Русские народные пословицы и притчи (Снегирёв)/Обозрение пословиц

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Обозрение пословиц

Жизнь человечества и народов мы читаем в памятниках их бытия; но одни безгласные камни, тленные хартии не могут передать нам задушевных его мыслей, заветных верований и преданий. Есть еще не писанные, не изваянные из мрамора и металла, но живущие, бессмертные памятники души и сердца народов, которые преемственно переходят от одного поколения к другому в песне, сказке и пословице. Это умственное наследство досталось народам из тех патриархальных времен, когда устами праведных и мудрых говорила сама вековечная правда и непреложная истина, когда одна с обязательною силой указывала человеку необходимое, должное и возможное, а другая открывала ему действительное и подлинное в жизни. Сии заповеди истины и правды, обратившиеся в житейскую мудрость, усвоились человечеству и народности в виде пословиц, кои заключали в себе судьбы его; ибо, по изречению Соломона в притчах, мысли праведных судьбы, т. е. уставы, законы[1].

Кажется, нигде столь резко и ярко не высказывается внешняя и внутренняя жизнь народов всеми ее проявлениями, как в пословицах, в кои облекаются его дух, ум и характер. Летучее слово, проникнутое и одухотворенное живущею мыслью, получает самобытность и вековечность. Всё минется, одна правда остается.

Итак, не без основания пословицы сами себя определяют правдивыми, истинными, непреложными, неизбежными, неподсудными; Пословица правдива; Пословица не мимо (дела) молвится; Старая пословица не сломится; На пословицу суда нет. Но ни глупая, ни пьяная речь не пословица, следственно, только умная, трезвая, здравая.

От присутствия в пословицах вечной правды, соединяющей в себе разумность, свободу и нравственность, им приписывали божественное происхождение, а по незапамятной, предысторической давности возводили начало их к младенчеству рода человеческого, искали в колыбели народов, окруженной мраком древности. Действительно, истинная мудрость и правда проистекают от сближения духа человеческого с духом Божиим. Сродна ей и младенческая одежда, как знак ее чистоты и простоты. Вот почему сама небесная правда и воссиявшая от земли истина[2] облекались в одежду притчи и пословицы, когда благоволили прийти в явление человечеству.

Как искони все истинное, праведное, преизящное называлось божественным, то и народ всякое убеждение в сущей правде и непреложной истине почитает внушением свыше, гласом Божиим: Глас народа — глас Божий. Совесть добрая — глас Божий. Этот живой голос, по сущности своей, столь внятный сердцу человеческому, столь согласный с его совестью и умом, раздается от начала мира во всех племенах и языках, в их жизни и пословице. Он живет с народами и переживает их. Доказательство тому найдем в пословицах, выражающих вечные, неизменные истины, уставы естественного разума; они у разных народов одинаковы, потому что происхождение их общечеловеческое. Сущностью своею они различаются от собственно народных пословиц, сих отголосков своего века и местности, нравов и обычаев, верований и мнений, духа и направления у той или другой нации. Как первые выражают по преимуществу общечеловеческие, религиозные, нравственные, естественные отношения, так в других отпечатлеваются случайные и частные отношения жизни народной. Одни пребывают неизменны, непреложны, а другие, под местным колоритом, нередко входят в употребление и выходят вместе с изменением быта и духа народного.

Столь высоко происхождение пословиц! Исходя из уст пророков, оракулов, мудрецов, патриархов, царей и сивилл древнего мира, они сообщались народу как изречения мудрости, как правила жизни. Рассадником их были храмы, стогны городские и судилища. Долгое время мудрость передавала плоды своего размышления в простых, кратких и складных изречениях, благозвучных для слуха, доступных для ума и емких для памяти. Наконец, в пословицу обращалось всякое выражение ясного сознания, глубокого ума, меткого остроумия, которое открывало какую-нибудь полезную и важную для жизни истину. Случайно высказанное одним и подтвержденное большинством голосов переходило в общее достояние: имена молвивших исчезли, речь их осталась. Аристотель называет пословицы «священными остатками древнейшей философии, без коих она была бы для нас совершенно потерянною».

