Сон наяву (Краснова)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Сон наяву
автор Екатерина Андреевна Краснова
Источник: Краснова Е. А. Раcсказы. — СПб: Типография бр. Пателеевых, 1896. — С. 167. Сон наяву (Краснова) в дореформенной орфографии


I[править]

… Он стоял на высоком берегу. Сквозь гибкие ветви азалий и олеандров, отягчённых белыми и розовыми цветами, сверкало голубое озеро. Над его головой сплетались апельсинные и лимонные деревья, благоухали их цветы — ароматные жемчужины венчальной короны. Горлицы ворковали в тени исполинских магнолий; золотой фазан качался на ветке вьющихся роз, сбегавших из порфировой вазы на белые мраморные ступени. Ветер колыхал лёгкие гирлянды каприфолий и жасминов и подёргивал серебряной рябью прозрачную воду, плескавшуюся у подножия широкой лестницы…

Ему казалось, что он видит сказку наяву или волшебный сон. Но это был только маленький островок на Лаго-Маджоре, и он видел его при ярком свете полуденного солнца.

Он был молод и счастлив, он был любим, и он видел Италию в первый раз. Его любили нежно и преданно; он любил весело и беспечно. Ему нравились её милые глаза и розовые губки; ему нравилось, что она считала его лучшим и красивейшим из людей. Она ждала и любила далеко, на севере; перед ним цвёл юг.

Он был одинок в раю, но отсутствие Евы его не томило. Он знал, что она существует и любит его, и этого было довольно.

Он только что перенёс тяжёлую болезнь на родине. Его прислали в страну весны, чтобы восстановить свои силы, и он чувствовал, как они росли с каждым днём, как закипали в нём жажда жизни и самая жизнь. По деятельность ещё дремала.

Он жил на Лаго-Маджоре и весь отдавался наслаждению созерцательной жизни среди чудных островов.

II[править]

Ему нравился больше всего самый уединённый и самый запущенный из этих островов, — остров Мадре. Там реже всего встречались иностранцы-посетители, там реже всего жил настоящий владелец, граф Борромейский. Старый садовник привык к частым посещениям «форестьера»[1] и не мешал ему одиноко блуждать по тенистым садам.

Однажды, в сумерках, он вышел из лодки на знакомую пристань и отворил чугунную решётку сада. Тихо-тихо, вдыхая полною грудью вечернюю прохладу, он поднялся по мраморным ступеням и повернул направо, вдоль берега, в аллею апельсинных и лимонных деревьев. Пряный аромат их цветов пропитывал воздух, и как только он очутился под их густым сводом, его охватила такая глубокая, таинственная тишина, что казалось, будто всё заснуло кругом. Удаляясь от берега, углубляясь в чащу магнолий и камелий, он шёл всё дальше и дальше и забыл весь остальной мир. Ни вздоха, ни звука, ни голоса не было слышно. Небо улыбалось в вышине последней розовой улыбкой. Отблеск заката ласкал широкие листья муз и вершины тёмных кипарисов.

Вечерние тени сгущались в роще миртов и лавров; их зелёные кущи сливались в чёрную массу. Но вот они поредели и расступились: он вышел на маленькую поляну.

Посреди высокая струя фонтана подымалась из пасти бронзового дельфина, обнявшего сирену; хрустальные брызги беззвучно падали на луг гелиотропов. Большая ваза белела на золотом пьедестале; павлин спал на краю, уткнув голову под крыло и распустив пышный хвост на белый мрамор. Весь сад точно спал волшебным сном. Казалось, что за этими воздушными араукариями стоит дворец спящей царевны.

Он остановился. Он почувствовал себя царевичем из сказки. Царевна близко; она спит за этими стенами цветов и деревьев, в беломраморном дворце, на ложе из слоновой кости, усыпанном розами. Улыбаются её уста, ожидая поцелуя; содрогаются её ресницы, предчувствуя пробуждение… Она близко, и ему суждено пробудить её среди сказочных чудес, для сказочного счастья…

Действительность исчезла, сказочный мир окружил его. Ему грезился сон наяву…

Всё молчало.

