Протокол предварительного следствия по делу 3 — 5 июля (Троцкий)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Протокол[1] предварительного следствия по делу 3 — 5 июля
автор Лев Давидович Троцкий (1879–1940)
Опубл.: июлю 1917. Источник: Троцкий, Л. Д. Сочинения. — М.; Л.: 1924. — Т. 3. 1917. Часть 1. От февраля до Октября. — С. 193—200.


«1917 года, июля 24 дня, в Петроградской одиночной тюрьме (Крестах), судебный следователь 24 уч. гор. Петрограда допрашивал нижепоименованного в качестве обвиняемого по ст.ст. 51, 100 и 108 Угол. Улож., причем, удостоверившись предварительно на основании ст. 403 уст. уг. суд. в его самоличности и по предъявлении ему обвинения, изложенного в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого от 21 сего июля (л. д. 18 — 35), обвиняемый показал:

Я, Лев Давыдович Троцкий, 37-ми лет, внеисповедного состояния, при старом режиме был лишен гражданских и воинских прав приговором Петроградской судебной палаты в 1907 г. в качестве обвиняемого по ст. 100 Угол. Улож., по профессии писатель по общественным и социальным вопросам, средствами к жизни является литературный труд, особых примет не имею. По поводу предъявленного мне „Постановления“ имею сообщить нижеследующее:

1. Моя позиция за границей во время войны[править]

Война застигла меня с семьей, в качестве эмигранта, в Вене, откуда я вынужден был выехать в течение 3-х часов 3 августа (н. ст.) 1914 г., бросив на произвол судьбы свою квартиру, мебель, библиотеку и пр.

В Цюрихе, куда я переехал с семьей, я издал немецкую брошюру „Der Krieg und die Internationale“, направленную против империализма правящих классов Германии и политики немецкой социал-демократии, руководимой Шейдеманом и др. Эта брошюра, вышедшая в свет в ноябре 1914 г., была революционными швейцарскими и германскими социалистами („либкнехтианцами“) нелегально провезена в Германию, где распространение ее вызвало ряд арестов и в результате их судебный процесс, закончившийся заочным осуждением меня к восьмимесячному тюремному заключению.

По телеграфному предложению редакции „Киевской Мысли“[2] я в ноябре 1914 года переехал во Францию, в качестве корреспондента названной газеты. Одновременно с этой работой я участвовал в редакции ежедневной с.-д. газеты „Наше Слово“ (на русском языке), а также во французском интернационалистическом движении (циммервальдистов, как оно стало позже называться). Вместе с двумя французскими делегатами[3] я отправился в августе 1915 г. из Парижа в Швейцарию, где принимал активное участие в Циммервальдской конференции.

Хотя „Наше Слово“ было подцензурной газетой, но оно дважды (при мне) закрывалось французскими властями — по настоянию русского посольства, как нам передавали парламентарии и сами цензора. Газета „Наше Слово“ была органом не большевиков, а „нефракционных интернационалистов“; стояло это издание под знаменем Циммервальда.

Министр внутренних дел Франции, г. Мальви, выслал меня в конце сентября 1916 года из Франции без объяснения причин, но явно за пропаганду в духе идей „Циммервальда“. Так как я отказался добровольно покинуть пределы Франции, требуя предъявления мне определенных обвинений, то два полицейских инспектора вывезли меня на границу Испании. После нескольких дней пребывания в Мадриде, я был, на основании агентурных сведений из Парижа, арестован. Освобожден через три дня, после интерпелляции в парламенте, при чем мне предложено было выехать в Америку. В середине января (н. ст.) 1917 г. я высадился с семьей в Нью-Йорке. В течение двух с половиной месяцев вел там пропаганду идей Циммервальда на русском и немецком языках, среди организованных в Америке немецких рабочих, из которых большинство стоит на точке зрения Либкнехта.

После того как разразилась русская революция, я на первом отходящем пароходе отправился с семьей в Европу через Скандинавию (в конце марта н. ст.). В Галифаксе (Канада) английские военно-полицейские власти задержали меня и еще пять пассажиров, русских эмигрантов, на основании „черных“ списков, составлявшихся русскими охранно-дипломатическими агентами. После месячного заключения в Канаде я был освобожден по требованию Временного Правительства и прибыл в Петроград через Христианию — Стокгольм в первых числах мая по ст. стилю.

