. Впрочем, мне придется иметь дело с врагом, которого одолеть нетрудно, тем более, что я войду к нему переодетый. Но будьте наготове, друзья мои. Сегодня ночью вы мне будете нужны. Прежде чем покинуть Прагу, мы оставим гражданам маленькую память о себе, которую они не скоро забудут. Меня и жену мою они хотели утопить. За это я их награжу огнем, и тогда мы посмотрим, какая из этих двух стихий страшней — вода или огонь.

Лейхтвейс кивнул товарищам, быстро вышел из дома и пошел по направлению к гетто.

Глава 68 СНОВА ВМЕСТЕ[править]

Илиасу Финкелю казалось, что время движется ужасно медленно. Он то и дело подходил то к окну, то к двери и даже как-то раз высунул голову на улицу, чтобы прислушаться, не идет ли Батьяни. Он дорожил временем, зная, что дело с графом мало устроить как можно скорее; в ту же ночь он должен был уйти из Праги, чтобы доставить прусскому королю обязательство, выданное комендантом крепости, и получить взамен этого перевод на миллион талеров. Финкель не сомневался, что граф Батьяни с удовольствием даст двадцать тысяч гульденов за Лору; ведь Батьяни всегда был влюблен в жену Лейхтвейса и восторгался ее красотой.

— Двадцать тысяч гульденов! — пробормотал еврей, протирая свои грязные руки. — В сущности, это слишком мало за Жемчужину Рейна. Но мне ведь предстоит получить еще миллион, и потому я, так и быть, не возьму дороже.

Вдруг Финкель услышал шаги на улице. Кто-то подошел к запертой двери и остановился.

— Это он, — возликовал Финкель, — это Батьяни! Значит, Пьетро Ласкаре исполнил поручение. Теперь, красавица Лора, я выдам тебя замуж. Да еще за кого! Таким образом я сведу счеты также с Лейхтвейсом. Я еще не забыл, как он меня когда-то связал и поджег мой дом. Я знаю, он очень привязан к этой женщине, и, продав его жену графу Батьяни — его смертельному врагу, я тем самым вырву у него из груди сердце и растопчу его.

Послышался легкий стук в дверь. Финкель отодвинул задвижку. Он увидел перед собою рослого мужчину в кафтане еврейского покроя, с густой рыжей бородой и с низко надвинутой на лицо широкополой шляпой, так что лица пришельца нельзя было разглядеть. Но Финкелю незачем было всматриваться в это лицо: ведь на пришельце был тот самый кафтан, который он дал итальянцу, и та же рыжая борода. Еврей нисколько не сомневался, что перед ним граф Батьяни, комендант Праги.

— Добро пожаловать, граф Батьяни, — шепнул Финкель, — вы редкий гость в этом доме, но и повод вашего прихода тоже очень редкий.

— Неужели, — прошептал мнимый граф Батьяни, — Лора фон Берген находится в вашей власти и вы намерены продать ее мне?

— Я вижу, Пьетро Ласкаре уже проболтался, — ответил Финкель. — Да, совершенно верно, граф Батьяни, я поймал в свою клетку ту самую птичку, которая вам всегда нравилась, и если вы за нее уплатите двадцать тысяч гульденов, она будет ваша. Тогда вы можете ее запереть в золотую клетку в Градшине и делать с ней все, что вам будет угодно.

Пришелец сделал нетерпеливое движение. Финкель понял это в том смысле, что граф Батьяни никак не может дождаться свидания с красавицей Лорой.

— Двадцать тысяч гульденов находятся при вас? — спросил Финкель.

Мнимый граф указал на свою грудь.

— Значит, при вас? — обрадовался Финкель. — В таком случае спустимся в мой погреб. Там вы собственными глазами убедитесь, что я хочу вам выдать именно Лору фон Берген, а не кого-нибудь другого. Подождите немного здесь в передней, я сейчас зажгу фонарь и возьму ключ.

Мнимый граф Батьяни кивнул головой, и Илиас Финкель поспешно ушел.

Минуты через три он вернулся, держа в одной руке фонарь с сальной свечой, в другой — старый, заржавленный ключ.

— Пожалуйте, ваше сиятельство, — сказал он, — но когда сойдете в погреб, то не пугайтесь. Там, видите ли, не очень-то приветливо, и я не мог бы надолго запереть туда пленницу. Я вам говорю, граф, это женщина, которая достойна быть женой короля, а не какого-то разбойника. Она стала еще красивее, и ее недаром называют Жемчужиной Рейна. Я говорю вам сущую правду: если бы я не был стар и немощен, то не продал бы вам ее и за сто тысяч, даже за миллион. Я оставил бы ее себе. Я слышу, вы ворчите. Вам это не нравится. Не беспокойтесь, вам нечего ревновать Лору ко мне, я не прикоснулся к ней ни единым пальцем. Я ведь уже не в таких годах, когда хочется целоваться, для меня эти времена прошли, и меня теперь радует только звон золота и шуршанье кредиток. Но ведь это тоже музыка, да еще какая.

Пока Финкель разглагольствовал, они пришли и остановились перед низенькой дверью. Еврей открыл ее и стал светить фонарем на лестницу, круто спускавшуюся куда-то вниз. Ступеньки этой лестницы полуразвалились и грозили обрушиться. Финкель пошел вперед, мнимый граф Батьяни следовал за ним. Если бы Финкель обернулся хоть один раз и увидел, какими глазами за каждым его движением следит его спутник, он догадался бы, что надвигается беда. Спустившись до самого низа, Финкель прошел по узкому, выложенному камнями проходу, в конце которого было довольно большое сводчатое подвальное помещение. Освещалось оно маленьким, тусклым фонарем. Мнимый граф Батьяни остановился как вкопанный.

У задней стены подвала на деревянной скамеечке сидела женщина. Одета она была в белое платье; мягкие белокурые волосы густыми прядями ниспадали на ее плечи.

Мнимый граф Батьяни стоял у противоположной стены; он тяжело дышал, прижав обе руки к сильно бьющемуся сердцу. Финкель обернулся к нему и взял его за руку.

— Зачем вы остановились? Что с вами? — воскликнул он. — Ведь я вам говорил, что вы увидите именно ту, которую любите. Надеюсь, теперь вы верите, что это и есть Лора фон Берген, которую я хочу продать вам за двадцать тысяч гульденов наличными.

— Да, ты прав, — еле слышно прошептал мнимый граф, — это Лора фон Берген.

Он собрался с силами и вместе с Финкелем направился к Лоре.

Та встала. Лицо ее было полно бесконечной грусти. В глазах блестели слезы. При виде еврея и незнакомца она вздрогнула и дрожащим голосом произнесла:

— Наконец-то вы пришли, Илиас Финкель, чтобы вернуть мне свободу. Вы ведь не оставите меня больше здесь, в этом душном погребе. Вы примете мое предложение и отведете меня к мужу. Вы сами знаете, что он вас за это наградит по-королевски. В противном же случае вы навлечете на себя его месть и никуда не скроетесь от нее. Горе вам, Илиас Финкель, если Лейхтвейс узнает, что вы обидели меня. Нигде вы не скроетесь от него. Куда бы вы ни бежали, хотя бы на край света, он вас все равно разыщет.

— Вы хотите свободы? — ответил Финкель. — Да, вы будете свободны, сейчас, немедленно! Отсюда вы переедете в роскошный дворец, я верну вас тому, кто на вас имеет законные права. Клянусь, что я хочу свести вас с вашим законным мужем!

Лора радостно вскрикнула. Она была так ошеломлена этим известием, что не устояла и принуждена была сесть.

— Значит, это правда! — воскликнула она. — Господь сжалился надо мной! Он внял моим молитвам. Он смягчил ваше сердце и вселил в него сострадание. Вы хотите соединить меня с моим мужем, хотите вернуть меня тому, кому я принадлежу всей душой и который оплакивает меня как покойницу. Обещаю вам, Илиас Финкель, что Лейхтвейс вознаградит вас за это. Вероятно, вы привели с собой проводника, который выведет меня из города? Я готова последовать за ним. Правда, я целые сутки ничего не ела и не пила, но я сейчас же отправлюсь в путь, чтобы только скорее упасть в объятия горячо любимого мужа.

Она начала поправлять распустившиеся волосы, готовясь отправиться в путь.

Мнимый граф Батьяни следил за каждым ее движением. Тоска и печаль давили ему грудь, но он стоял неподвижно, на некотором расстоянии от Лоры, чтобы она не могла видеть его лица. Свет фонаря в руках еврея был слишком слаб и не мог осветить лица пришельца. Илиас Финкель шепнул ему на ухо:

— Что же вы стоите, граф Батьяни, так неподвижно? Вынимайте из кармана двадцать тысяч гульденов, и самая красивая женщина в мире будет принадлежать вам.

Как ни тихо произнес Финкель имя своего посетителя, Лора услышала его. Она вскочила как ужаленная и, дрожа всем телом, отскочила к стене.

— Какое имя вы произнесли, Илиас Финкель? — воскликнула она. — Не произносите его ни при мне, ни при Лейхтвейсе! Вы сами знаете, что это имя ненавистно, ужасно и отвратительно для нас.

— Тем не менее, — возразил Илиас Финкель, — вам придется примириться с этим именем. Именно граф Батьяни поведет вас в свой роскошный дворец, и если вы будете рассудительны, то в его объятиях постараетесь забыть Лейхтвейса, в сущности презренного разбойника и проходимца, с которым вы вели жизнь, полную опасностей, нищеты и унижения. Знайте, Лора фон Берген, этот мужчина с рыжей бородой не тот, за кого вы его принимаете. Он только на время нарядился так, а когда сбросит фальшивую бороду, вы узнаете в нем графа Сандора Батьяни, коменданта Праги. Он человек знатный и влиятельный, он любит вас, и я продал ему вас за двадцать тысяч гульденов.

Лора пронзительно вскрикнула и отбежала в самый дальний угол подвала. Там она остановилась, дрожа всем телом от ужаса и страха.

— Нелегко вам будет справиться с нею, граф Батьяни, — обратился еврей к своему спутнику, — я скорей согласился бы пойти на хищного зверя, чем иметь дело с женщиной, которая меня ненавидит.

Мнимый граф Батьяни ничего не ответил. Он стоял, закрыв лицо руками, грудь его порывисто поднималась.

— Но вы, граф Батьяни, — продолжал Илиас Финкель, — сумеете справиться со строптивой. Вы знаете, как взяться за дело. Вы будете действовать и лаской и кнутом. Смею вас уверить, граф Батьяни, кнут окажет вам хорошие услуги.

— Клятвопреступник! — вдруг громко вскрикнула Лора голосом, полным негодования. — Вы сами клялись мне, что отвезете меня к моему мужу. За минуту до этого вы клялись в этом и теперь нарушаете свою клятву.

Илиас Финкель насмешливо расхохотался.

— Что вы говорите? — ответил он. — Разве я нарушил клятву? Разве я солгал, когда сказал, что соединю вас с вашим мужем? Разве вы можете отрицать, что были обвенчаны с графом Батьяни перед лицом всего двора герцога Нассауского? Разве я виноват, что в брачную ночь вы бежали с разбойником Лейхтвейсом? Я честный человек и не выношу несправедливости. Я нашел жемчужину и возвращаю ее законному владельцу. А вы, граф Батьяни, давайте скорее деньги и берите себе вашу жену. Я честно исполнил свое обещание; я порядочный человек, каких мало на свете.

— Приведите ее ко мне, — глухо проговорил мнимый граф Батьяни.

— Вы хотите, чтобы я еще и привел вам ее? — расхохотался еврей. — Впрочем, вы правы. Я обязан сдать товар с рук на руки. Хорошо, я приведу ее к вам в объятия. Но прошу, не задерживайте меня слишком долго.

Он приблизился к своему спутнику и шепнул ему на ухо:

— Вы сами знаете, что я сегодня же должен отправиться в прусский лагерь, чтобы покончить дело относительно сдачи города и принести вам миллион. И везет же вам, ваше сиятельство! Вы будете обладать красивейшей женщиной и еще вдобавок получите миллион талеров. Как вам не позавидовать!

Илиас Финкель медленно направился к Лоре, но прежде чем он приблизился к ней, она бросилась к ногам мнимого графа Батьяни.

— Сжальтесь надо мною, граф Батьяни, — воскликнула она, — докажите хоть один раз, что у вас бьется сердце в груди, что вы способны испытывать сострадание! По вашему повелению меня и моего мужа связали и бросили в реку. Господь нас спас, Его сильная рука сохранила нас от гибели. Пережив тысячу опасностей, мы вышли на берег. Господь тем самым показал, что Он за нас. Неужели же вы, слабый человек, намерены восстать против Его всемогущей воли? Неужели вы собираетесь погубить то, что Он сохранил? Граф Батьяни, побойтесь греха, не призывайте на свою голову гнева Божьего. Вы достигли могущества и власти, но не забывайте, что Господу стоить поднять Свою десницу, и вы падете прахом. Бойтесь Бога и не дерзайте противиться Его воле. Как низко вы пали, граф Батьяни. Из рук презренного жида вы хотите принять ту, которая никогда, ни за что не будет принадлежать вам. Вы можете заставить отдаться вам, но в ваших объятиях вы будете сжимать тело без души, без сердца. Добровольно мои руки никогда не обнимут вас, добровольно я никогда не поцелую вас и, поверьте, сумею умереть при первой ласке, которую вы мне навяжете. Да, сумею умереть, граф Батьяни. При всем вашем могуществе вы не в состоянии будете удержать жизнь, которая стремится отойти в вечность.

— А время все идет! — нетерпеливо воскликнул Илиас Финкель. — Я вас совсем не узнаю сегодня, граф Батьяни. Вы стоите, а она болтает, вместо того, чтобы вы ее схватили и унесли. Впрочем, она так красива, что даже в моем старом сердце что-то шевелится, когда я смотрю на нее.

Мнимый граф Батьяни медленно протянул руки, схватил Лору и силой привлек ее к себе. Он крепко обнял ее. Лора чувствовала, как он страстно прижимает ее к себе, как губы его крепко прильнули к ее губам. Она отшатнулась, но не со злобой, не с отвращением. Она была удивлена и озадачена. В то же мгновение она сама бросилась в объятия мнимого графа, и губы ее слились с его губами в страстном поцелуе. По поцелую Лора узнала своего горячо любимого мужа.

Тем временем Илиас Финкель радостно потирал руки и ухмылялся. Он ходил вокруг нежно обнявшихся Лейхтвейса и Лоры, восклицая:

— О женщины, как вы изменчивы! Вы, словно камышовый тростник, покачиваетесь из стороны в сторону, вы, точно апрельская погода, сменяете солнышко на дождик, рыдания на смех. За минуту до этого она кричала о ненависти и отвращении, а теперь уже обнимается с ним и целуется. Это у женщин называется верностью!

Вдруг страшный удар по голове сразил Илиаса Финкеля. Он упал на пол. Мнимый граф Батьяни, выпустив Лору из своих объятий, ударом кулака сбил еврея. Вместе с тем он сорвал фальшивую бороду и снова открыл свои объятия.

— Иди ко мне, жена моя, — воскликнул он, — отдохни на моей груди! Не граф Батьяни тебя обнимает, а я, твой муж, твой защитник. Я явился сюда, моя Лора, чтобы спасти тебя.

Обезумев от радости и восторга, Лора снова припала к его груди. Она поняла, что все ее мучения кончились. Лейхтвейс, обняв одной рукой свою жену, с несказанным презрением обратился к валявшемуся на полу еврею.

— Настал твой час, Илиас Финкель, — произнес он. — Ты хотел торговать людьми, ты хотел продать беззащитную женщину тому, кто преследует свою добычу подобно лютому тигру. Ты знал, что Лора принадлежит мне, и ты осмелился посягать на мою собственность. Но ты, конечно, и сам не сомневаешься, что теперь мы сведем с тобою счеты, в итоге которых — твоя смерть.