III[править]

И вдруг… Во сне или наяву? Он услышал тихий, мелодический звон струн. Аккорд, другой… Или это струя фонтана зазвенела в тишине, ударяясь о металлический бассейн? Ещё и ещё… Нет, это не фонтан!

Отчётливо и звонко прозвучало несколько аккордов, всё громче и громче, — и к ним присоединился звучный, прекрасный голос. Спокойно и плавно неслись могучие звуки; они точно росли, точно распускали широкие крылья и парили в воздухе, напоённом ароматом роз и лимонов. Он слушал как очарованный.

Аvе, maris stella!.. A-ve…[2] — прозвучал последний, торжественный возглас, и голос замер.

Струны звенели, удаляясь и затихая.

Он очнулся и бросился как безумный в ту сторону, откуда доносилась музыка. Он миновал густую рощу хвойных деревьев и очутился на широкой лужайке. Группы статуй тонули в море цветов; за ними виднелся дворец, окутанный голубыми сумерками. Всё было пустынно и тихо, только струны звенели где-то в вышине.

IV[править]

Он долго стоял на одном месте, прислушиваясь к их таинственному звону. Притягиваемый этим тихим звуком как магнитом, он приблизился к самому дворцу и остановился перед колоннадой входа. На круглой площадке веерная пальма широко раскинула свой венец. Огромный фонтан посылал в воздух целый сноп могучих струй, которые уже начинала серебрить луна.

Высоко улетали бриллиантовые брызги.

Он поднял голову, любуясь ими. Он взглянул на небо, просиявшее редкими звёздами, на тёмный дворец, на ряд высоких окон, отражавших лунный свет, — и вдруг ясно увидел, как одно окно открылось.

Оно открылось тихо, беззвучно, само собою; темнота скрывала ту невидимую руку, которая его отворила. И в ту же минуту из окна послышались знакомые, тихие аккорды, и чудный голос вырвался на волю, вдыхая жизнь в спящие сады.

Не гимн путеводной звезде, но упоительную песнь любви, страстный призыв к наслаждению услыхали влюблённые сады. Нежно журчали фонтаны; мраморные нимфы улыбались среди миллионов роз, открывавшихся на встречу весенней ночи…

Morir d’amor!..[3] — неслось из окна.

Он не выдержал. Он распахнул стеклянные двери и очутился в высоких сенях. По стенам висело гигантское оружие; широкая лестница, уходившая наверх, белела в полумраке; пение доносилось сверху. Он устремился наверх.

V[править]

Он шёл, точно его несли крылья. Он видел точно во сне ряд пустынных залов, по которым он проходил. Лунный свет, врываясь в огромные окна, ложился белыми полосами на мозаичном полу; шаги глухо звучали. Белели статуи, отделяясь от стен; вазы из порфира и ляпис-лазури сторожили двери. Чернел балдахин над старинным ложем; тускло мерцали гигантские зеркала. Убранство залов неясно выделялось из темноты; страшно становилось в этом полумраке.

Вдруг, в глубине, блеснула полоска света. Музыка, которая всё время звучала в отдалении, стихла. Но зато загорелся свет, к которому его влекло как бабочку к огню.

Он миновал ещё два пустых тёмных зала и очутился перед высокой полуоткрытой дверью, из-за которой струилась слабая полоса света.

Сердце его страшно забилось. Он слегка толкнул дверь и остановился на пороге.

VI[править]

Перед ним был небольшой круглый зал, увенчанный куполом. Стены его скрывали опущенные драпировки; статуи, бюсты, старинное оружие, дорогая мебель, огромные вазы, наполненные цветами, загромождали его совершенно в странном, живописном беспорядке. На мраморном полу, среди цветов и помпейских ваз, лежала только что оставленная гитара, палитра и разбросанные кисти. Неподалёку стоял мольберт.