2. Моя политическая работа в России[править]

В Петрограде я сразу примкнул к организации объединенных социал-демократов-интернационалистов („Междурайонный Комитет“). Отношения этой организации, имевшей совершенно самостоятельный характер, к партии с.-д. большевиков, были вполне дружественными. Я считал, что принципиальные разногласия, отделявшие нас раньше от большевиков, изжиты, и потому настаивал на необходимости скорейшего объединения. Это объединение, однако, еще не совершилось до настоящего дня.

Политическая линия нашего поведения была, однако, в общем и целом та же, что и у большевиков. Я лично выступал в своих статьях в журнале „Вперед“ и в своих речах за переход всей власти в руки Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Само собою разумеется, что такой переход не мог осуществиться помимо Совета, а тем более против Совета. Стало быть, главная политическая задача наша состояла в том, чтобы завоевать большинство рабочих, солдат и крестьян на сторону указанного лозунга. По самому существу дела не могло быть и речи о том, чтобы путем вооруженного восстания меньшинства навязать большинству власть. В этом духе я десятки раз говорил на собраниях. Во всех тех случаях, где мне приходилось слышать ответственных большевиков, они высказывались в том же смысле.

Относительно войны я считал и считаю, что никакие наступления с той или другой стороны неспособны создать выход из тупика, в который попали все воюющие народы. Только революционное движение народных масс во всех странах, и прежде всего в Германии, против войны способно приблизить час мира и обеспечить за этим миром демократический характер. Я доказывал, что только народное, подлинно-демократическое Правительство Совета способно будет показать немецким рабочим, что в случае их революции Россия не только не поспешит разгромить Германию, а, наоборот, протянет немецкому народу, опрокинувшему свое правительство, руку мира. Грубой клеветой является утверждение, будто я призывал кого-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь покидать фронт, отказываться от выполнения боевых приказов или от посылки маршевых рот. 2 июля я по этим вопросам делал доклад на совещании делегатов от 57 отдельных частей фронтов.

В N 111 „Известий“ напечатан краткий отчет об этом совещании за подписью д-ра Постеева („Известия С. Р. и С. Д.“, N 111, стр. 4).

Вот что там говорится:

„Выслушав на своем совещании речи идейного и одного из лучших борцов за свободу — большевика тов. Троцкого, — делегаты пришли к убеждению, что идейные люди клеймят дезертиров их именами и ничего общего не имеют с теми людьми, которые отказываются идти на фронт“.

Я доказывал, что только создание „Советского Правительства“ и его революционная, внутренняя и международная политика (немедленное упразднение помещичьего землевладения, конфискация военной сверхприбыли, государственный контроль над производством, ультимативное требование от союзников отказа от аннексий) способны спаять русскую армию единством целей и настроения и сделать ее способной не только к оборонительным, но и к наступательным действиям. Для того, чтобы такая политика стала возможной — доказывал я — наше течение должно стать господствующим в Советах. Пока же мы в меньшинстве, мы вынуждены подчиняться политике, опирающейся на большинство, стало быть, и политике наступления, ведя в то же время агитацию в пользу наших идей.

3. Так называемое „вооруженное восстание 3 — 4 июля“[править]

Подводить события 3 — 4 июля под понятие вооруженного восстания значит противоречить очевидности. Вооруженное восстание предполагает организованное выступление с целью осуществления при помощи оружия определенных политических задач. Поскольку же лозунг выступления был: „вся власть — Советам!“, не могло быть и речи о том, чтобы насильственно навязать им эту власть. К этому бессмысленному методу действий не призывала ни одна политическая организация. Не призывал и я. О самом выступлении пулеметного полка и его обращении к другим войсковым частям и заводам я узнал впервые в здании Таврического Дворца, 3 июля, во время соединенного заседания Исполнительных Комитетов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Это известие, переданное по телефону, поразило меня, а также т.т. Зиновьева и Каменева не менее, чем представителей всех других партий. Т.т. Зиновьев и Каменев тут же доложили, что их Центральный Комитет немедленно предпринял все меры к тому, чтобы удержать массы от выступления, тем более от вооруженного. Все посылавшиеся партийными центрами агитаторы выступали, по общим отзывам, в этом именно смысле. Тем не менее выступление, как известно, произошло.