Илиас Финкель лежал на полу, не смея пошевельнуться; широко открытыми глазами, с суеверным неописуемым ужасом смотрел он на внезапно явившегося мстителя и палача. От страха он не мог произнести ни звука, и лицо его перекосилось до неузнаваемости, нижняя челюсть отвисла, и седые жиденькие волосы буквально встали у него на голове дыбом. Лейхтвейс ни разу в жизни еще не видел такого безмерного ужаса.

— Повремени несколько минут, Лора, — обратился Лейхтвейс к своей жене, — и я выведу тебя из этого ужасного дома, где ты столько выстрадала. Но прежде чем уйти, я должен совершить суд. Негодяй заслужил смерть и без злодеяния, совершенного им над тобою. Ему в свое время удалось избегнуть казни за убийство младенца, но от меня он сегодня не уйдет.

— Гейнц, ненаглядный мой! — воскликнула Лора. — Будь милостив! Не омрачай радостного часа нашего свидания убийством. Не пачкай своих рук в крови этого презренного. Даруй ему жизнь. Об этом прошу тебя я, Лора, твоя жена.

— Слышишь ли ты, Илиас Финкель? — громко и торжественно произнес Лейхтвейс. — Ты слышишь, как за тебя заступается ангел Божий? Ты пытал ее, ты запер ее в подземелье, ты угрожал продать ее смертельному врагу. У нее достаточно оснований ненавидеть и презирать тебя, но она просит за тебя, она хочет даровать тебе жизнь. Но на этот раз я не могу исполнить ее просьбы. Я обязан убить тебя. Всякий человек, встречая на своем пути ядовитую гадину, должен умертвить ее, даже если она ему не угрожает, но гадина эта поползет дальше и может причинить вред другим. Поэтому готовься к смерти, Илиас Финкель. Твои молитвы, впрочем, пользы тебе не принесут. Кто грешил так тяжко, как ты, тот не может отмолить свои грехи в несколько минут.

Финкель с трудом приподнялся немного и на коленях подполз к ногам разбойника.

— Сжалься, Лейхтвейс! — простонал он заплетающимся языком. — Что тебе за польза, если я умру? Я ядовитая гадина, но я уже стар и немощен и никому не могу вредить. Клянусь тебе, если ты даруешь мне жизнь, я переменю образ жизни! Клянусь…

— Не клянись! — резко оборвал его Лейхтвейс. — Твоя клятва — гнусная ложь. Молись! Я не намерен прощать тебя.

Илиас Финкель, дрожа всем телом от страха, обнял колени разбойника.

— Лейхтвейс, — взмолился он, — если ты оставишь меня в живых, я награжу тебя, я дам тебе богатство и власть! Я имею возможность сделать это. Обещаю тебе немедленно уплатить тридцать тысяч гульденов наличными деньгами. Разве это не дороже презренной жизни несчастного еврея? Подумай сам, тридцать тысяч гульденов — все мое имущество, и я охотно пожертвую им, так как боюсь смерти. Мне страшно лежать под землей в деревянном гробу, я тогда не буду дышать, не буду видеть, не буду двигаться.

— Подлость всегда сочетается с трусостью, — обратился Лейхтвейс к Лоре, — и, пожалуй, человек этот достоин жить дальше, чтобы перенести все мучения нищенской старости. Но нет. Я обязан уничтожить его, я должен стереть его с лица земли. Обнажи свою грудь, Илиас Финкель, через минуту все будет кончено.

С этими словами Лейхтвейс выхватил кинжал, на лезвии которого еще виднелась запекшаяся кровь.

— Ты видишь эту кровь? — спросил он Илиаса Финкеля, который при виде кинжала упал навзничь. — Это кровь твоего сообщника, кровь Пьетро Ласкаре, который поплатился жизнью за общение с тобой. Убив его, я обязан убить и тебя.

Лейхтвейс занес над евреем руку с кинжалом. Илиас Финкель пронзительно вскрикнул и заплетающимся языком проговорил:

— Даруй мне жизнь! Я подарю тебе миллион! Миллион прусских талеров! Сегодня же ночью я отдам их тебе, и если ты умен, то получишь гораздо больше.

— Миллион талеров? — в недоумении произнес Лейхтвейс. — Ты ума лишился? Страх помутил твой ум? Откуда у тебя миллион?

Илиас Финкель, видимо, переживал ужасную внутреннюю борьбу. Это была борьба жадности и алчности с желанием влачить дальше жалкое существование. Но чувство самосохранения взяло вверх. Дрожащими руками Илиас Финкель расстегнул жилет и вынул из потайного кармана лист бумаги.

— Бери, читай, — проговорил он, — а потом скажи сам, могу ли я подарить тебе миллион. Он внесен в английский банк, и если ты будешь умен, то можешь получить его.

Лейхтвейс выхватил бумагу из рук еврея. Лора подняла фонарь и направила свет на бумагу. Лейхтвейс начал читать. Чем дальше он читал, тем больше лицо его принимало выражение неописуемого изумления. Как бы не поняв сразу, он снова перечитал бумагу. Но вдруг он громко засмеялся и голосом, полным радости, воскликнул:

— Вот теперь, граф Батьяни, в моих руках находится оружие, которым я могу погубить тебя. Если бы у тебя было даже сто тысяч жизней, эта бумага положит всем им конец. Ты собираешься предать город, доверенный твоей охране. Ты хочешь обмануть граждан, полагающихся на тебя как на коменданта крепости, ты хочешь сдать крепость прусскому королю за миллион талеров. Да, обо всем этом свидетельствует твоя подпись, граф Батьяни. Я знаю ее и не сомневаюсь в ее подлинности. Этот документ в моих руках обратится в секиру, которой я обезглавлю тебя. Ликуйте вместе со мной, ангелы Неба. Низвергнут самый гнусный подлец. Он передан в руки человека, который клянется, что избавит мир от изверга, слишком долго наводившего ужас.

Илиас Финкель сложил руки и простер их к Лейхтвейсу.

— Господь милостив, — проговорил он, — в последнюю минуту он дал мне возможность спасти мою жизнь. Пусть народ растерзает графа Батьяни на части, я буду жить, а у меня и без этого миллиона найдется чем прокормиться.

— Ты слишком рано торжествуешь, — возразил Лейхтвейс, — я не давал тебе никаких обещаний. Пусть судьба твоя будет зависеть от случайности. Я не убью тебя, но я предам тебя гибели. Пусть Господь решит твою участь.

Илиас Финкель дико вскрикнул и отшатнулся. Но Лейхтвейс уже схватил его. В подземелье разыгралась мрачная, ужасная сцена. Лейхтвейс швырнул еврея об пол, так что у того кости затрещали, и связал его по рукам и ногам. Как Финкель ни отбивался, он ничего не смог сделать. Убедившись, что сопротивление ни к чему не приведет, он осыпал Лейхтвейса потоком брани.

— Будь проклят, разбойник! — прохрипел он. — Проклятие на всех, кто любит тебя! Ты хочешь бросить меня здесь на произвол судьбы? Ты хочешь убить меня, не пачкая рук в крови? Ты хочешь, чтобы я умер от голода и отчаяния, а сам берешь драгоценный документ и захватишь миллион. Он нелегко мне достался и нелегко было убедить графа подписать эту предательскую бумагу. Что же получилось? Я трудился не для себя, а для разбойника Лейхтвейса. Боже праведный, неужели Ты не сразишь молнией этого вора? Сотвори чудо, о Господи, разверзи хляби небесные, сотвори второй потоп. Пусть все они потонут! Я разорен! Я погиб!

— Да, ты погиб, — отозвался Лейхтвейс и оттолкнул связанного Финкеля ногой в угол подвала, — ты погиб, если Господь не спасет тебя каким-нибудь чудом. Здесь в этом подземелье я тебя брошу, здесь тебя никто не будет искать. Предаю тебя мукам голода, отчаяния и угрызениям совести. А если случайно ты и спасешься, то, конечно, никогда в жизни не забудешь часа, в который был на краю гибели. А теперь, Лора, уйдем отсюда. Товарищи нас ждут. Их радость будет безгранична, когда они увидят тебя живую и невредимую.

Лейхтвейс нежно обнял жену и вместе с нею вышел из погреба, не обращая внимания на крики и брань Финкеля, который в бессильной злобе и ярости катался по полу. Поднимаясь наверх по лестнице, Лейхтвейс и Лора от волнения не могли говорить. На этот раз судьба очень сурово обошлась с ними и разлука чуть не превратилась в смерть. Поднявшись в переднюю квартиры Финкеля, они вошли в его комнату в надежде отыскать для Лоры какой-нибудь плащ или большой платок. Лейхтвейс не хотел, чтобы она вышла на улицу в легком белом платье. В этой комнате, где еще так недавно сидел Илиас Финкель, строя преступные планы, где алчный еврей считал заранее свою наживу от выдачи крепости и продажи жены разбойника, здесь Лора снова горячо обняла своего возлюбленного мужа.

— Наконец ты снова со мной! — воскликнула она. — Снова я вижу тебя, снова я могу обнять тебя, ненаглядный мой Гейнц. Ты представить себе не можешь, что я выстрадала и какие муки вынесла. Ты думал, что я мертва, но я не могла только стряхнуть с себя оцепенения, в которое впало мое тело. Я видела и слышала все, что делалось кругом меня. Я видела твое горе, видела твои слезы, ощущала твои поцелуи. Я напрягала все свои силы, чтобы издать какой-нибудь звук, хотя бы вздох, и показать тебе, что я еще жива. Но я ничего не могла сделать, все мое тело точно окаменело. Я слышала, как ты беседовал с итальянцами о моем погребении, и чуть с ума не сошла при мысли, что буду заживо похоронена. Я испытала, что значит смертельный страх, я умирала при полном сознании. Когда вы положили меня в ящик и ты понес меня на кладбище, дорогой Гейнц, я отдала бы все на свете, лишь бы иметь возможность произнести одно только слово. Затем последовали дальнейшие ужасы. Итальянцы вытащили меня из могилы и перенесли в свое забрызганное кровью подземелье. Как теперь, вижу над собой нож, я еще чувствую прикосновение холодного клинка. Я уже не сомневалась, что настал мой последний час, что я буду зарезана презренными убийцами. Но вдруг я почувствовала, как у меня на лбу выступил пот. Кровь внезапно пришла в движение, ко мне вернулись силы и способность двигаться. Я приподнялась. Я была жива. О, как хочу я скорей забыть все эти ужасы и страдания! Слава Богу, теперь все прошло и я снова с тобою, ты снова обнимаешь меня. Теперь ничего мне больше уж не страшно. Когда я прижимаюсь к твоей груди, я спокойна.

— Да, Лора, — воскликнул Лейхтвейс, у которого на глазах выступили слезы при ее рассказе, — ты спасена волею всемогущего Бога!

Снова уста их слились в поцелуе. Оба они рыдали от счастья.

— Гейнц, — прошептала Лора, — я хочу высказать тебе просьбу.

— Говори, дорогая.

— Обещай мне, что мы как можно скорее вернемся в нашу пещеру. Я тоскую по ней. Правда, и там нам угрожали опасности, но мы не были вынуждены расставаться, и я еще никогда не переживала таких ужасов, как за эти последние месяцы. Я тоскую по шелесту листьев в нашем родном лесу, по журчанью источника, по пению птиц, которые по утрам будили нас своими песнями. Я хочу снова увидеть волны Рейна, свою родную страну. Там и цветы иначе благоухают, там и деревья шелестят листьями иначе, и птицы поют не так, как здесь. Обещаешь ли ты мне, мой Гейнц, что мы как можно скорей вернемся в наше подземное жилище?

Лейхтвейс мрачно нахмурил брови и ничего не ответил.

— Как, — изумилась Лора, — ты отказываешь в моей просьбе?

— Нет, Лора, — ответил Лейхтвейс, — но только я не могу обещать, что мы немедленно отправимся домой. Прежде чем уйти отсюда, прежде чем покинуть этот город, я должен довести до конца дело мести. Это моя священная обязанность. Я тоже вынес ужасные муки, которые могут сравниться с твоими страданиями. Я видел, как ты находилась во власти человека, преследующего тебя годами. Я еще и сейчас слышу страстные объяснения Батьяни, обращенные к тебе, моей святыне, моему божеству. Каждое его слово било меня по лицу, от каждой фразы я краснел и за каждое слово свое Батьяни должен мне теперь заплатить своей жизнью. Но месть моя направлена не против него одного. Я буду мстить всему населению Праги, которое бросило меня с тобой в пучину волн. Они узнают, что Лейхтвейса и жену его нельзя безнаказанно оскорблять, они поплатятся за причиненное нам зло. Завтра ночью я отомщу Батьяни и завтра же ночью зажгу такой пожар в Праге, что прусскому королю достанутся одни только развалины.

— Боже милосердный! — воскликнула Лора. — Ты хочешь погубить целый город? Подумай, Гейнц, что ты затеял? Ведь нас оскорбили лишь подонки. Почему же ты хочешь мстить и невиновным?

Лейхтвейс кусал губы, и глаза его загорелись мрачным огнем.

— Не проси за этот злополучный город, Лора, он обречен мною на гибель, хотя, быть может, погибнет и без меня. Мое решение отомстить непреклонно, и даже твои просьбы будут напрасны.

— Я напомню тебе о словах Авраама, с которыми он обратился к Господу Богу, моля его пощадить Содом и Гоморру во имя хотя бы единого праведника.

— Праведника Господь сам защитит, — воскликнул Лейхтвейс, — а все остальные пусть погибнут! А теперь пойдем, Лора. Вон лежит платок, который, вероятно, принадлежал итальянке Лусиелле. Накинь его и пойдем.

Спустя минуту Лейхтвейс и Лора вышли из дома. Пройдя через город, они благополучно добрались до маленького домика вблизи моста, где их ожидали товарищи. Когда разбойники увидели Лору, они разразились громкими криками радости, точно Бог ниспослал им неожиданное счастье. Они окружили Лору со всех сторон, обнимали и целовали ее без конца. Все сразу снова оживились. Лейхтвейс отозвал в сторону Бруно и Отто и приказал им немедленно отправиться на колокольню собора.

— Там вы найдете привязанную женщину, — сказал он, — выпустите ее на свободу. Но скажите ей, что ее настигнет месть Лейхтвейса, если она проронит хотя бы одно слово о том, что видела и слышала. Она знает меня и будет молчать.

Бруно и Отто ушли. Остальные сели за стол вместе с Лорой и Лейхтвейсом и поужинали. Лора жадно набросилась на скромные блюда, наскоро приготовленные Елизаветой, а Лейхтвейс с восторгом наблюдал за каждым ее движением. Он то и дело гладил рукой ее пышные волосы и с благоговением слушал ее мягкий голос, не отрывая глаз от нее, как бы все еще не постигая чуда, благодаря которому она вернулась к нему.

Через час Бруно и Отто вернулись. Их доклад сильно обеспокоил Лейхтвейса. Оказалось, что они не нашли Лусиеллы на колокольне. Они принесли с собой перерезанные веревки, которыми она была связана, и сообщили, что она исчезла, будучи, по-видимому, кем-то освобождена. Лейхтвейс с недовольным видом покачал головой.

— Напрасно я ей даровал жизнь, — проговорил он, — она выдаст все и, быть может, в настоящую минуту докладывает графу Батьяни обо всем, что произошло. Друзья мои, надо действовать решительно, иначе Батьяни уйдет от нашей мести.

Лейхтвейс подошел к окну и выглянул наружу. Он задумал новый план, который неминуемо должен был привести к гибели его врага. Затем он снова обратился к своим друзьям.

— Зигрист, — спросил он, — видел ли тебя Батьяни когда-нибудь лицом к лицу?

— Ни разу, — ответил Зигрист, — разве только тогда, на большой дороге, близ села Шенейх, когда он напал на нас вместе с разъяренными крестьянами.

— Тогда он не мог рассмотреть тебя. Пойди сюда, я объясню тебе, что ты должен сделать. Никогда я еще не доверял тебе опасного поручения, которое требует отваги, решимости, присутствия духа и ума.

Зигрист взял Лейхтвейса за руки и радостно воскликнул:

— Ты знаешь, Лейхтвейс, что я готов положить жизнь за тебя. Если ты хочешь дать мне поручение, связанное с гибелью негодяя Батьяни, то ты наполняешь меня гордостью и радостью.