Но он едва заметил это необыкновенное убранство. Ему прямо бросилась в глаза странная фигура в пёстром восточном костюме, стоявшая у самого входа. Высоко поднявши над головой обнажённые чёрные руки, украшенные сверкающими браслетами, она держала роскошный букет, из которого точно вырастали прозрачные восковые свечи. Это был венецианский канделябр, освещавший комнату, — хрустальный принц из «Тысячи и одной ночи». Его медно-красное лицо увенчивала зелёная чалма, и резко выделялись на нём белки чёрных глаз. Их неподвижный стеклянный взгляд прямо встретил неожиданного гостя. Но не один этот стеклянный взгляд.

Прямо против входа, из глубины ниши, слегка завешенной золотистой драпировкой, на него смотрели пронзительно-живые, огненные глаза чудно-прекрасной женщины.

Она стояла неподвижно как статуя. Её страстное, южное лицо, пылавшее пламенным румянцем, её тяжёлые, чёрные как ночь, волосы, увенчанные красными цветами, вся её стройная фигура в ослепительно белой одежде, выступала на тёмном фоне, озарённая ярким светом, исходившим неизвестно откуда. Её красота сияла из глубокой ниши.

Хрустальный принц, сверкая белками стеклянных глаз, сторожил вход в её убежище и высоко держал над головой букет цветов и огней.

Она стояла и улыбалась. Её глаза впивались в душу, пронизывали насквозь, жгли и ласкали…

Прошло всего несколько мгновений, но ему показалось, что целый век отделил его от прошлой жизни. Поток новых, неудержимых ощущений нахлынул и закипел в его груди. Он слышал биение своего сердца.

Уж он готов был перешагнуть через заветный порог навстречу красавице, уже ему казалось, что вот-вот она сама выступит из-за золотой драпировки…

Внезапно около него раздался гневный мужской голос.

Ему показалось, что хрустальный индиец свирепо засверкал стеклянными зрачками. Дверь с шумом захлопнулась, и он снова очутился в полумраке пустынного зала, освещённого луной.

VII[править]

Несколько минут он бродил по тёмным залам и опять очутился в саду.

Он тихо провёл рукою по лицу. Ему казалось, что он просыпается после долгого сна, исполненного чудных сновидений.

Но музыка? Но красавица?.. Во сне или наяву?

Южная ночь наступила.

Всё тихо; только сад дышит и перешёптывается. Всё темно; только луна льёт серебряный свет на цветы и на плечи мраморных богинь…

Нет, нет — это был не сон! Он ещё чувствовал на себе огненный взгляд. Прекрасный образ ещё стоял перед ним как живой.

Он смотрел на дворец; он жаждал пронизать его взглядом, увидать её ещё раз. Но непроницаемо и мрачно было великолепное жилище; безмолвно хранило оно дивную тайну.

Он спустился к озеру среди гранатовых деревьев с пламенными цветами, убранными бриллиантами росы.

Заснувший баркайол[4] встрепенулся при его приближении и отвязал лодку. Они поплыли.

VIII[править]

Всю ночь он не мог заснуть. Он просидел у открытого окна, всматриваясь в серебряную даль, — туда, где темнели острова на лоне сверкающей воды.

Он прислушивался к шуму волн, набегавших на песчаный берег. Вдали тихо звенели колокольчики, привязанные к сетям, заброшенным на ночь рыбаками. Всё спало.

Он думал. Мысли его витали в новом, очарованном мире, и центром этого мира была она — красавица с огненными глазами…

Где вы, нежные голубые глаза северной девушки? Вы так часто, с такой глубокой любовью останавливались на нём и никогда не волновали его, не пробуждали в нём страсти. Ты спишь, бедная милая девушка, и видишь его во сне… Родные липы, под которыми вы гуляли рука об руку, заглядывают к тебе в окно из старого, запущенного сада, где цветут первые ландыши.