Утверждение, будто я лично призывал накануне, т.-е. 2 июля, на митинге пулеметного полка к отказу от наступления и к вооруженному выступлению против власти, является совершенно ложным. 2 июля в Народном Доме происходил открытый и платный „концерт-митинг“, куда явилось много случайной, обывательской публики. На таком митинге я очевидно не мог призывать к вооруженному выступлению, если бы даже считал нужным такой призыв. В Народный Дом я отправился непосредственно с того самого совещания фронтовых делегатов, о котором говорил выше. Я не только предупредил совещание, что еду на митинг, организованный пулеметным полком, но с митинга снова вернулся на совещание. В своей речи в Народном Доме[4] я изложил свой ответ на вопросы о пополнениях, дезертирстве и пр., данный мною фронтовым делегатам. Уже эти обстоятельства, которые очень легко могут быть проверены, исключают всякую возможность того, чтобы я на митинге в Народном Доме призывал к восстанию и к отказу от посылки маршевых рот. Речь моя сводилась к пропаганде развитых выше воззрений на власть и войну. Никаких криков „Смерть Керенскому!“ не было.

Вечером 3 июля я неоднократно выступал перед зданием Таврического Дворца, где стояли вооруженные массы солдат и рабочих. Схема моих речей была такова: „Вы требуете перехода всей власти к Совету. Это правильное требование. Сегодня рабочая секция Совета впервые высказалась за этот лозунг. Стало быть, у нас нет никакого основания отчаиваться. Жизнь работает за нас. Если вы явились сюда с оружием, то не за тем, разумеется, чтобы производить над кем-либо насилия, а для того, очевидно, чтоб оградить себя от возможных насилий. Я призываю вас немедленно возвращаться в ваши войсковые части, спокойно и мирно, чтобы завтра наши классовые враги не смели обвинять вас в насилиях“. Многие офицеры, сопровождавшие свои части, просили меня и перед их солдатами произнести ту же речь, дабы облегчить им возможность мирно увести солдат в казармы.

В Таврическом Дворце я оставался безвыходно с 12 ч. дня 3 июля до раннего утра 4 июля. Во дворце Кшесинской[5] я не был ни в эту ночь, ни вообще в течение первых дней июля и потому ни в каких совещаниях там участвовать не мог. Вообще же я в доме Кшесинской был всего два раза; первый раз — 10 или 11 июня. Второй раз, в двадцатых числах июня, меня ввели во дворец Кшесинской, сперва во двор, а затем в одну из комнат, несколько слушателей моего доклада в цирке Модерн, чтоб дать мне возможность передохнуть и переждать, пока разойдется толпа, провожавшая меня после доклада и мешавшая мне ехать домой.

К помещавшейся во дворце Кшесинской военной организации я никакого отношения не имел, в состав ее не входил, ни на одном из ее собраний не участвовал, и состав ее мне решительно не известен. О политике большевиков я судил по „Правде“, заявлениям Ц. К. и считал, что и военная организация действует в том же духе. В „Правде“ я не сотрудничал, так как наши организации еще не объединились. В конце июня или начале июля я поместил в „Правде“ небольшую заметку, за своей подписью, призывая к объединению обеих организаций.

Попытка арестовать В. М. Чернова была произведена десятком субъектов[6], полу-уголовного, полу-провокаторского типа, перед Таврическим Дворцом, 4 июля. Эта попытка была сделана за спиной массы. Я сперва решил было выехать из толпы вместе с Черновым и теми, что хотели его арестовать, на автомобиле, чтобы избежать конфликтов и паники в толпе. Но подбежавший ко мне мичман Ильин-Раскольников[7], крайне взволнованный, воскликнул: „Это невозможно, это позор! Если вы выедете с Черновым, то завтра скажут, будто кронштадтцы хотели его арестовать! Нужно Чернова освободить немедленно!“ Как только горнист призвал толпу к тишине и дал мне возможность произнести краткую речь, заканчивавшуюся вопросом: „Кто тут за насилие, пусть поднимет руку?“ — Чернов сейчас же получил возможность беспрепятственно вернуться во дворец.

На вопрос о составе Исполнительного Комитета Совета Рабочих и Солдатских Депутатов я могу лишь рекомендовать следственной власти обратиться за справками к председателю его, Н. С. Чхеидзе, или товарищам председателя, Керенскому, Скобелеву и др.