Потомки жили наследственною мудростью предков; немногие правила и наблюдения, высказанные в пословицах, заменяли письменные уставы и законы до тех пор, пока мудрость не перешла из действительной жизни в умозрение, пока действенные, живые ее слова не облечены были в мертвые письмена.

Хотя с пословицы и совлекли ее царственно жреческое облачение, хотя одели ее в толпу черни, но и там она совершенно не утратила внутренней своей силы и влияния, по своему тайному сродству с жизнью народной и по первобытному свойству с вечною правдою, которая, по старой пословице, светлее солнца.

Итак, удаленная от первоначального своего назначения в человечестве, оставленная в удел простолюдью, пословица неумолкно живет в устах народа, обращается в кругу его мыслей, пользуется его уважением и доверенностью, служит ему свидетельством, порукою, уликою, оправданием, руководством и вообще веселым и полезным спутником в жизни. Пред нею, как пред законом, все равны, а она никому неподсудима, потому что безымянна, безлична и нелицеприятна. На пословицу суда нет. Всякий народ, возраст, всякое звание и состояние, свобода и рабство, богатство и бедность, счастье и несчастье, мудрость и простота — всё составляет предмет ее суждений искренних и смелых, строгих и беспристрастных, так что от пословицы не уйдешь. Над кем пословица не сбывается?

В пословице встретите вопросы о целях жизни, о характере и духе народа, о нравственных и юридических его отношениях, о господствующих началах внешнего и внутреннего быта народного. Принимая живейшее участие во всех делах человеческих, она всегда берет сторону рассудка и справедливости, славит добродетель и нещадно клеймит порок укоризной, позором и насмешкой, но снисходит человеческой слабости и оплошности. Кто Богу не грешен, а царю не виноват? Кто бабе не внук? Кто поживет и не согрешит? Грех да беда на кого не была?

Пословицы как естественные суждения, почерпнутые из жизни, легко и сами собою прилагаются к ней, тогда как ученые мнения и правила нередко остаются чуждыми в мире, без приложения к насущному быту.

Несмотря на внешнюю свою разрозненность и отрывочность, пословицы в жизни народной составляют невидимую, внутреннюю, органическую связь, нечто целое, как и самый народ. Даже противоречия в них иногда представляют нам различные стороны предмета и различные взгляды, принадлежащие своему веку, месту и лицам, напр.: Вольному воля; Воля занесет в неволю; Воля в человеке или рай, или дьявол; Правда светлее солнца; Правда ходит по миру; Сильна правда, а деньги сильней.

Рассматривая в таких отношениях и с таких сторон отечественные наши пословицы, мы найдем в них то, что принадлежит человечеству вообще и что народности — возможное, должное и действительное в жизни общечеловеческой и народной; в первом случае мысль общая проявляется под общею или особенною формою; в другом — особенная мысль под особенною формой. Из этого начала объясняется нам сходство многих пословиц у разных народов, выключая те, кои очевидно заимствованы и буквально переведены. Произведения же самого народа отличаются своим типом и характером.