Спи спокойно, пока он не спит под кровом южной ночи и видит свой сон наяву!..

IX[править]

Солнце было высоко, когда он проснулся.

Сон не успокоил и не охладил его. Сердце его переродилось и узнало жгучую тоску страсти. Все его помыслы и желания сосредоточились на таинственной красавице. Ему казалось, что он умрёт, если не увидит её снова.

Он вернулся на свой любимый остров при ярком свете полуденного солнца. Сады изнывали от зноя; безмолвнее, чем когда-либо, казался дворец.

Старый, глухой садовник ничего не понял из его взволнованных расспросов.

Во дворце никто не жил. Кто мог там жить? В конце мая уже начинается «мёртвый сезон»; графское семейство теперь не приедет раньше сентября.

Он в нерешительности стоял на пристани.

В саду захрустел песок под лёгкими шагами.

Он вздрогнул. Неужели?..

Из аллеи вышел красивый молодой человек, обыкновенного итальянского типа. У него было одно из тех лиц, которые всегда нравятся женщинам севера.

Он не спеша спустился к пристани и фамильярно осмотрел иностранца, не подозревая, как антипатична показалась ему вся его фигура, живописная, несмотря на костюм денди.

Садовник привычным жестом приподнял края своей соломенной шляпы; итальянец улыбнулся ему и прыгнул в ожидавшую лодку. Она отчалила.

— Может быть, синьор спрашивал про этого?

Старик кивнул вслед удалявшейся лодке.

— Этого? Да разве это не был посетитель, осматривавший сады?

— Нет, какой посетитель! Это так себе, никто особенный — художник, из приятелей молодого графа. Он вчера приехал. Как же, как же, — синьор Риккардо. Верно про него и спрашивал синьор?

— Нет, совсем не про него. Синьор желал знать, кто была дама.

— Дама? Какая дама? — садовник посмотрел на него с недоумением и пошёл прочь.

Где же она? Когда же увидит он её?

X[править]

Время шло; остров молчал как немой. Сады цвели и благоухали, но ароматы их душили влюблённого. Тоска разгоралась в его сердце. Он ждал, и ждал напрасно.

Однажды ночью, когда за ним уже затворилась калитка сада, когда лодка уже готова была отчалить от острова — до него донеслись ещё раз звуки знакомой гитары и чудного, могучего голоса. Но он пел задумчиво и печально; он умолял об отдыхе в тёмной могиле, где успокоилось бы отверженное сердце. Грустно звучала песнь за стеною высоких деревьев, за высокой железной решёткой; а калитка была заперта изнутри!

Он прислушивался с тоской и унынием, и до зари в его ушах раздавались печальные слова:

In questa tomba oscura
Lascia mi riposar…
[5][6]

XI[править]

Утром он встретил синьора Риккардо на пароходной пристани местечка Стреза. Итальянец хлопотал среди небольшой группы рабочих. Они жестикулировали, волновались и, наконец, направились к большой лодке с тяжёлым ящиком, окрашенным чёрной краской. Ящик поместили в лодке; художник вошёл в неё вместе с рабочими; лодка отчалила и поплыла к Борромейским островам.

Было жарко и душно. К вечеру разразилась гроза, и небо покрылось облаками. Озеро заволновалось и приняло стальной оттенок. Но как только замолкли последние раскаты грома, лодка унесла его на остров Мадре.

Вечер быстро наступал. При облачном небе быстрее сгущались сумерки. Он прошёл прямо к дворцу и нашёл стеклянную дверь входа открытой.

Машинально он переступил через порог и уже собирался подняться по лестнице, когда странный звук долетел до него сверху. Он прислушался. То были мерные, частые удары молотка: так стучат гробовщики, заколачивая гробовую крышку. Затем послышались глухие голоса, шаги — они приблизились и стали спускаться по лестнице.

Он едва успел стать за высокие перила и прижаться к стене. Четверо рабочих несли продолговатый чёрный ящик, напоминавший большой гроб. С ними шёл синьор Риккардо, не спускавший внимательных глаз с ящика, который он поддерживал одною рукою. Они удалились по направлению к пристани.