В состав Исполнительного Комитета Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов я был приглашен (с совещательным голосом) самим Исполнительным Комитетом, как бывший председатель Петроградского Совета Рабочих Депутатов 1905 г. В состав Всероссийского Исполнительного Комитета я вошел на Всероссийском Съезде Советов от фракции „объединенных социал-демократов-интернационалистов“.

В дополнение к сказанному выше об организационных взаимоотношениях между объединенными с.-д. и большевиками я на соответственный вопрос г. следователя могу присовокупить, что наша организация помещалась не во дворце Кшесинской, а на Садовой N 50 („Общество спасания на водах“), и имела свой самостоятельный орган „Вперед“.

О моем отношении к Парвусу, с которым я в 1904—1909 г.г. был связан единством революционной позиции и работы, могу сообщить нижеследующее: Как только телеграф принес в Париж весть в начале войны о германофильских выступлениях Парвуса на Балканском полуострове, я выступил в „Нашем Слове“ со статьей, в которой заклеймил лакейскую роль Парвуса по отношению к германскому империализму и объявил Парвуса мертвецом для дела социализма. Вместе с тем я дважды призывал в печати всех товарищей отказываться от поддержки каких бы то ни было общественных предприятий Парвуса. Все NN газет с этими статьями я могу представить в любое время, равно как и названную выше мою немецкую брошюру. Что касается товарища Каменева (Льва Борисовича Резенфельда), то я соприкасался с ним ближе, чем с другими, как с мужем моей сестры, и как с лицом, которое правильнее других большевиков посещало заседания Исполнительного Комитета.

Обвинение Каменева в призыве к вооруженному восстанию в корне противоречит всему его поведению в критические дни 3 — 5 июля, как и всей вообще его позиции.

С Ганецким[8] (Фюрстенберг) я встречался несколько раз в разные периоды своей заграничной жизни на съездах или совещаниях. Никаких отношений с ним, ни личных, ни политических, у меня никогда не было. В переписке с ним никогда не состоял. Об его торговых операциях и связях с Парвусом узнал впервые из разоблачений печати; насколько достоверны эти разоблачения, не знаю.

О г-же Суменсон[9] никогда не слыхал до того, как ее имя было впервые названо в русской печати. Решительно никаких ни прямых, ни косвенных, ни политических, ни деловых, ни личных связей за все время войны не имел ни с Суменсон, ни с Ганецким, ни с Парвусом, ни с Козловским[10]. Этого последнего я несколько раз видел на заседаниях Петроградского Исполнительного Комитета. При мне г. Козловский никогда не выступал. Об его прошлом я не имею никаких сведений.

Обвинение меня в сношениях с германским правительством или его агентами, в получении от них денег и в деятельности за счет Германии и в ее интересах считаю чудовищным, противоречащим всему моему прошлому и всей моей позиции. Равным образом считаю совершенно невероятными какие бы то ни было преступления подобного рода со стороны Ленина, Зиновьева, Каменева, Коллонтай[11], которых знаю, как старых, испытанных и бескорыстных революционеров, не способных торговать совестью из корыстных побуждений, а тем более совершать преступления в интересах немецкого деспотизма. Выражая свое несокрушимое убеждение в том, что дальнейший ход следствия разрушит бесследно конструкцию обвинения, считаю необходимым указать в то же время на то, что сообщение прокурорской властью печати непроверенных и по существу совершенно противоречащих действительности сообщений никоим образом не может вытекать из потребности объективного расследования, а является отравленным орудием политической борьбы. Все протесты против неявки Ленина и Зиновьева теряют свою силу перед лицом той травли, какая ведется против этих лиц со ссылками на прокурорскую власть.

Из всего изложенного выше вытекает, что по существу предъявленных мне обвинений я виновным себя не признаю».

«Предварительное следствие о вооруженном
выступлении 3 — 5 июля 1917 г. в Петрограде
против государственной власти». Стр. 144.