Лейхтвейс с Зигристом перешли в другую комнату и там проговорили довольно долго. Затем Лейхтвейс позвал остальных.

— Исполнили ли вы мое приказание? — спросил он, — удалось ли вам совершить кражу, о которой я говорил?

— Да, удалось, — ответил Рорбек, — мы совершили взлом того магазина, на который ты указал, и похитили оттуда богатые наряды. Мы не знаем, для чего они тебе нужны, но воля твоя для нас — закон.

— Значит, наряды готовы?

— В другой комнате лежит огромный узел.

— Были ли вы затем у того парикмахера, о котором я вам говорил?

— Были. Парики и фальшивые бороды готовы.

— Благодарю вас, друзья мои. Я хорошо знаю, что всегда и во всем могу положиться на вас. Слушайте же, что вам предстоит сделать завтра ночью. Тебе, Зигрист, я уже дал необходимые указания. Когда ты исполнишь возложенное на тебя поручение, то примешь меры, чтобы завтра к полночи были готовы лошади, на которых мы в случае надобности покинем город. Предоставляю тебе достать этих лошадей, знаю, что ты сумеешь справиться с этой задачей.

— Завтра к полночи лошади будут готовы, — решительно заявил Зигрист, точно ему стоило только войти в конюшню и вывести лошадей.

— Тебе, Рорбек, — продолжал Лейхтвейс, — я поручаю охранять Лору и Елизавету. Чтобы ни случилось, ты не отойдешь от них ни на шаг и будешь их защищать, жертвуя, в случае надобности, своей жизнью.

— Пуля, предназначенная им, — ответил Рорбек, — пронзит сначала меня. Живым я не отойду от них.

— Я знаю, друг мой, что ты не бросаешь слова на ветер, — ответил Лейхтвейс. — А теперь очередь за вами, молодые мои друзья. Кто из вас хочет оказать услугу, которая, в случае неудачи, может привести к гибели?

— Позволь мне, — поспешно сказал Бруно.

— Нет, мне, — произнес Отто.

Лейхтвейс с гордостью взглянул на своих юных товарищей.

— Люди говорят, — сказал он, — что нет человека беднее разбойника Лейхтвейса. Как я неизмеримо богат и счастлив, что могу похвалиться такими друзьями, которые готовы умереть, пойти в огонь и в воду за меня. Как мне благодарить Бога за то, что Он даровал мне самые ценные сокровища: любовь благородной женщины и дружбу хороших людей. Слушайте же, милые мои, в чем дело: сегодня утром я показывал вам то большое, мрачное здание, расположенное в конце города, там, где река Влтава вступает в пределы Праги. Это здание — пороховые погреба. В настоящее время там, как я узнал из достоверных источников, лежит около трех тысяч пудов пороха. Достаточно одной искры, чтобы вызвать взрыв с самыми ужасными последствиями.

— Мало того, — воскликнул Зигрист, — вся Прага будет разрушена, если взорвать пороховые погреба. Боже упаси нас и город от такого несчастья! Оно будет стоить жизни тысячам народа.

— А я именно и хочу вызвать эту катастрофу, — ответил Лейхтвейс, глаза которого загорелись мрачным огнем. — Да, друзья мои, вы ужасаетесь. Вы знаете, что я отхожу в сторону, чтобы не раздавить жука, ползущего по моей дороге, и сами не раз видели, как я поднимал с земли выпавшего из гнезда птенца, чтобы положить его обратно. Но завтра я совершу преступление единственное в своем роде. Завтра я похороню весь город, я взорву пороховые погреба, я сразу подожгу всю крепость, я погублю гордую, золотую Прагу, которая падет от мести разбойника Лейхтвейса.

Разбойники молчали.

— Друзья мои, — продолжал Лейхтвейс, — мое решение непоколебимо. Я хочу погубить этот город и поэтому взорву три тысячи пудов пороха. Море огня зальет золотую Прагу, и все воды реки Влтавы не будут в состоянии потушить этот пожар. Слишком жестоко согрешили граждане этого города передо мной и моей женой. Слишком велика была ненависть, с которой они нас преследовали. Я должен совершить страшный суд, чтобы имя разбойника Лейхтвейса запечатлелось огненными буквами на скрижалях истории Праги.

Вдруг Лора и Елизавета опустились перед Лейхтвейсом на колени.

— Ненаглядный мой Гейнц, — воскликнула Лора, — укроти свою жажду мести! Прости несчастных! Когда они бросали нас в реку, они не ведали, что творили. Они были обмануты клевретами графа Батьяни, совратившими их души и сердца. Ты покроешь свое имя позором. Ты уподобишься Герострату, который разрушил храм Дианы Эфесской только для того, чтобы увековечить свое имя в истории. Умоляю тебя! Прояви истинное величие и откажись от такой жестокой мести.

— Я присоединяю свою мольбу к просьбе Лоры, — проговорила Елизавета. — Подумай сам, какое ужасное несчастие ты хочешь вызвать. Если взорвутся пороховые погреба, если будут разрушены целые кварталы, то погибнет множество стариков, женщин и детей, которые ничем не провинились перед тобой. Лейхтвейс, подумай, что этим ты сам себя унизишь.

Лейхтвейс стоял, скрестив руки на груди; он пытливо смотрел то на Лору и Елизавету, то на своих товарищей, как бы желая угадать их мысли.

— Что вы скажете на это, друзья мои? — обратился он к Рорбеку и Зигристу. — Уступить ли просьбам Лоры и Елизаветы, или исполнить раз принятое решение, хотя бы оно даже противоречило моим лучшим чувствам?

— Если ты намерен отомстить городу, — ответил Зигрист, — то я присоединяюсь к тебе. Влиятельные лица имели возможность остановить безумную чернь и предупредить злодеяние, совершенное над тобой и твоей женой. Они этого не сделали. А если так, то пусть праведники страдают вместе с грешниками. Я вполне присоединяюсь к твоему решению.

— И я тоже! — воскликнул Рорбек. — Правда, жаль мне невинных жертв, но нельзя безнаказанно оскорблять нашего атамана.

Бруно выступил вперед.

— Я прошу тебя, Лейхтвейс — произнес он, — поручи мне взорвать пороховые погреба. Ты знаешь, мне жизнь не дорога, я продолжаю жить только потому, что враг самоубийства, считая его величайшей трусостью. У меня злой рок отнял все. С утратой Гунды померкло солнце моей жизни. Поэтому я имею больше всех право оказать тебе услугу, которая несомненно будет стоить мне жизни.

Лейхтвейс положил руку на плечо Бруно и торжественно произнес:

— Ты будешь орудием моей мести. Завтра ночью, ровно в час, не раньше, не позже, пороховые погреба Праги должны взлететь на воздух. Для этого тебе придется проникнуть внутрь башни над погребами. Я объясню тебе, каким образом туда попасть: башня задней стеной выходит на берег реки, там перед дверью стоит часовой. С той стороны охрана невелика, так как никто не думает, что именно со стороны реки будет произведена попытка проникнуть в башню. Вы, Бруно и Отто, возьмете завтра лодку и спуститесь вниз по течению. Когда вы доедете до указанного мною места, часовой окликнет вас. Вместо ответа вы оба возможно быстрее выскочите из лодки и расправитесь с ним, прежде чем он успеет пустить в ход оружие. Вы не должны дать ему возможности выстрелить, иначе поднимется на ноги весь караул, и тогда все погибло. Если будет возможность, пощадите жизнь ни в чем не повинного часового. Отто пусть перетащит его в лодку и уплывет с ним по течению, подальше от порохового погреба. А ты, Бруно, взломай дверь и войди внутрь. Там ты скоро найдешь помещение, в котором сложено много бочек с порохом. Все остальное ты сам знаешь: в одну из бочек вложи горящий фитиль с тем расчетом, чтобы взрыв произошел только через несколько минут, а сам постарайся выбежать наружу. Пустись вплавь по реке вниз по течению, где тебя будет ожидать Отто с лодкой.

Бруно крепко пожал руку Лейхтвейса.

— Благодарю тебя, — произнес он, — за твое ко мне доверие. Будь уверен, что завтра ночью, ровно в час, пороховые погреба будут взорваны. Если я не успею добежать до реки и спастись — сохраните обо мне добрую память и молитесь за мою грешную душу.

— Друзья мои, — сказал Лейхтвейс, — теперь пора нам и отдохнуть. В этом доме мы спокойно можем переночевать; никто не подозревает, что мы здесь. Погасите свет и усните, друзья мои. Завтра настанет великий день, который останется памятным мне на всю жизнь. Это день мщения! Наконец-то окончится долгая, упорная борьба, которую я веду с моим смертельным врагом, Батьяни. Молитесь, друзья мои, и просите Господа, чтобы Он благословил нас и даровал нам победу.

Вскоре в маленьком доме на берегу реки Влтавы воцарилась тишина. Все были сильно утомлены и потому скоро уснули. Один только Лейхтвейс не спал. С озабоченным лицом сидел он в глубокой задумчивости. Волнение его все еще не улеглось, и сердце учащенно билось при мысли о мщении смертельному врагу.

Глава 69 ЧУДЕСНЫЙ ЛАРЧИК[править]

На другой день около полудня все начальствующие лица пражского гарнизона собрались во дворце Аделины Барберини к обеду, устроенному ею по случаю дня ее рождения. Несмотря на то, что в Праге уже свирепствовал голод, Аделина ухитрилась раздобыть не только хороший обед, но и лакомства в достаточном количестве, чтобы угостить на славу офицеров.

Роскошно убранный стол в лучшей комнате дома ломился от всевозможных яств и вина. За деньги, даже в осажденной Праге, можно было достать все что угодно, а Аделина не пожалела их, чтобы оказать внимание офицерам в благодарность за отважные подвиги по обороне крепости. Нечего и говорить, что в числе гостей был также и граф Батьяни; он даже удостоился чести быть кавалером очаровательной хозяйки, возбуждая этим зависть своих товарищей по оружию. После десерта, когда подали шампанское, Аделина сделала лакеям знак удалиться, заперла собственноручно двери столовой и опустила тяжелые портьеры.

— Теперь, друзья мои, — заговорила она, вернувшись к столу, — побеседуем о том, что нас больше всего волнует — об участи города. Скажите, надеетесь ли вы отстоять крепость, и дайте мне материал для доклада, который я намерена как можно скорее отправить нашей возлюбленной государыне, императрице Марии Терезии.

— Полагаю, — отозвался старший по чину генерал, — что об этом должен докладывать наш начальник, комендант, граф Сандор Батьяни.

Глаза всех присутствующих обратились на Батьяни. Комендант крепости бросил сигару и встал. Он был бледен и, видимо, утомлен бессонными ночами. Глаза его как-то странно блуждали; он все время старался улыбаться, чтобы скрыть свое тайное волнение. Хотя он был превосходным актером в жизни, Аделина все-таки успела заметить, что он чем-то сильно озабочен. За обедом она даже несколько раз спрашивала, не болен ли он.

— Доклад мой будет короток, господа, — чуть дрожащим голосом заговорил Батьяни. — Я буду говорить о том, что всем нам и без того известно, потому что этого желает наша очаровательная хозяйка. Неприятель продолжает осаду с неослабевающим упорством. Мы сделали все, что от нас зависело, чтобы отстоять крепость. До сих пор наши усилия увенчивались успехом: наши укрепления, наши стены устояли против прусских ядер, и приступы неприятельских войск были отбиты. Но внешний враг нам не так страшен, как внутренний. Я говорю о голоде, о недостатке жизненных припасов, ядер и патронов. Недостаток этот чувствуется все сильнее. Пока мы еще держимся, но если пройдут еще две недели и к нам не явится на выручку ожидаемая армия, то дело кончится плохо. Нам тогда придется сделать отчаянную вылазку, чтобы победить или умереть под развалинами Праги.

Батьяни произнес последнюю фразу с большим усилием и, под тяжелым впечатлением своих собственных слов, опустился в кресло.

Но тут вскочила Аделина Барберини. Со сверкающим от воодушевления взором она воскликнула:

— Опасения графа Батьяни не оправдаются! Фельдмаршал Даун со своей армией находится на расстоянии каких-нибудь десяти миль от Праги. До сих пор он не имел возможности помочь нам потому, что прусская армия отрезала всякое сообщение, препятствуя его переправе через Влтаву. Но сегодня утром я получила письмо от Дауна, в котором он сообщает, что ухитрился обмануть пруссаков и дней через пять появится под стенами Праги, чтобы дать неприятелю решительное сражение или оттеснить его от нашей крепости по направлению к Колину. Отсюда вы видите, господа, что нам остается бороться и отбиваться от неприятеля всего только пять дней. В течение пяти коротких дней мы еще должны будем переносить нужду и лишения, в течение пяти суток мы не должны смыкать глаз, чтобы предупредить неожиданное нападение неприятеля. Но после этого мы будем свободны, и отечество с гордостью будет приветствовать нас, защитников и спасителей золотой Праги. Предлагаю вам, господа, поднять бокалы и воскликнуть вместе со мной: «Да здравствует наша всемилостивейшая государыня, императрица Мария Терезия! Да здравствует Австрия! Да здравствует Прага!» Слова «Мария Терезия» и «победа» пусть будут нашим паролем!

— Мария Терезия и победа! — восторженно крикнули офицеры. — Ура! Ура! Ура!

Аделина Барберини подбежала к окнам и распахнула их настежь. По улице пронеслись восторженные крики:

— Мария Терезия! Победа!

Собравшаяся на улице перед окнами толпа услышала возгласы офицеров, и по всей Праге пронеслись ликующие крики. Вскоре вся улица перед домом Аделины Барберини была заполнена густой толпой. Все взоры были обращены к окну, в раме которого появилась очаровательная чернокудрая красавица с розовыми щеками и сияющими глазами. Одной рукой она опиралась на плечо стоявшего рядом с ней графа Батьяни, а другой высоко подняла бокал с шампанским. За ее спиной виднелись блестящие формы генералов и офицеров.

— Этот бокал, — воскликнула Аделина, обращаясь к толпе, — я пью за вас, храбрые граждане Праги! Не сетуйте за то, что я устроила обед в то время, когда вы голодаете. Я сделала это для ознаменования отрадной вести. Слушайте! Фельдмаршал Даун с огромной армией, присланной нашей великой государыней, находится на расстоянии десяти миль от Праги. Через пять дней он разобьет наголову прусских варваров и прогонит их за пределы нашей дорогой родины. Тысячи и тысячи пруссаков лягут костьми на наших полях.

— Да здравствует Мария Терезия! — заревела толпа, бросая в воздух шапки. — Да здравствует фельдмаршал Даун! Да здравствует Аделина Барберини, защитница Праги!

— Не меня вы должны чествовать, друзья мои! — воскликнула Аделина. — Чествуйте того, кто стоит рядом со мной, графа Сандора Батьяни. Он защищает вас во время осады, он свято исполняет клятву отстаивать крепость до последней возможности. Честь и слава ему! Он достоин лавров победителя.

Аделина Барберини сорвала с груди две пышные розы и под восторженные крики толпы приколола их к мундиру графа Батьяни. Но Батьяни стоял неподвижно, бледный как смерть. Ликование толпы, выкрикивавшей его имя, казалось ему жестокой насмешкой. Толпа чествовала его, предателя и изменника, продавшего крепость неприятелю за миллион талеров, выдавшего письменное доказательство своего предательства. Если бы эта толпа подозревала его злодеяние, то ликование ее превратилось бы в яростный рев. Она приступом взяла бы дом, и тысячи рук разорвали бы на клочки коменданта-изменника. В полночь Батьяни должен был открыть неприятелю ворота укрепления. Он обязался сделать это, подписав документ, переданный Илиасу Финкелю. Даже если бы он переменил решение и отказался от миллиона, то этим ничего не поправил бы, так как предательский документ так или иначе сделается достоянием населения Праги. Это было равносильно его гибели, позору и смерти.