Так в собственно русских пословицах выражается свойственный народу склад ума, способ суждения, особенность воззрения; в них русский ум находит любимой свой простор. Коренную их основу составляет многовековой, наследственный опыт, этот задний ум, которым крепок русский и который с лета ми приходит, бедою и нуждой прикупается. Но пословица тем не ограничивается; она соединяет практический ум с высшею его силою — разумом, потому что ум без разума беда. Если же нарушается постепенность и порядок в действиях того и другого, то ум заходит за разум. Кроме ума и разума пословица еще указывает нам на особую способность, по-видимому действующую независимо от того и другого и быстро обхватывающую сущность дела: это догадка, которая, по русской пословице, лучше разума. Русский, от природы догадливый и сметливый, берет себе на ум, мотает себе на ус, что видит и слышит. Хотя, с одной стороны, из пословиц обнаруживается в русском некоторая опрометчивость и нерасчетливость вероятностей удачи и неудачи, действование на авось (была не была), но с другой — сметливая простота и осмотрительность, которая учит: Десять раз отмерить и однажды отрезать и Не спросясь броду, не бросаться в воду. Такая противоположность выводится 1) от исконного верования в предопределение, судьбу, авось, от коих родились пословицы: Чему быть, тому не миновать; Суженого на коне не объедешь; Двух смертей не будет, а одной не миновать; и 2) от опытного благоразумия и сметливости, сродной русскому народу.

1. В русских пословицах замечательны также многозначительность и разносторонность; восходя от чувственного к нравственному, духовному, от простого, обиходного, к высшему, некоторые из них могут быть принимаемы то в тесном, то в обширном смысле, в собственном и переносном. Так, напр., известная пословица Знай самого себя может выражать «самую узкую исключительность, самую наивную и смешную самостоятельность» — и вместе основное начало истинной мудрости, сознанное и высказанное мудрецами древнего мира[3]. По указанию Фишарта, одно греческое γνώθι σεαυτόν, знай себя, выражается сорока различными пословицами. Сколько встретите из них намеков и загадок, основанных на аналогии предметов из мира вещественного и духовного! Какой обширный смысл в приложении к жизни заключают в себе обиходные пословицы: Каково аукнется, таково и откликнется; На всякое чиханье не наздравствуешься; Кошке игрушки, а мышке слезки; По одежке протягивай ножки; Тише едешь, дальше будешь!

2. Как на сердце, так и на пословицы русского народа вера и благочестие положили священную печать свою. Начиная и оканчивая дела свои с Богом, он славит святое имя Его и в своих пословицах. Благочестие к Богу соединяется в них с благоговением и преданностью к Царю своему, с почтением к родителям и старшим, с любовью к Отечеству, которое русский человек называет святою Русью. Из таких источников проистекли правила его семейной и общественной жизни.

3. Древнейшая из славянских пословиц, изображающая патриархальное странноприимство и хлебосольство, встречается между чешскими и польскими: Гость в доме, Бог в доме. Русские также говорят: Кинь хлеб-соль на лес! — пойдешь, найдешь; Хлеб соль не бранит; За голодного Бог заплатит.

4. В пословицах высказались сродные русскому добродушие, милосердие, терпение; в них мщение не выдается за освящение, как у испанцев и черногорцев. Разумеется, как в характере и быте народов, так и в пословицах есть свои оттенки, свои уклонения от основных начал. Если некоторые пословицы, по-видимому, оправдывают или извиняют ложь и воровство, зато другие обличают и осуждают их, да и те походят более на русский юмор и сарказм, которые мнимым утверждением явной неправды вызывают наружу истину, напр.: Люди со лжи не мрут, и нам не треснуть стать; Не солгать, так не продать; Умей воровать, умей и концы хоронить и т. д. Умалчиваем о пословицах, оскорбляющих вкус своею грубостью и целомудрие своим неприличием. У какого народа их нет? Как иногда органические произведения выходят из рук природы уродливыми, равно и некоторые пословицы, возникшие из среды простых и грубых нравов, носят на себе признаки безобразия.

5. К этому присоединить надобно склонность и уменье русских прикидываться незнающими — хитрую простоту, кои нередко высказываются их пословицами, напр.: Мы люди неграмотные, едим пряники неписаные; Моя хата с краю, ничего не знаю и т. п. Острота у русского более метка, чем едка.