Он вышел из своей засады, взбежал по лестнице и устремился в глубину длинной анфилады, по которой уже проходил однажды. Он достиг знакомой двери — она была полуотворена. Он вошёл.

Хрустальная фигура по прежнему сторожила вход; но свечи не горели над её головой, статуи и драгоценные вазы теснились во мраке и безмолвии. В зале было совершенно темно — ни признака окна; он не мог даже найти ниши, из которой красавица на него смотрела.

Он сделал несколько шагов; под его ногой что-то слабо зазвенело. Это была гитара.

Прорвавшись сквозь облако, яркий одинокий луч месяца заглянул в дверь, скользнул по мозаичному полу и задел хрустальную фигуру. Холодно блеснули её стеклянные глаза.

И вдруг ему вспомнились печальная песнь, глухой стук молотка и мрачный чёрный гроб… Страх объял его среди этого мёртвого уединения.

Он поспешил на свежий воздух, на лоно ласковых садов, туда, где тихо плескалась вода…

Небо очистилось и засияло серебряными огнями.

Чёрная туча омрачила его душу.

XII[править]

Синьор Риккардо исчез, и с ним исчезли все признаки жизни на острове Мадре.

Нимфы и горлицы, розы и фавны царили в пустынных садах.

Зачем приезжал этот Риккардо? Отчего никогда не было слышно чудного голоса после его исчезновения, и отчего он так печально звучал в последний раз? Какое отношение красавица имела к художнику? Очевидно, он увёз её… А этот чёрный гроб? Что было в нём? Боже!.. Итальянец должен знать, где прекрасная певица? Тут скрывается какая-то тайна, а синьор Риккардо не чужд этой тайне.

Он решился отыскать синьора Риккардо.

Ему сказали, что художник уехал в Венецию.

Он отправился вслед за ним.

XIII[править]

Была тёплая лунная ночь. Венеция пробудилась от тяжёлой дремоты под знойным солнцем; её ночная жизнь закипела.

Он стоял на площади св. Марка.

Освещённая луною сверху и газом с боков, вымощенная мраморными плитами, обставленная колоннадами прокураторий, — великолепная площадь казалась громадным бальным залом. Всё довершало эту иллюзию.

Сквозь зеркальные стёкла кафе лились потоки газового света; посреди площади гремел военный оркестр. Пёстрая, нарядная толпа двигалась сплошной массой от королевского дворца к собору св. Марка, от старых Прокураторий к Палаццо дожей. Изящные, щёголеватые венецианцы, красавицы-венецианки в чёрных кружевных мантильях, бедуины в белых бурнусах, турки и нубийцы в белых и зелёных чалмах, рыбаки в красных колпаках, офицеры в блестящих мундирах теснились на площади и сидели весёлыми группами за столиками перед кафе. Кокетливые фиорайи[7] с корзинками цветов, продавцы газет и карамелей сновали всюду.

Всё пело, смеялось и радовалось жизни.

Он стоял одинокий и печальный среди радостной толпы. Ему страстно хотелось уединения и тишины.

Он прошёл сквозь весёлую толпу, взял гондолу у Пьяцетты и приказал вести себя на Лидо.

Грациозно покачивая своим стальным гребнем, стройная чёрная гондола взрезала зеркальную воду, позолоченную отражением огней Пьяцетты, и устремилась на простор, в тихие лагуны. За колокольней Сан-Джорджо Маджоре сиял круглый диск луны.

Скоро Венеция осталась позади со своими огнями. Гондола неслась по лагуне, осеребрённой луной, мимо чёрных свай, одиноко выступавших из воды. На одной из них приютилась остроконечная часовенка Мадонны, и красный огонь лампадки мерцал у подножия статуи св. Девы, державшей на руках Младенца Христа. Отражение дрожало в море.