«Раз я уже зашел так далеко, — подумал он, — то должен решиться и на дальнейшее. Сегодня ночью исполню свое обязательство, открою пруссакам ворота, получу миллион и скроюсь. Миллион мне обеспечен — у меня в кармане лежит перевод, доставленный сегодня утром прусским лазутчиком».

Лондонский банк обязан выдать миллион талеров предъявителю перевода без удостоверения его личности. Батьяни не знал, каким образом прусский посредник проник в город. Тот и не говорил об этом, а ограничился лишь передачей графу перевода и получением взамен расписки, которую Батьяни и выдал дрожащими от волнения руками. Получив эту расписку, пруссак повторил:

— Сегодня в полночь, когда большой колокол собора пробьет двенадцать, вы должны открыть нам ворота. Не заставляйте нас ждать, граф Батьяни. Если вы измените вашему слову, то завтра утром на всех улицах Праги будут расклеены копии вашего обязательства, а подлинник отправлен в Вену.

Затем прусский посредник исчез. Граф Батьяни и не подозревал, что это был Зигрист, преданный товарищ разбойника Лейхтвейса. Зигрист отлично сыграл свою роль и сунул графу в руку подложный перевод, по которому английский банк никогда не уплатил бы ни гроша. Лейхтвейс перехитрил графа, но последний не подозревал этого…

Батьяни отошел вместе с Аделиной от окна. Мало-помалу собравшаяся на улице толпа разошлась. Генералы откланялись, и Аделина осталась наедине с графом Батьяни. Они перешли из столовой в уютный будуар и уселись в мягкие кресла. На маленьком столике стояли чашки с душистым кофе. Аделина предложила своему гостю папиросу и сама закурила.

— Что с вами сегодня? — спросила она, придвигая свое кресло к графу. — Вы бледны и расстроены, в ваших глазах нет обычного огня. Не больны ли вы, друг мой?

— Да, я болен, Аделина, — порывисто произнес Батьяни. — Меня пожирает внутренний огонь, погасить который можете только вы. Аделина, вы обещали принадлежать мне. С того времени и во сне и наяву меня преследует ваш образ; я не в силах больше бороться со страстью. Аделина, вы прелестнейшая женщина во всем мире. Будьте моей!

Аделина в недоумении взглянула на взволнованного Батьяни.

— Что с вами? Вы оскорбляете меня. Вы как будто собираетесь сделать меня своей любовницей, а не женой.

— О нет, Аделина! — страстно прошептал Батьяни. — Я дам тебе мое имя, и если бы ты захотела, то могла бы еще сегодня носить имя графини Батьяни. Священника можно пригласить немедленно, он повенчает нас, а затем я увезу тебя в Градшин, и в старинных покоях королевского замка мы сегодня же отпраздновали бы нашу свадьбу.

— Что за сумасбродство! — обиженным тоном воскликнула Аделина. — Вы бредите, граф. Не следует ли вам обратиться к врачу, быть может, он даст вам успокоительное средство.

Батьяни вскочил и почти с ненавистью взглянул на Аделину.

— Но ведь вы же обещали сделаться моей женой? — крикнул он.

— Я поставила условием избавление Праги от осады.

— Вы все о Праге да о Праге. У вас только она на уме. Для меня же, Аделина, моя любовь выше всего.

— Но почему вы не хотите подождать еще пять дней? — спросила Аделина. — Через пять дней Прага будет свободна, и тогда я стану вашей женой. Победителю я отдамся охотно.

— А если наши надежды не оправдаются? — глухо проговорил Батьяни, косясь исподлобья на Аделину. — Если фельдмаршалу не удастся провести прусского короля? Если, вопреки всей нашей бдительности, над нами разразится несчастье? Если пруссакам удастся взять Прагу приступом?

Аделина, скрестив руки на груди, пытливо взглянула на своего собеседника.

— Вы спрашиваете, что будет, если это случится? — произнесла она. — Тогда мы все умрем геройской смертью.

— Вы говорите о смерти, Аделина? С нею погибнет ваша красота и очарование. Нет, Аделина, этого не должно быть. Вы хотите погубить свое дивное тело, роскошные волосы, пышную грудь, подставив себя под пули и сабли пруссаков? Аделина! Еще раз умоляю, будь моею сегодня же. И насладимся жизнью, которой, быть может, мы вскоре лишимся. Аделина! Я хочу обнять тебя теперь же, прижать к своей груди тут, в этой комнате.

— Прочь, безумец!

Но Батьяни уже обнял Аделину, пытаясь прижать свои губы к ее. Глаза его горели безумным огнем. Он так крепко сжал ее в своих объятьях, что она почти задыхалась, пытаясь вырваться от него, но не могла совладать с ним. Он все крепче и крепче прижимал ее к себе.

— Граф Батьяни, опомнитесь! — кричала она. — Оставьте меня!.. Это смертельное оскорбление!.. Вы забылись! Ваши поцелуи оскверняют меня. Вон отсюда! Я презираю всякого, кто не умеет управлять своими страстями.

Отчаяние удвоило ее силы, и ей, наконец, удалось оттолкнуть его от себя. Вся пылая гневом, стояла она перед графом, угрожающе смотря на него. Батьяни тщетно пытался прийти в себя и прижимал обе руки к груди, чтобы успокоиться.

— То, что вы совершили, граф Батьяни, — беззвучным голосом произнесла Аделина, — я никогда не простила бы ни одному мужчине и предала бы его смерти. Вы нарушили нашу дружбу и открыли мне глубину вашей души. Мне страшно сознаться, что человеку, не умеющему владеть своими страстями, я помогла подняться до должности коменданта Праги, что я доверила участь крепости необузданному развратнику. Но я поборю свой гнев, я скрою его от других, так как забочусь не о себе, а лишь о крепости моей императрицы, доверенной вам. Я забочусь о спасении Праги. Господин комендант, то, что произошло между нами сегодня, я никому не расскажу и постараюсь простить, если вы останетесь верны клятве и отдадите свою жизнь за Прагу. Но горе вам, граф Батьяни, если вы измените вашему долгу, если и в этом отношении станете рабом своих страстей, каким показали себя по отношению ко мне. Тогда я буду способна совершенно хладнокровно убить вас. А теперь уходите, граф, и не являйтесь больше в этот дом без моего приглашения.

Величественным жестом Аделина отняла у графа возможность возразить что-нибудь, и ему пришлось подавить свой гнев. Он направился к двери, а Аделина отвернулась к окну. На пороге Батьяни обернулся и с насмешливой улыбкой взглянул на Аделину. На его хитром лице появилось какое-то странное выражение. В эту минуту он уже не жалел, что совершил предательство. Он задумал потребовать от неприятеля, кроме миллиона талеров, на который, как он думал, перевод уже лежал в его кармане, еще и другую награду и не сомневался, что требования его исполнят. Он решил потребовать у победителей выдачи ему красавицы Аделины.

— Погоди, Аделина, — бормотал Батьяни, спускаясь по устланной коврами лестнице, — ты будешь не женой моей, а наложницей. Не священник повенчает нас, а победоносный неприятель приведет тебя ко мне, и тогда ты будешь всецело в моей власти. За свое предательство я получу миллион талеров и Аделину Барберини. За такую цену я продал бы не только Прагу, но и всю австрийскую империю.


Вечером того же дня Аделина Барберини сидела на большом балконе, украшенном цветными стеклами, и смотрела на улицу, наблюдая за пестрым зрелищем суетящейся толпы — солдат, рабочих и торговцев. В комнату вошла пожилая служанка и доложила, что явился какой-то торговец, настаивающий, чтобы синьора Барберини лично посмотрела его товары.

— По-моему, — сказала служанка, — вам следовало бы посмотреть на вещи, которые он принес с собой в корзине. У него там есть украшения, кружева, ленты, словом, много такого, что нравится женщинам.

— Теперь не время заниматься побрякушками, — уныло возразила Аделина. — Если бы этот человек мог продать нам хлеба, чтобы накормить граждан Праги, мы радостно приветствовали бы его. Пока в городе царит голод, я не могу интересоваться украшениями, я хочу страдать вместе со страждущими, голодать с голодными и делить с горожанами все невзгоды.

— Так-то оно так, — ответила служанка, — а все-таки не мешало бы вам взглянуть на принесенный товар. Торговец большой чудак, а вы, синьора, интересуетесь такими личностями. Он утверждает, что приехал с вашей родины, из прекрасной, солнечной Италии и привез вам оттуда привет.

Не успела служанка сказать последней фразы, как Аделина воскликнула:

— Приведи его сюда. Если он итальянец, я хочу его видеть. Быть может, он в чем-нибудь нуждается и я смогу помочь ему.

«Я так и знала, — подумала служанка, уходя, — что госпожа не откажется принять своего земляка. Итальянца она всегда примет и всегда ему поможет».

Через некоторое время в комнату вошел рослый мужчина, по лицу которого сразу можно было узнать в нем южанина. Он был в национальном костюме сицилианца. Его смуглое лицо было окаймлено коротко подстриженной иссиня-черной бородой, волосы густыми прядями спадали ему на плечи, а в ушах блестели маленькие золотые серьги. В общем он производил впечатление скорее итальянского рыбака, чем торговца. Но Аделина отлично знала, что рыбаки Сицилии часто вынуждены скитаться по белу свету, когда им не везет или когда буря разобьет их судно.

— Мое почтение, синьора, — произнес вошедший, сделав рукой характерный жест итальянцев. — Я счастлив видеть итальянку, да еще такую красивую и знаменитую. Да благословит вас Мадонна! Не гневайтесь, если я осмелюсь выложить перед вами мои товары, быть может, вы удостоите своим вниманием ту или иную вещичку. Прошу святого Кристиана, чтобы он помог мне заслужить ваше внимание.

Аделина приветливо кивнула торговцу головой и указала рукой на кресло.

Но тот не сел, а только снял свой тяжелый узел со спины и поставил его на одно из кресел.

— Как вас зовут, друг мой? — спросила Аделина, которой очень понравился рослый итальянец.

Она вспомнила свою родину и соотечественников. Молодой девушкой, живя в Италии, она была счастлива, так как в то время еще не знала житейских дрязг и волнений, не знала страстей и всего того, что втянуло ее в водоворот жизни.

— Меня зовут Франческо Гольдони, — ответил итальянец, — родился вблизи Палермо. Я был рыбаком, но два года назад буря разбила мою лодку и я с трудом спасся. Я потерял все, что у меня было, но сохранил веру в Божью помощь. Я собрал последние крохи, накупил на них всякой всячины, выделываемой в сицилийских деревнях, и пустился в путь-дорогу, пройдя пешком Италию, Швейцарию и Австрию; наконец я попал на театр войны. Теперь я поневоле нахожусь взаперти в Праге. Дела мои очень плохи, синьора. Никто ничего не покупает. Вот взгляните на этот талисман: он сделан из камня Голубого грота на острове Капри, и кто носит его, того Мадонна будет охранять, так как талисман этот окроплен святой водой. А вот крест из розового дерева. Вот воротник ручной работы из тонких кружев, лучше которых вы не найдете даже в Брюсселе. Думаю, что этот воротник вам должен понравиться, он вполне достоин украшать вашу красивую шею.

— Плохое время выбрали вы для торговли, — ответила Аделина, — даже у богатых людей в Праге теперь нет денег. Война поглотила все и отняла у женщин даже охоту наряжаться. Женщины гордятся теперь не украшениями, а ранами своих мужей, полученных в кровопролитных боях.

— Борьба эта скоро кончится! — воскликнул сицилианец и как-то странно исподлобья взглянул на Аделину. — Прага скоро избавится от страданий.

— Да будет на то воля Мадонны, — произнесла Аделина и невольно сложила молитвенно руки. — Как бы мне хотелось, чтобы ваше предсказание оправдалось! Но ведь в наше время пророков нет, чудес не бывает, и я боюсь, что ужасная осада затянется еще надолго.

— Нет, она не затянется, синьора. Осада кончится сегодня ночью.

Аделина в изумлении взглянула на итальянца, как бы не понимая его слов. Ее поразил решительный тон, которым он произнес их.

— Кто вы такой? — воскликнула она. — Почему вы с такой уверенностью предсказываете события, такие важные для блага десятков тысяч людей?

— Я уже сказал, что я бедный рыбак, — ответил итальянец, — но дело в том, что сегодня ночью мне приснился странный сон. Я верю в сны, и кроме того, Мадонна дала мне знамение, что мой сон исполнится. Вот почему я не сомневаюсь, что мое предсказание тоже исполнится.

Аделина, как все итальянки, была суеверна. Хотя она побывала во многих странах, получила хорошее образование и была очень начитанна, все же она не могла отделаться от первых впечатлений молодости и предрассудков воспитания. Услышав о знамении, данном Мадонной рыбаку, она попросила его рассказать ей все, как было. Итальянец согласился не сразу, ссылаясь на то, что тайны сновидения не следует рассказывать, так как это таинственные откровения, даруемые святыми только избранным смертным. Однако Аделина уговорила его, и он рассказал следующее:

— Вчера вечером, по обыкновению, я лег спать очень рано, так как денег у меня нет и я не могу следовать примеру других, которые каждый вечер собираются в трактирах и болтают о делах. Я занимаю каморку в одном из больших домов. Днем я исходил весь город, поэтому был очень утомлен и сразу заснул. Вдруг мне показалось, будто моя каморка озарилась чудным сиянием. Стало так светло, что я не мог даже открыть глаз. Они болели, точно я смотрел на яркое солнце. Мало-помалу сияние приняло более мягкий, голубоватый оттенок, и вместе с тем зазвучала дивная музыка, вроде той, какую я слышал один-единственный раз в Риме в соборе св. Петра, когда его святейшество благословлял пилигримов. Открыв глаза, я вдруг увидел, как разверзся потолок и на розовых облаках ко мне спустилась Мадонна.

— Как? Мадонна? — в изумлении воскликнула Аделина, крайне заинтересованная рассказом.

— Да, именно Она, — подтвердил Гольдони, — в таком виде, как Ее изображают на картинах у нас на родине. Она была облачена в белое одеяние, а с плеч спускалась голубая мантия, голова была украшена диадемой, а в руках Она держала младенца Иисуса. Я вскочил с постели и бросился перед ней на колени, не смея поднять глаз. Я бормотал молитвы, пока не услышал: «Франческо Гольдони! Ты избран Мною, чтобы оказать благодеяние городу, в котором живешь, где много церквей и где столько верующих христиан». «Неужели ты, Мадонна, — воскликнул я, — избрала меня, ничтожного раба Твоего?! Мне не пристала такая благодать, есть более достойные, которые лучше сумеют исполнить Твое поручение!» «О, нет, — возразила Она с дивной улыбкой на устах. — Слушай меня. Завтра ночью, в это время, осада Праги придет к концу. Отнеси эту весть той, которая ближе всего принимает к сердцу судьбу города, которая действовала более решительно, чем все генералы и офицеры, и которая одна заслуживает название охранительницы Праги. Имя ее Аделина Барберини. Всякий ребенок скажет, где ты сможешь найти ее. Ей ты и снеси эту весть, сказав только, что Я явилась тебе и дала поручение. Все остальные сведения Аделина найдет в серебряном ларчике, который ты возьмешь утром в соборе. Там, за дверью, ведущей из церкви в сакристию, стоит этот ларчик. Это очень ценная вещь, но она не должна соблазнить тебя, и ты в тот же день должен передать ее Аделине». Затем Мадонна благословила меня и исчезла. Дивная музыка умолкла, сияние померкло, и меня снова окутала тьма.

Аделина пришла в сильное волнение.

— Странно, очень странно, — проговорила она. — Скажите, Гольдони, что вы сделали, когда проснулись?

— Я последовал велению Мадонны. Сначала я подумал, что видел сон, но тем не менее оделся и отправился в собор, так как хотел удостовериться, хотя и не рассчитывал найти серебряный ларец.

— Но вы нашли его? — дрожащим голосом спросила Аделина. — Да?

Итальянец взял с лотка маленький серебряный ларчик старинной работы.

При виде ларчика Аделина зашаталась и опустилась на диван. Потребовалось довольно много времени, прежде чем она успокоилась.