Удивительно ли, что по сродству и отношению пословиц к жизни народной они у всех почти народов в особенном уважении. Восточные называют их цветом языка, ненанизанными жемчужинами, китайцы — достопамятными изречениями мудрых, греки и римляне — господствующими мнениями (ϰυρίαί γνώμαι, dominae sententiae), итальянцы — училищем народа, испанцы — врачевством души, немцы — уличною мудростью и, подобно русским, правдивыми словами (Schprichwörter sind wahre Wörter). Императрица Екатерина II, писавшая против злоупотребления пословиц комедию (Сумасшествие на пословицах), признала, что «они изощряют разум и придают силу речам».

В заключение коснемся содержания, формы и источников русских пословиц.

1. Сколь многосложна и разнообразна семейная и общественная, нравственная и религиозная жизнь народа, столь многосложно и разнообразно содержание его пословиц, кои имеют к ней постоянное приложение. В них высказывается его быт и обиход прошедший и настоящий, его дух и характер, нравы и обычаи, верования и суеверия, господствующие понятия о природе, о Боге и человеке. Некоторые из них могут быть рассматриваемы преимущественно в отношении ко времени (древние, старинные и новые), а другие — в отношении к местности (отечественные и заимствованные от других народов, городские и деревенские). Наконец, по содержанию своему они касаются естествознания, философии и истории. Первые содержат в себе наблюдения внешнего мира и природы человеческой. Относящиеся же к медицине во многом сходные с правилами Салернитанской школы, содержат в себе гигиенические правила и патологические наблюдения. В религиозных обнаруживаются понятия народа о вере и благочестии, по большей части почерпнутые из Св. Писания. В философских — более нравственные истины, чем умозрительные: здесь коренные начала самородной философии народа, здесь первые опыты свободного его мышления и психологического воззрения. Как пословицы составляют первичную форму права, то в них открываются следы прав государственного, канонического, гражданского и уголовного с их судебными обрядами, юридические символы и вообще юридическая поэзия русского народа; посему они принимаются юристами за первобытные источники права. Как в древнейшем быте народном право не отделяется от нравственности, то и в юридических пословицах преобладает нравственный характер. Наконец, в исторических намекается на достопамятные события и лица. Они более походят на притчи, какими их называет Нестор летописец.

Некоторые из пословиц по смыслу своему могут относиться то к тому, то к другому отделу, напр.: Худая трава из поля вон по прямому значению принадлежит к агрономическим, а в переносном то же выражает, что «изметнути, выбити из земли», т. е. по семейному и родовому суду изгнать вредного члена из общины. Ныне пословица Вольному воля относится к нравственной свободе человека, а в древности она выражала важное право перехода бояр и слуг, следственно, принадлежала к государственному праву.

Пословицы, выражая не только дух и характер народа, но также дух и характер разных его сословий, бывают: духовные, дворянские, купеческие, солдатские, крестьянские, как то: Каков игумен, такова и братья; Не всем старцам в игумнах быть; Коли не поп, не суйся в ризы; Знают попа и в рогоже. — Дворянская служба, красная нужда; Не хвались барин хлебом, а слуга бегом. — Товар с накладом на одних санях ездят; Товар лицом продать; Купец, что стрелец, попал, так попал, а не попал, так заряд пропал. — Что под дождичком трава, то солдатска голова; Хлеб да вода солдатская еда. — Мужик сер, да ум у него не волк съел и т. д.

В этой животрепещущей речи таится первобытная поэзия народа. Тон, краски, оттенки, выражения, подобия, сравнения и контрасты заимствуют пословицы везде, где только найдут что-либо соответственное своей цели и вкусу: из природы, из жизни человеческой и народной, от святого алтаря, от военного стана, торжища, мирской сходки, судилища и домашнего обихода. С ними русский нередко соединяет и благоговейное воспоминание о предках, передавших потомкам своим любимую свою пословицу как заповедь. Подобно греческому и римскому прибавлению к пословице φασί, ut ajunt, quod dicitur, quod dicunt, русские приговаривают: Пословица говорится: ум хорошо, а два лучше.