  1. Как было уже отмечено выше, сейчас же после июльских дней начались аресты среди большевиков. В вопросе о том, арестовываться или нет, ЦК партии определенного решения не выносил. Как известно, позже, VI Съезд партии официально оправдал поведение т. Ленина и др., не давшихся в руки контрреволюции. Тов. же Троцкий находился на свободе до 23 июля. В самый разгар правительственных комбинаций, в ночь на 23 июля, он был арестован одновременно с т. Луначарским. Изложение факта ареста мы приводим по газете «День»: Арест Луначарского и Троцкого. В ночь на 23 июля, по ордеру прокурора Петроградской судебной палаты Н. С. Каринского, арестованы Троцкий и Луначарский. Помощник начальника уголовной милиции Игнатьев совместно с субинспекторами уголовной милиции и двумя чинами контрразведки прибыли с воинским нарядом в д. N 25 по Лахтинской ул., где проживал Луначарский. Последнего застали еще в постели. Луначарский был немедленно отправлен в одиночную тюрьму, «Кресты», а воинский наряд во главе с чинами милиции направился в квартиру члена Исполнительного Комитета Совета Р. и С. Д. Лурье, у которого проживал Троцкий. Последний оказался дома и также был арестован и немедленно отправлен в «Кресты». Арестованные Троцкий и Луначарский 24 июля были допрошены судебным следователем по особо важным делам. Допрос их продолжался несколько часов. Судебный следователь заявил им, что им предъявляется обвинение по ст.ст. 51, 100 и 108 угол. улож. Из «Крестов» они были доставлены под усиленным воинским конвоем в помещение суда, Фонтанка, 16. Дела Троцкого и Луначарского будут соединены и войдут в общее производство о событиях 3 — 5 июля." («День» N 118, 25 июля 1917 г.). Вышедший через день-два орган межрайонцев «Вперед» отозвался на этот арест следующим обращением: По распоряжению прокурора судебной палаты 23 июля арестованы и препровождены в «Кресты» т.т. Троцкий и Луначарский. Мы настоятельно просим тов. рабочих воздерживаться от каких бы то ни было активных выступлений в связи с непрекращающимися арестами революционных социал-демократов, ограничиваясь только резолюциями протеста и приветствия. Мы не сомневаемся в том, что создаваемый г. Керенским процесс, по типу процессов Бейлиса до-революционного периода, при содействии следователей старого режима и клеветников Бурцевых и Алексинских, приведет только к усилению и укреплению идей, лучшими пропагандистами которых были ныне арестованные товарищи. В связи с арестом Троцкого и Луначарского, крупные инциденты произошли на заседании ЦИК и открывшемся после него объединенном заседании ЦИК и Исполкома Крестьянских Депутатов. На заседании ЦИК, после того как президиум предложил обсудить разные организационные вопросы, выступил Рязанов, заявивший о «ненормальности» обсуждения организационных вопросов при таком составе: Президиум не счел нужным сделать нам сообщение о том, где находятся двое наших товарищей, отсутствующих в этом сегменте (указывает в сторону большевиков), Троцкий и Луначарский. Я считаю ненормальным обсуждение намеченных вопросов до тех пор, пока президиум не скажет нам, почему арестованы Троцкий и Луначарский, какие меры приняты к их освобождению и что предпринято ЦИК к освобождению тов. Каменева, которого, по нашим сведениям, без всяких причин бросают из одного места в другое. После выступления ряда меньшевиков и эсеров, предложение Рязанова было отклонено. Через некоторое время Рязанов снова берет слово, но его перебивает председатель, и в результате собрание лишает Рязанова слова. Последний в знак протеста покидает заседание вместе с большевиками. В своей речи на объединенном заседании ЦИК и Исполкома Крестьянских Депутатов т. Рязанов снова коснулся этого вопроса: Я сегодня пытался на пленарном заседании ЦИК говорить об аресте т.т. Троцкого и Луначарского. Мне воспретили говорить об этом на том основании, что вопрос этот будет обсуждаться вместе с вопросом о кризисе власти на соединенном заседании. Я хотел бы обратить ваше внимание на безответственную деятельность некоторых представителей министерства юстиции. Этого же вопроса коснулся и Мартов, заявив следующее: По 108 статье не могли привлечь Николая II и Александру Федоровну, а сейчас по ней привлекают целую партию.
  2. «Киевская Мысль» — в довоенные годы была одной из лучших левых газет. Обладая квалифицированным штатом сотрудников, имея многочисленных корреспондентов за границей, газета играла крупную роль в политической жизни страны и довольно смело для того времени высказывала свою оппозицию против правительства. В этой газете принимал участие ряд видных марксистов. В годы войны «Киевская Мысль» постепенно правела и сделалась оборонческой.