— Скажите, Гольдони, — почти шепотом спросила она, — вы нашли ларчик именно в том месте, на которое указывала Мадонна?

— В том самом. Едва я немного приотворил дверь в сакристию, как увидал на полу что-то блестящее. Я поднял этот предмет, сдул с него пыль и в изумлении увидел серебряный ларец. Будьте любезны, синьора, рассмотрите его внимательно. Вы, вероятно, помните, что несколько лет назад из собора св. Петра в Риме были похищены разные драгоценности, находившиеся вблизи главного алтаря. В то время по всей Италии были опубликованы описания похищенных вещей, но они так и пропали, точно их бросили в море. Я отлично помню, что среди них находился ларчик, подобный тому, какой я теперь держу в руках. Осмотрите крышку: это дивная работа старинных итальянских мастеров. Сам Бенвенуто Челлини не мог бы сделать ничего лучшего.

— Вы правы, — согласилась Аделина, взяла дрожащей рукой ларчик и в сильном волнении начала его рассматривать. — Но не объясните ли вы, каким образом эта вещь могла попасть в Прагу?

— Объяснить нетрудно, синьора. Воры, вероятно, бежали из Италии, опасаясь продать там похищенные вещи. Быть может, у них заговорила совесть, и они, находясь случайно в Праге, вернули ларчик в собор, чтобы тем хоть отчасти загладить свою вину. Прошли года, святыня покрылась пылью, никто не обращал на нее внимания. Словом, так или иначе, ларчик теперь найден и по праву и справедливости принадлежит вам, синьора, так как сама Мадонна предназначила его вам.

— Да, я принимаю его! — воскликнула Аделина, прижимая ларчик к груди. — Теперь у меня есть доказательство, что к вам во сне действительно явилась Мадонна. Но тем не менее я не понимаю, какое отношение имеет этот ларчик к судьбе Праги?

— Об этом я тоже не могу сказать, синьора, — ответил итальянец, — но мне думается, вы узнаете это из содержимого его.

Аделина поставила ларчик на маленький золоченый столик.

— Я последую вашему совету, — сказала она, — но сделаю это, когда буду одна. Если Мадонна действительно прислала мне весть, то я должна ознакомиться с этим наедине, без свидетелей. Поэтому позвольте теперь поблагодарить вас, мой друг. Правда, я не имею возможности возместить вам стоимость ларчика, но дам вам возможность по окончании этой ужасной войны как можно скорее вернуться на родину. Там вы приобретете маленькую усадьбу, а также и лодку, так как настоящий сицилианец не может жить без моря, как хороший всадник без коня.

— Да благословит вас Господь, синьора. Вы правы. Наш брат чувствует себя хорошо, только когда сидит в своей лодке. Мы знакомы с непостоянством моря и чувствуем себя на волнах, как у себя дома.

Аделина подала торговцу туго набитый кошелек.

— Берите, друг мой. Тут золотые монеты, которые в Италии имеют такую же ценность, как и повсюду. Не смущайтесь тем, что на монетах имеется изображение еретика, нашего врага, прусского короля. Он когда-нибудь ответит за все, что натворил, но золото его имеет полную цену.

Сицилианец, нисколько не смущаясь, положил кошелек в кожаную сумку, которую носил на поясе, затем поднял свой узел и торопливо стал собираться.

— Прощайте, синьора, — сказал он, — да благословит вас Мадонна и да просветит Она вас на благо Праги, которую вы охраняете.

Он низко поклонился, прикоснулся губами к краю одежды Аделины и быстро вышел.

Аделина и не подозревала, что беседовала с человеком, с которым ей уже однажды пришлось встретиться в ущельях гор Таунуса, когда он отнял у нее важное письмо, похищенное ею у прусского короля. Оставшись одна, она прежде всего заперла на ключ дверь, затем зажгла лампу на камине, так как во время ее беседы с переодетым Лейхтвейсом наступила ночь. Покончив с этим, Аделина опустилась на колени и помолилась. Только тогда она подошла к маленькому столику и, взяв ларчик в руки, благоговейно начала рассматривать его, как-то робко к нему прикасаясь.

Вдруг крышка открылась. Аделина слегка вскрикнула и подошла с ларчиком поближе к лампе. К крайнему изумлению, она увидела, что в ларчике лежит сложенная бумага, запечатанная красной печатью. Аделина внимательно рассмотрела эту печать и, к удивлению своему, увидела, что на сургуче имеется печать города Праги. Она сразу сообразила, что бумага только недавно была положена в старинный ларчик. Адреса на конверте не было, так что нельзя было догадаться, кому предназначалось это письмо.

Аделина, подумав немного, вскрыла конверт и, развернув бумагу, с напряженным вниманием начала читать; она впилась глазами в бумагу, как бы желая лучше воспринять каждое слово, каждую букву. Но, прочтя первые две строчки, она глухо вскрикнула. Руки ее задрожали, и она едва не уронила бумагу, побледнев как полотно.

— Боже праведный! — простонала она. — Неужели это правда? Батьяни — изменник. Негодяй! Подлец! Клятвопреступник! Да, это его почерк, он сам писал это письмо. В этом нет сомнения.

Аделина задыхалась от волнения. Снова начала она читать, стараясь превозмочь свое волнение, чтобы яснее понять содержание документа. Наконец она испустила дикое проклятие и скомкала бумагу. Глаза ее засверкали зловещим блеском.

— Ты сам произнес себе приговор, граф Сандор Батьяни! — проскрежетала она. — Гнусный предатель! Подлый изменник! Вот каким образом ты печешься о благе доверившегося тебе города. Вот каким образом ты исполняешь обязанности, возложенные на тебя самим Богом. За миллион прусских талеров ты готов предать нас, отдав в руки врага. За деньги ты продаешь жизнь и имущество десятков тысяч людей, охранять которые ты призван. Ты сам погубил себя, граф Батьяни, и тебе не миновать позорной смерти. Кто бы ни прислал мне эту весть — Мадонна или простой смертный, — ошибки тут нет, всякое недоразумение исключается. Слишком ясен почерк Батьяни, слишком отчетлива печать коменданта крепости. Но я, помимо этого, сумею удостовериться, на самом ли деле человек способен дойти до такой неимоверной подлости. Вот почему он настаивал, чтобы я вышла за него замуж сегодня же. Он намеревался не только получить за предательство деньги, но и обеспечить за собой живую добычу. Слава Богу, мне удалось избежать этого. А теперь я исполню свой долг. Я постараюсь поймать его на месте преступления и, если удостоверюсь, что он предатель, то придумаю такую казнь, ужаснее которой еще не бывало. Такое ужасное преступление заслуживает соответствующего наказания.

Вдруг Аделина разразилась судорожными рыданиями. Она подбежала к окну, отдернула занавес и взглянула на город.

— Ты спокоен, великий, золотой город! — сквозь слезы воскликнула она. — Жители твои голодают, отказывают себе в последнем. Они осаждены лютым врагом, но терпеливо переносят все невзгоды, желая остаться верными государыне и тем обеспечить победу за нами. Граждане, вы служите великому делу и страдаете за него, а среди вас находится злейший враг, предатель, жадно ожидающий часа, чтобы погубить вас. Но будьте покойны, добрые люди, я не дремлю. Вас охраняет женщина, у которой хватит сил довести борьбу до конца и уличить изменника. Я сегодня же раздавлю эту змею, которую взлелеяла на собственной груди. Мерзавец Батьяни, твой смертный час не за горами.

Аделина взглянула на часы, стоявшие на камине рядом с лампой. Было ровно восемь часов вечера. Она позвонила и спросила вошедшую служанку, кто из офицеров командует дежурным караулом.

— Поручик Альфред фон Бенсберг, — ответила та.

— Адъютант графа Батьяни? — пробормотала Аделина. — Странно. Неужели это случайное совпадение? Но нет, Бенсберг не предатель. Открытое лицо его внушает доверие. Он ничего не знает о замыслах Батьяни, который назначил его на дежурство, по всей вероятности, только для того, чтобы избавиться от него на сегодняшний вечер.

Аделина, не высказывая своего волнения, приказала служанке подать ужин. Она поужинала одна в столовой. Потом взялась за книжку, чтобы рассеяться чтением, но не могла следить за текстом и бросила ее на диван. Когда, наконец, часы пробили одиннадцать, Аделина ушла в спальню. Она сняла платье и нарядилась в мужской костюм, в который обыкновенно одевалась, когда совершала обходы вместе с Батьяни. За пояс она заткнула кинжал и запаслась двумя заряженными пистолетами. Письмо, уличающее графа Батьяни в измене, она спрятала в карман. Затем, накинув плащ и надвинув на лоб шляпу, она вышла из дома. На улице она остановилась на минуту, как бы раздумывая, куда направиться, но это продолжалось недолго, и она направилась к караульне.

Глава 70 ПРОДАННЫЙ ГОРОД[править]

Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что за нею не следят, Аделина подошла к часовому, который ходил взад и вперед перед караульней.

— Доложите дежурному офицеру, — обратилась она к солдату, — что я желаю видеть его по важному делу.

Солдат в изумлении вытаращил глаза на молодого человека и возразил:

— Не могу. Я не имею права оставить пост.

— В таком случае взгляните сюда.

С этими словами Аделина вынула из маленькой кожаной сумочки, висевшей у нее на поясе, лист бумаги и предъявила его часовому. Бумагу эту сам Батьяни выдал Аделине. Лишь очень ограниченное число лиц в Праге имело такие пропускные свидетельства, по предъявлении которых все военные чины были обязаны оказывать всякое содействие и безусловное повиновение обладателю его.

— Слушаю, — сразу ответил солдат, взглянув на бумагу. — Подождите здесь немного. Или еще лучше, войдите вместе со мной: я немедленно доложу поручику о вас.

Он вошел вместе с Аделиной в караульню и постучал в дверь передней. В открытую дверь Аделина увидела дежурную комнату, в которой столбом стоял табачный дым. У деревянных столов и на нарах сидели и лежали солдаты, входившие в состав караула. Часовой сообщил одному из вестовых о желании незнакомца. Вестовой тотчас же скрылся за дверью маленькой комнаты. Спустя несколько минут вестовой вернулся и доложил молодому человеку, что поручик согласен принять его.

Аделина вошла в комнату и увидела поручика Бенсберга в полной форме; только шляпа и шпага лежали рядом с ним на столе.

— Что вам угодно? — спросил поручик. — У вас, говорят, важные известия? Надеюсь, в городе все спокойно?

— Взгляните на меня повнимательнее, поручик, — ответила Аделина, снимая шляпу, — всмотритесь хорошенько. Неужели вы не узнаете меня?

Поручик невольно отступил.

— Что это? — воскликнул он в крайнем изумлении. — Неужели это вы, синьора, да еще в таком наряде? Садитесь, прошу вас.

— Я пришла к вам, — начала Аделина, — по весьма серьезному и важному делу. Но прежде чем объясню его, я попрошу вас затворить дверь и распорядиться, чтобы нам не помешали.

Поручик вышел в общее помещение и приказал унтер-офицеру никого не принимать и следить за солдатами, чтобы они не шумели. Затем, призвав своего денщика, он приказал ему наблюдать, чтобы никто не подслушивал у дверей. Приняв эти меры предосторожности, Бенсберг вернулся в комнату, где его ждала Аделина, и запер дверь на задвижку.

— Теперь можете быть покойны, синьора, — сказал он, — никто не услышит нас. Я не любопытен, но в данном случае сгораю от нетерпения узнать, какую именно весть вы намерены сообщить мне. Надеюсь, радостную?

— Очень, — ответила Аделина. — Я избрала вас, чтобы вместе со мной сегодня же ночью поймать и обезвредить предателя, который собирается погубить Прагу. Короче говоря, некто намерен сегодня же ночью сдать крепость пруссакам.

Бенсберг стал бледным как смерть. Он пришел в такое волнение, что был вынужден даже опереться на стол; широко открытыми глазами он уставился на Аделину.

— Не правда ли, поручик, — сильно волнуясь продолжала Аделина, — вы не допускали возможности существования такого негодяя и не можете себе представить, что в стенах Праги скрывается такой подлец. Тем не менее это так. Я охотно созналась бы в своей ошибке, но дело не допускает недоразумений. Выдача Праги неприятелю решена. Если мы, поручик, не примемся энергично за дело, то гнусный замысел будет приведен в исполнение. Все принесенные нами жертвы, вся самоотверженность и отвага — все это пропадет даром, и без пользы прольются потоки крови, которые обагрят стены крепости.

— Этого не должно быть! — в негодовании воскликнул Бенсберг. — Слава Богу, вы вовремя узнали об этой гнусности. Я благодарю вас от всей души, синьора, что вы избрали именно меня для оказания вам содействия. Но каким образом хотят привести в исполнение этот ужасный замысел? Знаете ли вы подробности?

— Я знаю все. Предполагается отворить сегодня в полночь маленькие ворота на крайнем укреплении. Благодаря этому пруссаки получат возможность без шума проникнуть в город, после того как расправятся с караулом у ворот. Прежде чем мы успеем оглянуться, предместья будут наводнены неприятельскими войсками, и тогда нам не останется спасения. Жители Праги падут жертвами неприятеля, стены крепости падут сами собою, и когда взойдет утреннее солнце, Прага будет представлять лишь груду развалин и трупов, а государыня наша лишится одного из своих лучших городов.

Аделина отлично умела разжигать страсти. Она умела играть не только на нежных струнах сердца, но и на самолюбии, и против ее чар никто не мог устоять. Бенсберг совершенно поддался ее влиянию. Едва успела она договорить, как он подскочил к столу, обнажил свою шпагу и гордо проговорил:

— Солнце взойдет, как и прежде, над славным городом. Клянусь моей честью, синьора, что эта шпага еще сегодня пронзит сердце предателя или мое собственное.

— Вашу руку, поручик, — произнесла Аделина, — вы истинный герой.

Аделина протянула Бенсбергу руку, которую тот крепко пожал. При взгляде на свою прекрасную собеседницу в сердце его внезапно возгорелась мечта, которую он до сих пор скрывал даже от самого себя, так как не считал себя достойным поднять взор на очаровательную Аделину. Но теперь их обоих связывали таинственные узы. Они оба горели одним желанием: оградить родину от грядущей беды, спасти крепость, которой угрожала серьезная опасность. Поэтому молодой поручик осмелился прикоснуться губами к руке Аделины. Аделина, торжествуя, наблюдала за действием, произведенным на молодого офицера ею и ее пламенной речью.

— Подумали ли вы, в чем клялись? — спросила Аделина. — Вы поставили на карту вашу жизнь и честь, клялись, что или предатель или вы сами будете пронзены вашей шпагой.

— Я знаю, что говорю, и исполню свою клятву.

— Если так, буду надеяться, что сегодня ночью ваша шпага обагрится кровью изменника, — воскликнула Аделина, — благодаря чему этот клинок превратится в святыню, которой наши потомки будут восхищаться, как оружием героя, исполнявшего свой долг до конца.

— Синьора, за вас я готов умереть! Назовите же мне имя изменника. Раз вам известно все, то вы, конечно, знаете и его имя.

— Имени я не могу назвать вам, да и не в нем дело. Имя — звук пустой, вся суть в носителе его и в его намерениях. Скажите мне, поручик Бенсберг, будете ли вы колебаться, если увидите, что человек, который открывает неприятелю ворота, дорог вам?

— Если бы это был мой отец или родной брат, то и тогда я убил бы его на месте.

— А если это ваш начальник, один из генералов, распоряжающихся судьбой крепости?

— Изменника я не признаю начальником, я убью его своими руками.

— Не зародится ли у вас сострадание, если этот человек будет умолять вас пощадить его жизнь?

— Сострадание? Разве можно питать сострадание к хищному зверю? Его надо уничтожить при первой возможности.