Сообразно предмету и цели изменяются форма и тон пословицы: иногда она говорит прямо, наотрез, иногда обиняками, шуткой и намеками подает добрый совет и предлагает чужой опыт и проступок на рассуждение, как бы для того, по замечанию св. Григория Двоеслова, «чтобы люди, произнося над прочими строгий и беспристрастный суд, могли оглянуться и на себя, обратить внимание и на свои пороки».

Отличаясь от обыкновенных правил нравоучения старинною сановитостью, какою-то самоуверенностью и решительностью тона, особенным складом и строением речи, правдивая пословица не многоречива, ибо на правду мало слов, или, как говорят немцы, Kurze Rede, gute Rede, короткая речь — хорошая речь. Это дает ей афористический характер, который особенно выражается в эллипсисах, столь часто встречающихся в русских пословицах, где слово не договаривается, где иное говорится наобум, чтобы другой брал себе на ум, замотал на ус, зарубил на носу. Но по времени и местности краткие древние пословицы без рифм, распространяясь от позднейших прибавлений с рифмами, представляют, как видно из сличения рукописных сборников, смесь древнего с новым, напр.: Дорого, да мило — «дешево, да гнило»; Что город, то норов — «что деревня, то обычай, что подворье, то поверье»; Век живи, век учись — «а умрешь дураком» и т. д. Часто одна и та же мысль является в разных формах, принадлежащих разным временам или местностям, обличающих различие характера, образа жизни и взгляда, напр.: Овчинка не стоит выделки. — Игра не стоит свеч. Очевидно, что первая пословица отечественная, другая заимствованная, переводная. Так сосед с горами говорит: Дума наша за горами, а смерть за плечами; но приморский: Ум за морем, а смерть за воротом. У жителей долин и верхов: Где была трава, там и будет; у приречных: Где была вода, там и будет. Каждый век кладет свою печать на пословицы, в коих с течением времени заменяются древние слова новыми, напр.: Беда куны родит и Беда деньги родит; или В копнах не сено, а в кабалах не деньги — В копнах не сено, а в людях не деньги.

2. Коренная, древнейшая форма пословиц есть эпическая, но нередко облекается она в лирическую и символическую, иногда принимает и драматическую, напр.: «Где голь берет? Бог ей дает. Хороша дочь Аннушка! Кто хвалит? матушка».

Отличаясь параллелизмом и симметричностью своих частей, иногда излагаемая определенным метром, она формою своей соответствует силе, живости и движению мысли и чувства. Склад, созвучие и нередко рифма составляют ее принадлежности. Как типическая принадлежность языка, она составляет немаловажное пособие к объяснению смысла, производства и изменения слов, строения речи. В этом искреннем выражении ума народного, не всегда подчиненного узам книжного языка, свободном, как мысль, надобно искать коренных слов русского слова, естественного строения речи. Здесь поражает внимание грамматика-философа особенность образов, смелость фигур, необыкновенность и свобода перестановок и эллипсисов, склад-лад и игривое созвучие речений. Сколько встретите в них слов и оборотов старых, забытых и областных (архаизмов и провинциализмов), кои могут обогатить сокровищницу языка, дать повод к филологико-историческим исследованиям, ибо, по словам блажен. Августина, ipsa lingua popularis plerumque est doctrina salutaris. Укажем здесь на некоторые из древних слов: выть, враг вм. овраг, калита, перевес, кон, строй, склока, голка, крес, куны, смерд, страда, страдник, страдница, страдать вм. работать, ядь вм. яствие, чох и чих вм. чихание, верховодить, издовлять, паствиться, требить и т. д. Из областных заметим следующие: босота, ворогуша, дуван, кормля, моклак, грунь, кужел, кныши, лилек, первоучина, разгон, тулово, збойливый, звяготливый, запрометчивый, кусливый, приедчивый, торный, изгаснуть, огаснуть, кучиться, потачить, верстать, тучить, хоромить и пр. Нередко встречается в пословицах смесь славянских форм с русскими, напр.: враг и ворог, голова и глава, норов и нрав, полон и плен, порох и прах, собор и сбор, сором и срам, хорома и храмина; синонимы, проявляющие двойственность в отечественном языке: лоб и чело, глаз и око, уста и рот, живот и брюхо, спина и хребет. Попадается также отступление от употребительного рода существительных в словах: жаль и боль в мужеском роде, ужин и ужина. Не менее того замечательны особенности в изменении слов и строении речи; укажем на некоторые:

1. Как в песнях, так и в пословицах прилагательные нередко употребляются вместо полного в усеченном виде, напр.: «Мать сыра земля, говорить нельзя», «Всякому мертву земля гроб», «В чем молод похвалишься, в том стар покаешься», «Убог камени не гложет».

2. Несклоняемые слова иногда склоняются, напр.: «Есть нета лучше», «Авось небосю брат», «За спасибо денег не дают».

3. Сказуемое ставится в среднем роде при именах мужеских и женских, когда безотносительно определяет самую сущность предмета: «Лев страшно, а обезьяна смешно», «Мед сладко, а муха падко»[4].

4. Как у болгар местоимения са, се, ся и сѫ нередко ставятся пред глаголом (са бореха, се надевах), так и в письменных памятниках нашей древности и в пословичном языке возвратные местоимения предшествуют глаголу: «Беден часто ся озирает» вм. озирается, «Коли за друга ся ручаешь» вм. ручаешься, «Нам ся женить» вм. жениться.

5. Вместо винительного падежа при действительных глаголах, особенно при неопределенных наклонениях, иногда употребляется именительный в пословицах, подобно как в древнем языке, напр.: «С умом сума носить, дети, животина водить, рука приложить, голова, душа положить».

6. В употреблении времен, в значении одного и двух вместе неопределенных наклонений (быть ехать, быть опадать, не устать стать), и в самом строении речи представляется много особенностей, кои могут составить предмет отдельного рассуждения.

7. В управлении глаголов замечаем отступление от принятого синтаксиса, напр.: Кому (вм. у кого) болят кости, вредить кого, загораться до чего (Загорелася душа до винного ковша) и пр.

При точнейшем исследовании живой народной речи пословиц, без сомнения, откроется еще более особенностей языка, значения слов, строения речи.

Теперь обратимся к значению самой пословицы. Она различествует от апофегмы, гномы и сентенции не столько своим смыслом и содержанием, сколько складом и характером, хотя формы афористического мышления и смешиваются одни с другими.

В древности на Руси пословица означала только условие, помолвку, совещание, согласие, отсюда и в простонародном языке пословный, сговорчивый, также идиотизм, областное наречие[5]. Вместо ее употреблялось летописцами слово: глаголемое, т. е. какое-нибудь изречение, вошедшее в обычную, народную поговорку, также притча, как бы притекающая, причтенная, или, вероятнее, притканная к делу и слову. Св. Димитрий Ростовский называет прикровенным словом. В речи она служила украшением, красным словцом, как говорит пословица: Красна речь с притчею. Потом в смысле пословицы употреблялась молва, говор, разнесшийся в людях. Наконец, ей дано то же знаменование, какое имеет латинское proverbium и французское proverbe, т. е. что придается, молвится к слову, что согласно с словом и делом, следственно, что согласно с истиною. Евреи называли притчу и пословицу Mischle (мысль?), а греки παροιμία, что собственно значит выражение, отступающее от обыкновенной речи, или, по изъяснению Генр. Стефана, от παρὰ, при, у, в — οἴμη слово, то же, что proverbium, пословица, присловие, которое в Игоревой песни называется припевкою.