Он лежал на чёрных подушках и смотрел на звёздное небо. Лёгкий, тёплый ветер ласкал его разгорячённую голову. Он смотрел на горизонт, туда, где сияла яркая, крупная звезда Венеры…

Ave, maris stella![2]

Он вздохнул и глубоко задумался.

Гондольеры точно замерли на своих местах. Вёсла с тихим плеском погружались в воду; гондола скользила плавно и беззвучно.

Лунный свет целовал море. Лучи рассыпались по водяной поверхности, сверкали дрожащими искрами, протягивались серебряными струнами…

Они ожили, они зазвенели тихими аккордами… В тишине поднялся чудный молодой голос и разбудил сонные лагуны величавым возгласом: «Ave, maris stella!»[2]

XIV[править]

Навстречу быстро приближалась другая гондола; из неё доносилось пение… Она приблизилась, поравнялась — один взгляд, и он чуть не вскрикнул: он узнал синьора Риккардо, сидевшего у ног молодой женщины. В его руках была гитара. Он пел.

Луна ярко освещала его лицо, сиявшее задумчивым вдохновением, и обливала белым светом нежный профиль его спутницы и золото её волос под чёрным кружевом мантильи.

Молитва к путеводной звезде торжественно уносилась в вышину, туда, где сияли её светлые лучи.

Он пел! Синьор Риккардо!

Как мог он принять этот голос за голос женщины!?

Но она? Где скрывалась она?..

Один синьор Риккардо мог знать, где она. Он решился следовать за ним.

Всю ночь, до рассвета, они провели в лагунах. Солнце вставало за Лидо, когда они вернулись в Венецию и через Джудекку, по целому лабиринту узких каналов, проникли в сердце старого города. Здесь остановилась гондола, у подножия почерневшего палаццо. Художник и его спутница поднялись вверх по мраморным ступеням, поросшим мхом, и скрылись под портиком монументальной двери, которая затворилась за ними.

Он остался один перед безмолвным дворцом, освещённым первыми лучами солнца, и решился ждать в гондоле, когда разгорится день.

XV[править]

Движение воды, колыхавшей гондолу, укачало его как ребёнка в колыбели. Он заснул тяжёлым сном и спал долго. Зной южного утра разбудил его.

Сурово глянуло на него своим мрачным фасадом мраморное палаццо. Он позвонил.

Молоденькая привратница в деревянных сандалиях, с веером в руке, отворила ему. Он спросил, можно ли видеть художника. Она отвечала утвердительно и пошла вперёд, указывая дорогу. Они прошли квадратный двор, мощённый плитами, вошли в сени и поднялись на второй этаж по широкой лестнице с истёртыми скульптурными украшениями. Девушка отворила дверь и посторонилась. Через этот зал дверь направо. Там студия синьора Риккардо. Она присела и удалилась.

Он пошёл по указанному направлению к двери направо. Около этой двери, прислонённый к стене, стоял большой чёрный ящик. Дверь была отворена.

Он вошёл в большую комнату, беспорядочно заставленную разнообразными предметами искусства, освещённую ослепительным оранжевым светом южного солнца. Он вошёл, он отступил назад и остолбенел.

Прямо против входа, выделяясь белоснежной одеждой на тёмном фоне, стояла красавица под навесом золотой драпировки. Её страстное, южное лицо пылало пламенным румянцем; её чёрные как ночь, тяжёлые волосы увенчивались красными цветами, её пронзительно живые, огненные глаза смотрели прямо на него. Её уста улыбались…

Беспощадное, правдивое солнце — враг сновидений, разрушитель призраков, освещало её…

Это была картина.

Примечания[править]

  1. итал.
  2. а б в лат. Аvе, maris stellaРадуйся, Звезда морей. Прим. ред.
  3. итал.
  4. итал.
  5. «В этой тёмной могиле оставь меня отдыхать»… (Слова романса, положенного на музыку Бетховеном).
  6. Необходим источник цитаты
  7. итал.