  3. Здесь речь идет о левых французских профессионалистах, Мергейме и Бурдероне. Оба они в годы войны примыкали к умеренным интернационалистским течениям. Позже, как первый, так и второй снова примирились с Жуо и К°. Мергейм заболел психически и сошел со сцены.
  4. Приводим подробные показания об этой речи, данные рядом участников этого собрания следователю по делу Л. Д. Троцкого: Иван Алексеевич Попов: Я явился добровольно, желая дать показание по делу товарища Троцкого. Я присутствовал при произнесении последним речи в Народном доме 2 июля сего года и удостоверяю, что в речи Троцкого никаких призывов к вооруженному выступлению с целью захвата власти не заключалось. Всех деталей и подробностей речи Троцкого я не помню, но сущность ее сводилась к тому, что Троцкий не призывал к вооруженному выступлению и, на отдельные ему заданные вопросы, «что делать», ответил, что «если за нами нет большинства, то мы не можем взять власть, нашей обязанностью является агитация и разъяснение того положения, что власть ныне не находится в руках революционных органов», что «при подобной агитации, наконец, наступит момент, когда на нашу сторону перейдет большинство, и тогда власть примут Советы Р. и С. Депутатов». Только при этом условии, по словам Троцкого, возможна борьба за мир в международном масштабе и скорое его достижение. Наконец, насколько помню, в заключение своей речи, Троцкий предостерегал против всякого выступления, указывая, что выступление провоцируют с той целью, чтобы разбить рабочих. Викентий Викентьевич Милош: Я явился добровольно, чтобы дать показание по делу товарища Троцкого, речь которого в Народном доме я слыхал 2 июля сего года. Призывов к выступлению с целью передачи всей власти Советам Р. и С. Депутатов в речи Троцкого не заключалось, наоборот, Троцкий предостерегал против выступления, заявляя, что последнее будет только во вред рабочим, на пользу контрреволюции, что власть может перейти к Советам Р. и С. Депутатов только тогда, когда за этот лозунг будет большинство, и что, действительно, задачей момента является исключительно только организация в указанном смысле народа и рабочих. Вместе с тем в своей речи Троцкий коснулся и наступления на фронте, указывая, что таковое явилось со стороны Временного Правительства совершенно неподготовленным, что наступлением войны окончить нельзя, а ее окончание (войны) возможно только при условии понимания ее губительности не одним русским, а и европейским пролетариатом; по поводу Германии Троцкий говорил, что Вильгельм «коронованный разбойник», что война в действительности происходит только между Германией и Англией, а остальные ее участники, в особенности Россия, являются только как бы секундантами. Насколько припоминаю, Троцкий в своей речи, в Народном доме 2 июля, коснулся ухода Львова из министерства, указывая, что этот уход был вызван несогласием Львова, как представителя классовой буржуазии и капиталистов, нести сильные податные тяготы, и сказал, что буржуазия все время кричит о патриотизме, а когда дело доходит до жертв, то она убегает, что у буржуазии, как у русской, так и у европейской, связанной общими интересами, патриотизм одинаковый, но «нам такового патриотизма не надо, будь проклят такой патриотизм». Эмилия Антоновна Милош: Я явилась добровольно, чтобы дать показание по поводу выступления Троцкого с речью в Народном доме 2 июля сего года, где я присутствовала, и удостоверяю, что Троцкий не призывал рабочих к манифестации с оружием, с целью передачи всей власти Советам Р. и С. Депутатов, а говорил против такого выступления, указывая, что задачей текущего момента является исключительно организация рабочих, что, вообще, за отсутствием большинства, еще не наступило время принятия всей власти Советами и что Советы могут взять власть в свои руки только тогда, когда за этот лозунг будет большинство. Между прочим, говорил Троцкий и о войне, заявляя, что война не может быть окончена «втыканием штыков в землю», а ее окончание произойдет по воле народов, когда всюду возникнет революция. Подробностей речи Троцкого я уже не помню, при других речах Троцкого я не присутствовала и более ничего показать не могу. Максим Корнилович Судаев: Я состою рабочим на заводе «Новый Лесснер» на Выборгской стороне и желаю дать показание по поводу речи, произнесенной Троцким на митинге в Народном доме 2 июля сего года, где я присутствовал. Всех подробностей речи Троцкого я теперь, за прошествием времени, уже не помню, но категорически удостоверяю, что Троцкий к какому бы то ни было выступлению, а тем более вооруженному, с целью устранения Временного Правительства и передачи всей власти Советам Рабочих и Солдатских Депутатов совершенно не призывал; Троцкий, главным образом, говорил о необходимости организационной работы в трудящейся среде. Более я ничего показать не имею.