— Отлично, поручик. А теперь — самое существенное: по моему мнению, жители Праги не должны быть разочарованы, в их души не должно вселиться недоверие к тем, кто призван защищать их. Поэтому надо сохранить все в строгой тайне. Возьмите с собой шесть человек солдат, наиболее надежных и заслуживающих доверия, и идите за мной. Там, вблизи наружного укрепления, мы спрячемся где-нибудь, а когда явится изменник, схватим его так, чтобы он не успел даже вскрикнуть. Затем завернем его в плащ, доставим в мой дом и учиним допрос. Много времени на это не потребуется, у меня имеются письменные доказательства его виновности. Независимо от того, сознается он или нет, мы произнесем приговор, а именно: я, вы и пять генералов, которых мы возьмем. Содержание приговора заранее известно, ничего другого, кроме смертной казни, быть не может. Тогда вы, поручик Бенсберг, вонзите ему шпагу в грудь, мы отсечем ему голову, чтобы никто не узнал его, а туловище бросим в реку, которая быстро унесет свою добычу.

— А что будет с головой?

— Ее я с курьером отправлю в Вену. На язык я приколю булавкой записку со словами: «Так умер тот, кто намеревался предать крепость Прагу».

Поручик Бенсберг содрогнулся. Чернокудрая красавица стояла перед ним, гордо выпрямившись; глаза ее сверкали, правую руку она угрожающе подняла кверху. Она казалась богиней мести, воплощением Немезиды. И все же она была очаровательно прекрасна в эту минуту.

— Вполне одобряю ваш план, синьора, — ответил поручик, — и изумляюсь вашей решительности. Но разрешите мне задать вам несколько вопросов, касающихся кое-каких неясных для меня деталей дела.

— Извольте. Но только торопитесь, поручик. Каждая минута дорога.

— Я буду краток. Почему вы опасаетесь, что жители города могут узнать труп изменника? Разве он известен населению?

По губам Аделины скользнула жестокая улыбка.

— Его в Праге знает каждый ребенок, — ответила она.

— Тем хуже. Но я не понимаю, каким образом изменник может открыть ворота. Ведь ключи находятся в Градшине, под личной охраной коменданта графа Батьяни?

Аделина тяжело вздохнула. Она не ожидала такого вопроса, но сразу сообразила, что ответить.

— Предатель мог похитить ключ у графа Батьяни, — сказала она, — кроме того, можно сделать оттиск ключа из воска и изготовить новый. Но не будем более медлить, поручик, теперь четверть двенадцатого, а нам придется идти еще с полчаса, пока мы доберемся до крайнего укрепления.

— Я попрошу вас, синьора, — сказал Бенсберг, — выйти на улицу одной, а я составлю отряд, к которому вы позднее присоединитесь.

Аделина кивнула головой, пожала руку поручику и вышла на улицу.

Поручик Бенсберг быстро, но весьма осмотрительно, принял необходимые меры: он выбрал шесть человек надежных солдат, в том числе и своего денщика, на которого мог положиться как на самого себя, передал командование унтер-офицеру, приказал своему денщику захватить веревки, фонарь и плащ и затем вывел солдат на улицу. Там солдаты выстроились, и к ним присоединилась Аделина. Маленький отряд скорым шагом пошел по улицам города, стараясь, по возможности, избегать шума.

Вскоре они достигли окраины города и увидели крепостные стены. На самом дальнем укреплении мигал маленький сторожевой огонек. Недалеко от этого укрепления, на берегу реки, возвышалось строение, похожее на башню, выстроенную из огромных камней. Луна призрачными лучами освещала это строение. Это была пороховая башня. Отряд прошел мимо нее и стал приближаться к воротам наружного укрепления. Надо было пройти семь ворот, чтобы выйти в открытое поле. Но отряд прошел лишь через шесть, а затем поручик дал знак остановиться.

Поспешно начал он расставлять солдат по разным углублениям в стенах старинной постройки. Сюда свет луны уже не проникал, так что невозможно было заметить прижавшихся к стене солдат, тем более, что они были в длинных плащах, не выделявшихся на темном фоне стен, кроме того, поручик приказал им снять и спрятать кивера, чтобы не привлечь внимания изменника. Сам Бенсберг вместе с Аделиной занял место между шестыми и седьмыми воротами. Здесь они могли легко схватить изменника в тот момент, когда он будет вставлять ключ в замок. Ночь стояла холодная, ветреная. Слегка моросило. Луна часто скрывалась за тучами. Там на небе тоже происходила борьба стихий, и небесное светило должно было скрываться от преследовавших его черных туч. Звезды не сияли, тучи проносились совсем низко над городом.

— Такая ночь, — шепнула Аделина своему спутнику, — способствует делам измены. Держите наготове шпагу, поручик. Если изменнику удастся вырваться, вы заколете его. Я ручаюсь, что этим вы не совершите убийства, а исполните только свой долг.

Бенсберг обнажил шпагу, но прикрыл ее блестящее лезвие концом своего плаща.

Стояла мертвая тишина, точно на кладбище. Высоко над головами возвышалась сторожевая башня. Там находились два караульных офицера, не имевших понятия об угрожавшей им опасности. Изредка пролетали ночные птицы, прячась в гнезда или с криком улетая дальше при виде людей там, где обыкновенно копошились лишь крысы да мыши. Вдруг Аделина схватила своего спутника за руку и шепнула:

— Вы слышали, поручик?

— Нет. Дайте послушать. А, вот теперь и я слышу шаги. Они приближаются. Это какие-то трусливые, неуверенные шаги. Так ходит только влюбленный или — изменник.

— Изменник, который собирается сдать крепость неприятелю. Пришла пора действовать, поручик. Поклянитесь еще раз, что вы будете немилосердны к изменнику, кто бы он ни был.

— Клянусь.

Снова воцарилась тишина, даже дыхания солдат не было слышно. Шаги приближались. Из темноты появилась фигура высокого мужчины.

— Я с трудом сдерживаю себя, — шепнул поручик Бенсберг своей спутнице, причем рука его судорожно сжимала эфес шпаги, — идет подлый предатель. Лица его я не вижу, но знаю, что это мужчина высокого роста, по-видимому, сильный. Тем лучше, быть может, мне удастся схватиться с ним. Я дал бы почувствовать ему мой гнев.

— Молчите, поручик! Ни звука. Если изменник услышит нас, он скроется и у нас не будет улик против него.

Незнакомец медленно приближался к последним воротам. Он то и дело останавливался и, по-видимому, боролся сам с собой. Он шел, шатаясь как пьяный. Он дошел до шестых ворот, не заметив солдат. Здесь он остановился и стал робко озираться; Аделина и Бенсберг хорошо слышали его хриплое, прерывистое дыхание. Бенсбергу стоило только протянуть руку, чтобы схватить изменника. Но он удержался, так как надо было поймать негодяя во время совершения им своего гнусного поступка. Незнакомец подошел к воротам и прислонился к ним. Он, по-видимому, был изнурен страшным волнением и чуть не падал с ног. Но вдруг он выпрямился и дрожащим голосом прошептал настолько громко, что ясно можно было слышать каждое слово:

— Черт с ней, с этой боязнью и колебанием! Меня ждет миллион и восхитительная женщина. За такую цену можно сделаться изменником. Да и кому я в сущности изменяю? Я предаю не свою родину, — я венгр, и даже не венгр, а цыган. Здесь в тиши ночной меня никто не слышит и я могу признаться громогласно, что я цыган, плод преступной связи графини Батьяни с молодым бездомным бродягой, одним из тех, которых отовсюду гонят. Не раз моему отцу приходилось подставлять спину под плети, которыми угощали его жестокие помещики. Если ему не хотелось играть на скрипке, его гнали и били. Он должен был благодарить, когда ему швыряли объедки с барского стола или разрешали приютиться в свином хлеву на ночь. Но отец мой был хитер, он умел кланяться и унижаться там, где это было нужно. Природа одарила его стройным телом и красивым лицом. Он нравился женщинам, и притом не только женщинам своего племени и среды, но и тем, которые в шелках и бархате стояли у окна своих роскошных комнат и мечтали о том, чего им не хватало — о пылком, любящем сердце и красивом юноше, умеющем страстно любить. Муж моей матери, старый граф, жил бурной жизнью в молодые годы и женился, когда почувствовал приближение подагры. Ему нужна была сиделка, которая развлекала бы его в бессонные ночи, и он избрал себе в жены пышную, молодую красавицу, не имеющую ни одного гроша приданого. Она никогда не любила его, а вышла исключительно из-за денег и желания сделаться графиней Батьяни. А теперь она сидела в одиночестве и развлекалась чтением романов, где постоянно говорилось только о любви и страсти, об изменах и тайнах темных ночей.

Однажды, сидя за такой книгой, она думала, что действительность никоим образом не соответствует выдумкам писателей, и вдруг услышала звуки скрипки моего отца. Графиня невольно встала и подошла к окну. Выглянув во двор, она увидела красавца цыгана в лохмотьях. Она бросила ему золотую монету и приказала играть без конца. Весь вечер она слушала его, а когда в конце концов лопнули все четыре струны его скрипки, она сказала: «Разбей свою скрипку, сломай смычок. Тебе больше не придется играть из-за милостыни». Мой отец через задние двери юркнул в замок. Граф в то время лежал больной в верхнем этаже. Эту ночь моя мать провела не с ним. Плодом этой связи был я. Мой отец — цыган Лайош, а мать — графиня Батьяни. Вероятно, отец мой очень нравился графине, если она не отпустила его в дальнейшие скитания, а заставила поселиться близ замка, где выстроила ему на свои средства маленький домик. Начиная с того времени графиня Батьяни часто выезжала из замка, и многие часто видели ее коня вблизи маленького домика с плотно закрытыми ставнями.

Да, я цыган. Если бы я даже не знал истории своего появления на свет, то все-таки чувствовал бы это по моей горячей крови. Выдавая этот город неприятелю, я лишь мщу за вековое угнетение и презрение, которое проявляет правительство Австрии к цыганам, несмотря на то, что они такие же подданные австрийской короны. Но к чему искать доводы, зачем обманывать самого себя? Меня ведь прельщает награда, которую я получу за свой поступок. А поступок необыкновенен: никогда еще не бывало, чтобы сам комендант крепости открыл неприятелю ворота. Я, граф Батьяни, сын цыгана Лайоша, совершу этот поступок впервые и тем самым увековечу свое имя в истории. Пусть мое имя будет предано проклятию, пусть грядущие поколения содрогаются при чтении о моем злодеянии, но я буду бессмертен, хотя бы ценой моей чести. Я, граф Батьяни, превзойду Герострата, уничтожившего всего один храм, тогда как я предам гибели целый город.

Негодяй откинул плащ и вынул из кармана ключ. Он начал его рассматривать не торопясь, так как чувствовал себя в полнейшей безопасности. Он знал, что сюда на окраину редко кто заглядывает; часовых вблизи не было, а караульные офицеры на сторожевой башне не могли видеть его.

— Вот благодаря этому ключу, — пробормотал он, — война прусского короля с австрийской императрицей значительно сократится. Когда пруссаки займут Прагу, то тогда уж недолго занять и Вену. Король недаром уплатит мне миллион. Благодаря этому он сбережет много других миллионов, которые поглотила бы затянувшаяся война, и кроме того, победа ему будет обеспечена мною.

Изменник прислушался.

— За стеной все тихо, — пробормотал он, — хотя там, несомненно, уже собралось тысяч тридцать прусских солдат, если не больше, они с нетерпением ожидают минуты, когда я впущу их. Надеюсь, Илиас Финкель передал кому следует мои требования относительно коня, который должен быть готов для меня, так как в Праге я не могу остаться больше ни одной минуты. Я должен бежать, но я предварительно вернусь еще в город переодетым, чтобы захватить ту, обладания которой я добиваюсь. Лора умерла, но Аделина Барберини не уступает ей в красоте. Она заставит меня забыть эту утрату. Погоди, гордая женщина, сегодня ты с презрением оттолкнула меня, как будто я мальчишка, пойманный на глупой выходке. Завтра мы с тобой иначе поговорим, завтра ты будешь моей пленницей, а я — твоим властелином, которому ты будешь принадлежать всецело.

Вдруг Батьяни вздрогнул. Он услышал протяжный звук трубы. Он отлично знал, что этими звуками гарнизон крепости извещается о наступлении полуночи. Настал условленный час измены. Батьяни поднял руку и медленно вставил ключ в замок. Но при этом рука его дрожала так сильно, что он чуть не уронил ключ, и ему стоило большого труда повернуть его в замке. Со страшным скрипом открылись ворота, обитые железом. Измена была совершена.

Батьяни дрожал всем телом. Он совершил на своем веку много подлостей, много преступлений, он играл счастьем и жизнью ближних, но ни разу он еще не волновался так сильно, как теперь. Он сознавал, что совершает не обыкновенное преступление, но такое злодеяние, какие, к счастью для человечества, происходят редко на протяжении многих веков. Он вышел за ворота и выглянул в поле. Поле было покрыто густым туманом, так что Батьяни ничего не мог разглядеть.

— Где же прусские войска? — прошептал он.

Вдруг он отскочил назад. Перед ним, точно из-под земли, выросла темная мужская фигура в широком плаще.

— Кто здесь? — прошептал Батьяни. — Вы из прусского лагеря? Где же войска? Готовы ли они занять город?

Незнакомец медленно вошел в ворота, Батьяни невольно отступил перед ним.

— Стой! — сдавленным голосом воскликнул Батьяни. — Прежде чем идти дальше, ты должен назвать себя. Мне кажется, тут дело нечисто. Еще раз спрашиваю: где прусские войска? Между нами было условлено, что они будут ожидать, когда я им открою ворота.

Незнакомец остановился и произнес:

— Прусские войска не явились. Они отказываются занять крепость, которую выдает сам предатель-комендант. Стой, изменник! Ты погиб, подлец! Перед тобою стоит Лейхтвейс. Этим именем для тебя сказано все, оно возвещает тебе твою гибель.

Глава 71 СЛЕПОЙ РИГО[править]

Батьяни испустил дикий крик ярости. В то же мгновение он отскочил и выхватил шпагу.

— Не торжествуй раньше времени, Лейхтвейс! — крикнул он и залился дьявольским хохотом. — Ты хочешь погубить меня, так как неведомыми путями разузнал мою тайну. Но я покажу тебе, разбойник, что я ловкий игрок, не отдающий своих козырей при такой игре. Объявляю тебя моим пленником, Лейхтвейс, и при первой попытке бежать заколю шпагой. Я застал тебя в тот самый момент, когда ты собирался открыть неприятелю ворота. Ты хотел предать Прагу и за это попадешь на виселицу, где изменника ждет достойная смерть.

— Уверен ли ты в этом, граф Батьяни? — воскликнул Лейхтвейс, который даже пальцем не шевельнул для своей защиты, — ты называешь себя ловким игроком? Но на этот раз выиграл я. Оглянись. Эти тени сейчас оживут, и появятся свидетели, которые сумеют удостоверить, кто из нас предатель — ты или я.

— Поднимай фонари, — прозвучал звонкий женский голос, — больше света сюда! Мы докажем негодяю, что он уличен.

Батьяни окаменел от ужаса. Рука, в которой он держал шпагу, задрожала, ему казалось, что он бредит. Со всех сторон на него надвинулись люди, и в то же мгновение его озарил свет нескольких фонарей. Перед ним стояла Аделина Барберини в мужском костюме, а рядом с нею его адъютант, поручик Бенсберг.

— Вы арестованы, граф Батьяни! — воскликнула Аделина. — Не пытайтесь бежать. Все мы видели, как вы открывали ворота, намереваясь впустить пруссаков. Но неприятель слишком благороден, чтобы вступать в соглашения с таким отъявленным негодяем, как вы. Солдаты, схватите и свяжите его. Вы доставите его туда, куда вам будет приказано.

Слова эти действовали на Батьяни, как удары молота по голове. Он был уличен, ему казалось, что он проваливается в какую-то бездну. Он оглядывался по сторонам, ища спасения, но повсюду видел только врагов. Не было никакого спасения, не было возможности избежать гибели. Но ворота были открыты, и у Батьяни мелькнула мысль броситься туда, чтобы выбежать в поле. Лошадей у его врагов не было, а Батьяни знал, что его трудно, почти невозможно догнать. Но под воротами стоял солдат с фонарем в руке. Это был денщик поручика Бенсберга, спокойно наблюдавший за ужасной сценой поимки предателя.