Что ж касается до притчи, παραβολή, то в библейском и даже народном языке она нередко значит диковинный случай, разительный пример (На веку бывает притчей много), причину, огласку, поношение, напр.: Притча во языцех, т. е. поношение в народах[6]. По сказанию блаж. Иеронима, «Сирские и Палестинские народы любили прибавлять к словам своим притчи, чтобы с помощью примеров и подобий впечатлеть в памяти то, что они могли забыть в простом предписании». Притча возводит частный случай до общего понятия. Некоторые былевые пословицы и древние сказания летописей, по-видимому, не что иное, как распространенные притчи, напр.: Погибоша яко Обри; Путята крести мечем, а Добрыня огнем; Пищанцы волчья хвоста бегают; Шемякин суд. Из насущного быта народного вышли многие притчи, обыкновенно применяемые к разным случаям в жизни и отличенные от священных названием мирских, градских: Гол, да прав; Бежал от волка, да попал на медведя; Вот тебе, бабушка, Юрьев день; Говорил бы про тебя, да боюсь тебя; На безлюдьи Фома дворянин и т. д.

Как многие притчи и басни сократились в пословицы (Есть притча короче воробьиного носа), так равно последние развиты в баснях и притчах и вошли в состав народных песен. Так в староладожской песне:

Хороша в мире пословица идет:
Будто с милым в любви жить хорошо.

В другой песне:

Ах! как при пире, при беседе
Много друзей и братьев;
А как при го́ре, при кручине
Еще нет у молодца друга и брата.

Поговорки, не заключая в себе полного смысла, выражают только намек, применение, уподобление, сравнение, общеупотребительный оборот речи, идиотизм, напр.: На помине легок; Благим матом; Ни из короба, ни в короб; Ни к селу, ни к городу; Лицом в грязь не ударить; С твоего слова, как с золотого блюда; Семь верст киселя есть; Как снег на голову; Как сон в руку; Дать карачун; На свою руку охулки не положит; Словно мертвой рукой обвести; Между строк читает, т. е. разумеет сокровенный смысл; Приставит голову к плечам и т. д.

Хотя, по-видимому, отчасти сходны и даже смешиваются с поговорками прибаутки, присказки, припевки, погудки, но различны только по своему началу и значению, как показывает и самое их словопроизводство, напр.: Ни дать, ни взять, ни вздумать ни взгадать, ни пером написать; или, как в Игоревой песни, «ни мыслию смыслити, ни думою сдумати, ни очима сглядати»; Я там был, мед пил, по усам текло, а в рот не попало; Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается и пр. Некоторые поговорки произошли от пословиц и наоборот, напр.: Чужими руками жар загребать, т. е. легко, хорошо чужими руками и пр. Не похваляся, Богу помоляся, т. е. принимайся за дело!

Примечания

  1. Притч. Соломон. XII, 5.
  2. «И правда с небесе приниче, истина от земли возсия». Псал. 82, 12.
  3. Северная пчела, 1845 г., № 61. Отечеств. зап., 1847, окт., стр. 16 и Сын отечества того же года.
  4. В латинском также употребляется прилагательное в сред. р., напр.: Triste lupus stabulis. Virg. Eсl. III, 80 и Varium et mutabile semper femina. V. Aen. IV, 569. Здесь подразумевается negotium, ens или aliquid, так как в русском: дело. В греч., если прилаг. сказуемое относится к целому роду, то ставится в средн., напр.: ἡ ἀρετή ἐστιν ἐπαινετόν
  5. «Не беша пословицы Псковичем с Новгородци». Карамз. И. Г. Р. V, пр. 16. «А кто ти ся будет продан пословицею из Новоторжан в одерп». Древн. Росс. Вивлиоф I, 78. «Се бо били челом… Иванцова жена и его сын и его деверь, по пословице». Акты юридич. № 258. — «Многие пословицы приходили Новгородские». Писм. Евангелие 1506 г. «Но и та пословица не по сущему преведеся». Максим Грек.
  6. Иова, XVII, 6.