  5. Дворец Кшесинской — дом балерины, фаворитки Николая II, был занят вскоре после революции броневым отрядом и позже был передан в распоряжение нашей партии. В нем помещались высшие партийные органы. В эпоху керенщины этот дворец был средоточием революционных сил. В этом дворце произошло первое выступление Ленина на собрании партийного актива. Буржуазия, офицерство, белый обыватель с ненавистью говорили об этом дворце. В истории революции дворец Кшесинской занял место рядом со Смольным.
  6. История с арестом Чернова такова. В июльские дни, а именно 4 июля, когда Таврический дворец был окружен возбужденными массами, последние послали в помещение дворца делегатов, требуя, чтобы правительство выслало на улицу кого-либо из министров. Таковым явился Чернов, который вышел на улицу и стал с крыльца произносить речь. Во время последней неизвестно кто, провокаторы ли или крайне возбужденные рабочие, стащили Чернова с крыльца и посадили в автомобиль, заявив, что он будет заложником. Как только во дворце стало известно об опасности, угрожающей Чернову, советские лидеры потребовали, чтобы Л. Д. Троцкий и др. большевики вышли на улицу и утихомирили «своих». Дальнейший ход инцидента с Черновым описан последним в его «Записках» следующим образом: В это время к автомобилю подошел появившийся из Таврического дворца Троцкий, который, встав на передок автомобиля, в коем я находился, произнес небольшую речь. В этой речи он сперва обратился к матросам, спрашивая их, знают ли они его, видали ли, вспоминают ли. Затем указал, что кто-то хочет арестовать одного министра-социалиста, что это какое-то недоразумение, что кронштадтцы были всегда гордостью и славой революции, что они не могут потому хотеть никаких насилий над отдельными личностями, что отдельные личности ничего не могут значить, что здесь, вероятно, никто не имеет ничего против того, чтобы министр-социалист возвратился в зал заседания, а что матросы останутся мирно обсуждать жизненные вопросы революции. После этой краткой речи он обратился к толпе с вопросом. «Не правда ли, я не ошибаюсь, здесь нет никого, кто был бы за насилие? Кто за насилие, поднимите руки». Ни одна рука не поднялась; тогда группа, приведшая меня к автомобилю, с недовольным видом расступилась; Троцкий, как мне кажется, сказал, что «вам, гражданин Чернов, никто не препятствует свободно вернуться назад», что это было недоразумение. Все находившиеся в автомобиле могли свободно выйти из него, после чего мы и вернулись во дворец.
  7. Раскольников — начал свою деятельность в студенческих с.-д. организациях. В эпоху «Звезды» и «Правды» был секретарем редакции последней. В момент февральской революции находился во флоте, в качестве молодого морского офицера, и в эпоху керенщины был одним из руководителей Кронштадтского Совета. В годы гражданской войны Раскольников командует флотилиями. В 1922—1923 г.г. Раскольников состоял полпредом в Афганистане.
  8. Ганецкий — в дореволюционную эпоху был одним из руководителей польской с.-д., защищая в последней точку зрения большевиков. В годы войны и после февраля Ганецкий жил в Швейцарии, будучи связан с левыми революционными интернационалистами. После Октября ряд лет был членом Коллегии НКИД, а с 1922 г. работает как член коллегии Наркомвнешторга.
  9. Суменсон — действительно проживала в Швеции, но ни к нашей партии, ни к революционному движению вообще никакого отношения не имела.
  10. Козловский — старый социал-демократ, активно участвовавший в революции 1905 года. Все документы о его якобы шпионаже были, конечно, подложны. Член нашей партии и активный работник Советской Республики.
  11. Коллонтай — до войны была видной меньшевичкой. С начала войны Коллонтай примкнула к интернационалистам, участвуя в парижском «Новом Слове» и активно работая вместе с большевиками. По приезде в Россию Коллонтай примкнула к большевикам, резко критиковала оборонцев и вскоре стала одним из популярнейших ораторов в Петрограде. После июльских событий Коллонтай была арестована. На VI съезде партии она была выбрана в ЦК. После Октября Коллонтай была первым Наркомсобесом. В последние годы Коллонтай теоретически отстаивала взгляды так называемой «рабочей оппозиции» в нашей партии. С 1922 г. Коллонтай работает в качестве полпреда (и торгпреда) в Норвегии.