Батьяни внезапно рванулся вперед, взмахнул шпагой и ударил солдата. Денщик испустил пронзительный крик и упал, уронив фонарь. Все очутились во мраке. В то же мгновение Батьяни подскочил к воротам и в два прыжка очутился за оградой. Аделина, Бенсберг, Лейхтвейс и солдаты так и остолбенели от неожиданности. Они даже не сразу сообразили в чем дело, а внезапно воцарившийся мрак не дал им возможности видеть то, что произошло. Но из этого оцепенения их вывели стоны несчастного солдата.

— Он заколол меня! Я умираю! Бегите за ним! Убейте предателя!

— Бедняга! — воскликнул поручик Бенсберг, наклоняясь к умирающему. — Нет, этот негодяй так легко не уйдет. У меня хватит сил и ловкости, чтобы помериться с ним.

— Он не уйдет от нас, — раздался громкий возглас Лейхтвейса, — он или я! Кто-нибудь сегодня останется на месте. Ждите меня здесь, но прислушивайтесь, когда я буду звать вас. Я пущусь за ним в погоню.

Лейхтвейс бросился через открытые ворота в поле. Он привык ориентироваться в темноте и видеть во мраке; благодаря этому он через несколько секунд увидел бегущего впереди изменника.

Батьяни мчался как ветер. Плащ он сбросил и бежал что есть духу. В ровном поле препятствий не было, так что он быстро продвигался вперед. Но Лейхтвейс был сильнее и выносливее его. Он мчался за беглецом, забегая то с одной, то с другой стороны, чтобы утомить его. Но расстояние между бегущими не уменьшалось. Батьяни был более гибок, чем Лейхтвейс. Он бежал подобно оленю, гонимому собаками, причем задерживал дыхание и потому уставал меньше.

Лейхтвейс же вскоре заметил, что задыхается и что легкие его долго не вынесут такого бега. Минут пять уже бежал Лейхтвейс за Батьяни и с отчаянием замечал, что расстояние между ним и беглецом начинает увеличиваться. Через несколько минут Батьяни добежит до прусского лагеря, а там он скроется в массе солдат, не говоря уже о том, что он спас бы свою жизнь, отдав себя в плен пруссакам. Луна выступила из-за туч и осветила необычную картину отчаянной погони, за которой Аделина и Бенсберг следили со жгучим интересом. Они тоже видели, что расстояние между бегущими увеличилось, и уже начали сомневаться в успехе Лейхтвейса.

Батьяни ликовал. Он даже позволял себе оборачиваться и время от времени кричал что-то. Он был убежден, что адские силы помогают ему, и надеялся, что они же его и спасут. Он удвоил силы, чтобы поскорее добежать до прусского лагеря, предпочитая попасть в плен к пруссакам, чем в руки мстителей в Праге. Но вдруг он остановился как вкопанный. Лицо его перекосилось от ужаса. Он почувствовал, как кто-то со страшной силой обхватил его ноги и не давал ему бежать дальше. Он невольно содрогнулся. Перед ним выросла какая-то темная фигура.

— Кто это?..

Батьяни показалось, что он видит призрак. Незнакомец, схвативший и не выпускавший его из рук, задавшись, по-видимому, целью погубить его, был ужасен на вид. Голова его была окаймлена черными с проседью густыми всклокоченными прядями волос, лицо было землистого цвета, и черты его были искажены до неузнаваемости. Вместо глаз зияли два темных отверстия. У незнакомца не было глаз. Они были выколоты. Но он не был нем. Хриплым голосом прокричал он на ухо Батьяни:

— Ты не узнаешь меня, граф Батьяни? Да, я сильно изменился. Я лишился глаз. Их выжгли у меня. Я призрак, тень, бродящая по земле, изгнанник, гонимый всяким, кому только не лень. Я навожу страх на детей и женщин. Я слепец и схожу с ума от этого. Кому я обязан всем этим? Тебе, граф Батьяни. Тебе стоило только протянуть руку, чтобы спасти меня. Но ты предал меня, хотя был обязан мне жизнью и благодарностью. Настал час расплаты, негодяй. А, ты дрожишь! Ты чувствуешь, что тебя схватил человек, у которого осталось только одно желание — отомстить тебе. Я — Риго, твой слуга. Тот самый Риго, которого ты предал, который лишился зрения по причине твоего бессердечия.

Батьяни понял, что очутился в ужасной опасности. Он сообразил, хотя и слишком поздно, что поступил неосторожно, предав своего слугу. Правда, тогда он надеялся, что пруссаки не преминут привести приговор в исполнение и что Риго давно уже казнен. А тут вдруг он видит перед собою искаженное злобой, мертвенно бледное лицо слепого Риго, который все крепче и крепче сжимает его в своих цепких объятиях, как бы пытаясь задушить его.

— Ты ли это, Риго? — отрывисто воскликнул Батьяни. — Ты жив? Тебя помиловали?

— Помиловали? — пронзительно расхохотался Риго. — Вы видите, граф Батьяни, как меня помиловали. Мне оставили жалкую жизнь, но у меня отняли больше жизни. Меня лишили всего, чем жив человек. У меня отняли зрение, меня ослепили, сделали из меня слепого нищего, и виновны в этом только вы, граф Батьяни. Вам стоило сказать одно слово, и я был бы спасен. Моя участь была в ваших руках, но вы сказали: «Вешайте его!» А если меня не повесили, то этим обязан я уж никак не вам. Тем не менее вы были обязаны мне благодарностью. С опасностью для собственной жизни я вывел вас из висбаденской тюрьмы, где остался бы узником, если бы меня не спас Макензи. А как вы доказали вашу благодарность тому, кто с вами все время делил и горе и невзгоды? Отвечайте, граф Батьяни, или я задушу вас на месте. Отвечайте, почему вы бросили на произвол судьбы меня, вашего преданного слугу?

— Я все объясню тебе, Риго, — прохрипел Батьяни, — клянусь тебе в этом, я выясню все. Но только отпусти меня теперь, за мною — погоня. Меня преследует человек, которого я боюсь больше всего на свете. Ты знаешь его — это разбойник Лейхтвейс, мой злейший враг.

Риго расхохотался.

— За тобой гонится Лейхтвейс? — вскрикнул он. — Вот это мне на руку! Лучшего палача для тебя трудно отыскать. Я сам слишком слаб и не могу наказать тебя, как ты того заслуживаешь.

— Ты с ума сошел! Неужели ты хочешь выдать меня Лейхтвейсу?

— Я выдам тебя ему, граф Батьяни, — заревел Риго, — так же, как и ты выдал меня! Я отлично знаю, что побудило тебя не вступиться за меня и почему ты хотел, чтобы меня повесили. Твой слуга Риго был посвящен во все твои тайны, во все твои злодеяния и преступления. Тебе нужно было избавиться от сообщника, так как ты боялся, что когда-нибудь я проболтаюсь, если ты не поделишься со мной своей добычей. А я наверно проболтался бы, так как ты скуп и жаден. И почему это я называю тебя еще графом? Я ведь отлично знаю, что этот титул тебе не принадлежит. Ты — сын цыгана Лайоша и графини, и я могу указать, кто настоящий граф Батьяни. А ты — авантюрист, мошенник, проходимец!

Изрыгая все эти ругательства, Риго прижимал свое искаженное злобой лицо к лицу Батьяни, обдавая его смрадным дыханием. Батьяни чуть не лишился чувств от ужаса и отвращения. Он уже слышал быстрые шаги Лейхтвейса, который кричал:

— Кто бы вы ни были, не выпускайте графа Батьяни! Вы получите большую награду. Вы держите гнуснейшего предателя, величайшего изменника.

— Ты слышишь, как тебя величают? — проговорил Риго. — Эти прозвища радуют мою душу. Мне хотелось бы, чтобы Лейхтвейс не убил тебя, а сделал то же, что сделали со мной. Ты должен ослепнуть. Знаешь ли ты, что это значит? Имеешь ли ты понятие об адских мучениях того, кто обречен на слепоту? Слепота! Это слово заключает в себе все ужасы ада. Умереть не трудно. Но находиться в живых и не видеть, не знать, когда наступает день, когда он сменяется ночью, не знать, друг или недруг встретил тебя, не знать, находишься ли ты на краю пропасти или на берегу реки, не знать, что ожидает тебя на следующем шагу — вот это ужас… Вот это пытка! У слепого нет радостей. Он не видит ничего, что может радовать. Ему безразличны старуха или молодая девушка, король или нищий, зачумленный или здоровый человек, он не может различить их. Он безволен и беспомощен. Если бы даже он обладал силою Самсона, то все же малый ребенок мог бы свалить его с ног. Вот такое состояние, и все эти пытки я желаю пережить тебе.

Батьяни мало-помалу пришел в себя от охватившего его оцепенения. Он понял, что нельзя терять ни одной секунды.

— Пусти, — заревел он, — или я убью тебя!

— Убьешь? Неужели ты думаешь, подлец, что этим можешь меня устрашить? Смерть явится для меня избавлением, и ты сделал бы мне милость, если бы убил меня. Но я не боюсь этого. Даже если бы ты сразил меня, то я все-таки не выпущу тебя, пока не явится Лейхтвейс. Труп мой помешает тебе уйти. Скорее я отказался бы еще раз от зрения, чем от наслаждения отомстить тебе.

— Прочь, мерзавец! Я стряхну тебя, жалкий калека! Ты не страшен мне.

Батьяни напряг все свои силы, чтобы вырваться из цепких рук Риго. Но усилия его были тщетны. Костлявыми руками слепец вцепился в него и обвил его, точно стальными кольцами; он все сильнее и сильнее сжимал Батьяни и даже ногами обхватил его, причем повис на беглеце тяжестью всего своего тела.

Говорят, что на дне океана, в той мрачной бездне, куда не проникают никогда лучи солнца, живут какие-то существа, полуживотные, полурастения, именуемые спрутами. Эти существа не созданы чьей-либо фантазией, они на самом деле живут, и время от времени бушующее море выбрасывает их на сушу. Матросы, рыбаки и жители прибрежных стран в ужасе рассказывают страшные истории об этих сказочных существах, а водолазы, отважившиеся спускаться на дно океана, с содроганием клянутся, что ни за какие деньги больше не спустятся туда, где живут эти морские чудовища. У этих ужасных созданий, которые живут лишь в самых глубоких местах океана, вместо ног сильные щупальца, снабженные присосками, и горе тому, кто попадет в них. Спрут обхватывает его тысячами суставов и уж больше не выпускает. Он высасывает кровь из своей жертвы, подобно тем вампирам, которые, как говорит суеверное предание, сосут кровь невинных младенцев. Часто водолазы становятся жертвами этих морских хищников. Последние внезапно схватывают их сзади и душат в своих страшных объятиях. Никакое оружие не может помочь, так как если несчастный водолаз и отрубит несколько щупальцев, на месте последних сразу появляются десятки других. При этом спрут своими огромными глазами смотрит на свою жертву, от такого взгляда кровь стынет в жилах.

Слепой Риго, подобно гигантскому спруту, обвил тело своего врага. Правда, у него были только две руки и две ноги, но он обхватил Батьяни с такой силой, что тот не мог вырваться. Отчаяние овладело Батьяни. Лейхтвейс подбегал все ближе и ближе, шаги его раздавались уже совсем близко. Батьяни пустил в ход последнее средство. Он упал вместе с Риго на землю и пытался освободиться от него, катаясь по земле. Завязалась отчаянная, ужасная борьба. Борьба слепого со зрячим, калеки со здоровым. Но калека не поддавался. Он не ограничился тем, что держал руками и ногами своего врага, а еще изо всей силы вонзил зубы в щеку Батьяни, так что у того кровь брызнула струей.

Батьяни вскрикнул от боли. Он чуть не лишился чувств, но быстро сообразил, что если поддастся слабости, то попадет в руки еще более ужасного врага, чем Риго. Слепой Риго был ему не страшен в сравнении с теми, кто его преследовал. Если Риго и враг ему, то вражда этого калеки не могла сравниться с ужасной ненавистью Лейхтвейса. Батьяни отлично сознавал, что он был виновником того, что Лейхтвейс сделался разбойником. Он снова напряг все свои силы. На этот раз ему удалось стряхнуть с себя слепого Риго, который заревел от ярости, что месть ускользает от него.

— Я спасен! — радостно крикнул Батьяни. — Наконец-то я вырвался!

Но в то же мгновение его сразил страшный удар по голове. Батьяни отлетел в сторону и свалился на землю. Когда он открыл глаза и пришел в себя, Лейхтвейс уже связывал ему руки и ноги. Спасения не было. Лейхтвейс молча связал своего врага, как куль товара, а затем взвалил его себе на спину. Он не заткнул ему рта, его не смущал рев и крики Батьяни — напротив, эти ужасные крики доставляли ему истинное наслаждение, так как они исходили от ненавистного врага, находившегося в его власти.

— Скрежещи зубами, граф Батьяни, — злорадно расхохотался Лейхтвейс, — на этот раз ты попался и тебе не уйти от меня! Ты и сам понимаешь, что рассчитывать на мое снисхождение тебе не приходится. Ты разбил мою жизнь, ты толкнул меня на путь преступлений, ты сделал из меня разбойника, ты охотился за моей женой, ты хотел обольстить ее. А когда Лора избрала меня и решила разделить жизнь со мной, ты не угомонился, а продолжал преследовать ее. Ты пользовался каждым удобным случаем, чтобы оскорбить меня и мою жену. Ты стал злым духом для нас и не успокоился до тех пор, пока не разрушил нашего счастья. Но теперь настал час расплаты, и, признаюсь, я не мечтал, что месть моя будет так полна. Ведь тебя ждет не только смерть, ты будешь предан позору и поруганию. Я мог бы задушить тебя, перерезать тебе горло и бросить твой труп на съедение собакам. Но я не сделаю этого. Нет, я не запачкаю своих рук в твоей крови. Я мог бы убить тебя только один раз. Лучше я снесу тебя туда, где тысячи народа растерзают тебя на клочья, где тебя затопчут в грязи. Я снесу тебя в преданный тобою город, жители которого по одной будут вырывать из тебя твои жилы.

Связанный Батьяни издавал только глухие стоны.

Лейхтвейс медленно шел по направлению к городу. А за ним ковылял ужасный слепец. Риго следовал за Лейхтвейсом и его ношей, как собака за куском мяса. Он хохотал, бил в ладоши и изрыгал потоки проклятий и брани в адрес Батьяни.

— В Прагу, в Прагу тебя несут, граф Батьяни! — кричал он. — Там тебя замучают, четвертуют, привяжут к хвостам коней и разорвут на части! А если ты и после этого не околеешь, тебя швырнут вниз на камни мостовой с самой высокой колокольни. Кости твои захрустят, и ты разобьешься вдребезги. Ты еще жив, Батьяни? Неужели еще жив? Тем лучше! Мы обольем тебя горячим маслом и сожжем. Взвейся, пламя, пожирай предателя! Вонзите ему кинжал в сердце, вырежьте ему внутренности! Призовите собак, чтобы они растерзали графа Батьяни, коменданта крепости Праги!

Лейхтвейс нес по полю стонущего и хрипящего преступника, а кругом него бегал и плясал полупомешанный слепой, сопровождая прыжки диким смехом и бранью.

Луна призрачными лучами озаряла эту страшную картину.

Глава 72 В ПОРОХОВОМ ПОГРЕБЕ[править]

Вблизи ворот стояли Аделина Барберини и поручик Бенсберг. Оба они с лихорадочным волнением следили за погоней и уже сомневались в успехе незнакомца. Они не знали, кто был этот человек и почему он принимает такое деятельное участие в преследовании предателя. Когда они увидели, что неизвестный несет на своей спине пойманного графа, связанного по рукам и ногам, они подбежали к нему и осыпали его выражениями благодарности и восторга.

— Благодарить меня не за что, — возразил Лейхтвейс, — то, что я сделал, я сделал не для вас, а для себя и моей жены. Этот человек принадлежит мне, а вы были лишь орудием в моих руках.

— Изменник! Предатель! — крикнула Аделина и плюнула графу Батьяни в лицо. — Слава Создателю, что таких негодяев, как ты, немного на свете!

Поручик Бенсберг размахнулся и ударил Батьяни шпагой плашмя по лицу.

— Презренный предатель, — крикнул он, — ты убил моего денщика, но ты поплатишься мне за его жизнь! Я вонжу тебе шпагу в самое сердце!

Все вошли через ворота в город. Поручик тщательно запер ворота и передал ключ Аделине. Лейхтвейс швырнул графа на землю, так что у того кости затрещали. Батьяни лежал, кусая в бессильной злобе губы. Из раны на щеке у него еще струилась кровь. Он пробовал все-таки оправдаться.

— Вы дорого поплатитесь мне за все, что со мной сделали, — проскрежетал он. — Что вам нужно, зачем вы преследуете меня? В данном случае произошло роковое недоразумение, которое я сумею выяснить в нескольких словах.

— Молчи, изменник! — воскликнула Аделина. — Не отнекивайся, ты этим ничего не добьешься. Два офицера, шесть человек солдат и я видели собственными глазами, как ты открыл ворота, чтобы впустить неприятеля.

— Это клевета! — крикнул Батьяни. — Я вовсе не хотел впустить неприятеля. Я действительно открыл ворота, но только для того, чтобы поймать Лейхтвейса, который хотел предательски ворваться в город.

— Лейхтвейса? — вскрикнула Аделина.

У нее точно пелена спала с глаз. Графа Батьяни поймал известный разбойник Лейхтвейс. Однако в данную минуту некогда было заниматься расследованием вопроса, каким образом Лейхтвейс проник в Прагу. Надо было прежде всего уличить изменника. Аделина выхватила бумагу и поднесла ее к глазам связанного предателя. Один из солдат осветил ее фонарем, так что Батьяни мог разобрать то, что было написано на ней.

— Кто писал это? — резко спросила Аделина.

Батьяни ничего не ответил. Он понял, что все погибло, что не было никакой надежды на спасение и, кроме смерти, ему ничего не осталось ожидать.

— Да, это писал я! — вдруг заревел он. — Черт с вами! Не буду больше отказываться. Да, я выдал этот документ, я хотел продать Прагу прусскому королю за миллион талеров и весьма сожалею, что мой замысел не удался. Я ненавижу вас всех, и участь города мне безразлична. А теперь делайте со мной что хотите. Убивайте, режьте, пытайте! Вы убедитесь, что смерть не страшна тому, кто будет проклинать вас при последнем издыхании. Будьте вы прокляты все! Будь проклят ты, Лейхтвейс, вместе с Аделиной, которая совершила предательство хуже моего. Много лет она была в дружбе с прусским королем только для того, чтобы предавать его и выдавать его секреты австрийцам.

Аделина изменилась в лице, так как упрек в предательстве ее по отношению к прусскому королю был вполне справедлив.

— Не слушайте его! — крикнула она. — Закройте его плащом и связанного доставьте в мой дом. Там состоится суд над ним, и его постигнет заслуженная кара. А вы все, свидетели прискорбного факта предательства коменданта крепости, храните этот случай в строгой тайне и удовлетворитесь сознанием, что часы его сочтены.

— Живо за дело! — скомандовал поручик Бенсберг. — Поднимите его, закутайте в плащи и отнесите в дом синьоры Барберини.

Солдаты хотели было исполнить приказание и разостлали плащ. Но тут выступил вперед Лейхтвейс и мощным голосом, не терпящим противоречий, крикнул:

— Не сметь трогать его! Ни вы, Аделина Барберини, ни кто-либо другой в этом городе не имеет права судить и казнить его. Он предал не вас одних, а все население Праги, и только само население вправе судить его всенародно.

— Что вы говорите, Лейхтвейс? — крикнула Аделина. — Вы не понимаете того, что хотите сделать. Не следует предавать огласке это постыдное предательство. Что скажет народ, если узнает, что сам комендант крепости совершил измену? В нем вселится недоверие ко всему начальству, и в городе исчезнет дисциплина и воцарится произвол.

— Мне до этого дела нет, — возразил Лейхтвейс, — мне нужно, чтобы этот негодяй не ушел от заслуженной кары, которая далеко не исчерпывается тем, что вы вонзите ему кинжал в сердце. Его должен разорвать на клочья сам народ, а я буду потешаться, глядя на его мучения.

— Этого не будет! — резко воскликнула Аделина. — Я запрещаю вам оглашать факт измены графа Батьяни. Вы за это сами подвергнетесь наказанию. В Праге я всесильна, и моим приказаниям обязаны подчиняться все.

— Я не повинуюсь даже приказам королей, — ответил Лейхтвейс, — ни разу в жизни не склонялся я перед волей мужчины, а капризов женщины я и подавно исполнять не буду. Кроме того, уже теперь поздно скрывать и утаивать. Я позаботился, чтобы жертва моя не ушла от народного гнева. Вы слышите шум и ропот, доносящийся сюда из города? Это идет народ, тысячи людей, которых мои товарищи уже оповестили о происшедшем и которые хотят выместить свой справедливый гнев на изменнике. Отойдите, солдаты, от этого негодяя. Спрячьте шпагу, поручик. Предателей судят не так, как обыкновенных преступников. Их надо рвать на клочья.

— Я поклялся, — воскликнул поручик Бенсберг, — что шпага моя пронзит сердце изменника, или я сам заколюсь ею. Не мешайте мне, Лейхтвейс, наказать негодяя. От этого зависит моя собственная судьба. Пока я держу в руке эту шпагу, пока она существует, я обязан исполнить свою клятву.

— Если так, то шпага эта не будет больше существовать, — проговорил Лейхтвейс.

Быстрым движением он вырвал шпагу из рук поручика и сломал ее.

— Горе мне! — в отчаянии вскрикнул тот. — Что вы сделали? Вы обесчестили меня как офицера.

— Я этого не намеревался делать, да и не сделал, — спокойно возразил Лейхтвейс, — я лишь хотел помешать вам исполнить безрассудную клятву. Вы поклялись убить этой шпагой графа Батьяни или себя. Но так как шпага больше не существует, то клятва теперь не имеет силы.

— Нет, нет, — глухо произнес молодой поручик, — я не могу больше носить мундира. Моя шпага сломана, и я лишен чести. Мне остается только покончить с собою.

Последние слова были заглушены страшными криками и шумом. Можно было различить уже отдельные голоса, слышен был яростный рев толпы, в воздухе носились брань и проклятия.

— Отойдите в сторону! — крикнул Лейхтвейс Аделине и Бенсбергу. — Справедливый гнев народа может сразить и вас, так как стихия не разбирает виновных и невиновных. Вот они идут. Мои товарищи хорошо исполнили свою задачу. Вот идут мясники с ножами, вот кузнецы с молотами, кожевенники с дубинками. Идет толпа, которая пьяна от волнения. Добро пожаловать! Приветствую вас, орудия моей мести!

В ту же минуту все место около ворот оказалось запруженным толпой. Хорошо одетые граждане и оборванцы, мужчины, юноши и женщины, представители всех слоев населения были здесь. В обычное время они не знали друг друга и даже, быть может, избегали всякого общения, но в эту минуту все соединились, как братья. Всех воодушевляла одна и та же мысль, всеми руководило одно и то же негодование, все были преисполнены ужаса и страха за свою судьбу. Все знали, что комендант крепости намеревался предать их, и они сбежались, чтобы отомстить тому, кто играл их честью, жизнью и достоянием.

— Где изменник? — раздавались крики. — Где негодяй, который хотел предать Прагу? Давайте его сюда! Мы разорвем его на куски! Где граф Батьяни? Вот кто был нашим комендантом, вот кому мы доверяли нашу жизнь, наше имущество. Повесить его надо! Мало того, четвертовать, утопить в реке! Где предатель? Давайте его нам!

Все это слышал Батьяни. Кровь застыла у него в жилах от ужаса, и в первый раз в жизни он испытал настоящий страх. Пока приходилось вести борьбу с одним только лицом, противостоять ярости одного врага — все еще можно было питать надежду на благополучный исход. Но тут явились тысячи народа, воодушевленные лишь одним желанием — отомстить. Гнев народа ужасен, когда он всколыхнется — ничто не может его остановить.

Батьяни потерял всякую надежду. Он стал сводить счеты с прошлым и вспомнил, что всю жизнь делал одни только гадости и подлости и что ни одним хорошим делом не мог похвалиться. За всю жизнь он ни одного раза не поступил согласно Божеским законам. Он никогда не был добрым. По отношению к власть имущим всегда был подобострастен и угодлив, чтобы добиться своих целей, а по отношению к подчиненным выказывал высокомерие и жестокость, давая им чувствовать, что они лишь рабы его.

И в эту минуту, когда перед графом Батьяни предстала страшная смерть, он вспомнил, что когда-то, живя еще в Венгрии, он приказал привязать к колу одного из своих слуг, который чем-то обозлил его, и велел сечь его до тех пор, пока тот не испустил дух. Он вспомнил еще один случай, который свидетельствовал не менее ярко о его жестокости и бесчеловечности.

В замке его матери служила хорошенькая горничная, сильно понравившаяся ему. Всеми мерами он пытался совратить эту девушку с пути истины, и когда его замыслы разбились об ее неприступность, он пустил в ход грубую силу. Но девушка вырвалась из его объятий и выбежала из комнаты, в которой разыгралась эта дикая сцена. Девушка эта любила молодого рабочего, красивого, рослого парня, своего земляка. Она рассказала ему все, и так как иного выхода не было, то они оба в тот же вечер ушли вместе из замка, собрав свои пожитки и заявив управляющему, что оставляют службу. Они были настолько тактичны, что не сказали старой графине об истинной причине своего ухода; им казалось в простоте душевной, что мать будет сокрушаться о поступке сына.

Графу Батьяни тогда было двадцать четыре года. В тот самый вечер он пьянствовал с пятью товарищами, которые, как и он сам, воображали, что весь свет существует только для них. Узнав о бегстве горничной и ее возлюбленного, Сандор Батьяни пришел в страшную ярость и предложил своим собутыльникам немедленно отомстить за нанесенное оскорбление. Тотчас же оседлали коней и мстители помчались по дороге, по которой ушли из села молодой рабочий и его возлюбленная. Они вскоре нагнали несчастных, не ожидавших этого преследования.

Вблизи проселочной дороги лежало болото, куда нельзя было ступить ногой, так как трясина немедленно засосала бы всякого, рискнувшего сделать это. По команде Батьяни товарищи его выпрягли лошадей и разбили в щепки телегу, на которой ехали беглецы. Затем они заставили влюбленных отправиться в трясину. Они прицелились в них из пистолетов, и молодой рабочий, не видя спасения, взял под руку свою возлюбленную и вместе с ней пошел в болото. Но едва они ступили несколько десятков шагов, как начали погружаться в трясину. Молодой рабочий делал невероятные усилия выбраться из нее, он напрягал все свои силы, чтобы не завязнуть, но ничего не помогло. Он погрузился до самой груди и убедился, что наступил его конец. Отчаянными криками умолял он негодяев пощадить хотя бы его возлюбленную и спасти ее от смерти. Батьяни и его товарищам стоило только протянуть руку, чтобы спасти несчастную жертву, но они только хохотали и потешались редким зрелищем гибели двух молодых жизней. Силы несчастных быстро подходили к концу, они погружались в трясину все глубже и глубже. Прошло еще несколько минут, и оба скрылись в жидкой тине. А убийцы, дико хохоча, вскочили на коней, вернулись в замок и пропьянствовали всю ночь. Когда они на другое утро протрезвели, то почти забыли о своем ночном злодеянии.

В то время как над Сандором Батьяни проносились его прежние злодеяния, рассвирепевшая толпа кругом волновалась все сильнее и сильнее.

— Вот он, изменник! — кричал один из мясников, размахивая большим ножом. — Дайте мне дорогу, и я зарежу его, и поверьте мне, люди добрые, жалеть я его не буду.

— Нет, это наше дело — разбить ему голову молотами! — заревел рослый кузнец. — Под нашими молотами голова его лопнет, как орех.

— А мы будем дубить его! — орали кожевенники, размахивая своими дубинками. — Убейте его, вешайте, топите! В огонь его! Смерть изменнику! — раздавались кругом беспрерывные крики.

Гнев толпы был так страшен, что Аделина, отошедшая в сторону, в темный угол, невольно содрогнулась. Она не ожидала, что толпа дойдет до такого исступления. Тысячи рук тянулись к графу Батьяни, чтобы схватить его и разбить о крепостную стену. Но тут внезапно раздался властный, громкий возглас:

— Назад, граждане! Не убивать вы должны его, а судить. Дело не в том, чтобы предать его скорой смерти. Он стоит того, чтобы придумать для него небывалые пытки. Город Прагу от предательства этого негодяя спас я и поэтому вправе требовать от вас спокойствия и повиновения.

Слова эти, произнесенные громким голосом, возымели поразительное и неожиданное действие.

Крики и рев замолкли почти мгновенно.

— Он прав, — говорили граждане, — выслушаем его сначала.

— Что же нам делать с изменником? — спросил кто-то.

— Вы должны судить его, — ответил Лейхтвейс, — и установить способ казни, если окажется, что он заслужил ее. Отведем его в Градшин, и там, перед замком, где жил и бражничал этот предатель, мы будем творить суд.

— Кстати, тут есть телега, — крикнул кто-то из толпы, — взвалите коменданта на нее и отвезите в Градшин.

По знаку руки Лейхтвейса к лежавшему на земле Батьяни подъехала маленькая тележка, в которую были запряжены две собаки. Графа Батьяни взвалили на телегу и повезли. Толпа двинулась следом. Но не проехала телега еще нескольких сот шагов, как вдруг один из видных граждан громким голосом скомандовал:

— Стой!

Шествие остановилось.

— Друзья мои! — громким голосом произнес этот гражданин. — Вы все знаете меня. Я ваш выборный, ничего дурного я вам не посоветую. Вы помните, что я с самого начала не верил новому коменданту и относился к нему враждебно. Но прошлого не воротить. Я, однако, полагаю, что нет надобности возить этого подлеца в Градшин и судить его там. Устроим суд народный тут же, на месте, на это потребуется лишь несколько минут. А затем я предложу вам также способ казни. Вы все знаете здание, которое возвышается на берегу реки недалеко от крепостной стены. Я говорю о пороховой башне. Все мы, друзья мои, знаем, что предатель заслужил смерть. И я предлагаю вам на прощание преподнести ему бочку пороха. Мы вытащим из башни бочку, доставим ее к берегу реки, затем посадим на нее нашего предателя-коменданта, привяжем его покрепче, вставим фитиль и зажжем его. Зрелище получится восхитительное, когда наш комендант взлетит на воздух. Все мы увидим красивый фейерверк, и не мы одни. Увидят его и пруссаки и узнают, как граждане Праги казнят изменника.

Речь сенатора вызвала всеобщий восторг.

— Идем к пороховой башне! — заревели тысячи голосов. — Взорвем на воздух коменданта!

Лейхтвейс содрогнулся. Он вспомнил, что в пороховой башне находится его товарищ Бруно. Было три четверти первого, а в час, согласно уговору, Бруно должен был взорвать на воздух пороховой погреб. Составляя свой план, Лейхтвейс, конечно, не предполагал, что в ту же ночь огромная толпа двинется к пороховой башне. А теперь приходилось опасаться, что Бруно будет открыт и схвачен.

Но против толпы нельзя было ничего поделать. Настаивать на предложении свезти изменника в Градшин было нельзя. Это могло показаться толпе попыткой доставить изменника в такое место, откуда он мог бы спастись. Да и поздно было оказывать противодействие. Толпа уже окружила тележку и погнала собак по направлению к пороховой башне. Лейхтвейсу оставалось только следовать за толпой. За ним шли Аделина и Бенсберг, которые хотели тоже присутствовать при казни. Толпа избрала ход в башню со стороны реки, именно тот самый путь, по которому прошел Бруно. По приказанию сенатора толпа хранила глубокое молчание и погасила все факелы, чтобы избежать опасности соприкосновения огня с порохом. Но в тот самый