Старая быль (Катенин)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Старая быль
автор Павел Александрович Катенин
Дата создания: 1828, опубл.: 1829[1]. Источник: http://decemb.hobby.ru/index.shtml?litera/poezia/katenin
 Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные


Старая быль


Наш славный Владимир, наш солнышко-князь,
      Победой в Херсоне венчанный,
С добычею в Киев родной возвратясь,
      По буре покоился бранной;
Мир с греками сладил и брачную связь
      С их юной царевною Анной.

Нескудное вено прияла сестра
      От щедрого Августа-брата;
Премного он звонкого дал ей сребра,
      Немало и яркого злата.
Все хвалят княгиню: красна и добра,
      Разумна, знатна и богата.

И подлинно Русь не видала такой:
      Как пчел по весеннему лугу
За маткой летает бесчисленный рой,
      Так дочери царской в услугу
И евнухи кучей, и жены толпой
      Теснятся, ревнуя друг другу.

Всем хитрым искусствам учились они,
      Что любит княгиня младая:
Поют, словно птицы в дубравной тени,
      И пляшут, на лютнях играя.
В дому новобрачных — веселые дни,
      Подобие светлого рая.

Казны не жалеет супруг молодой,
      Владимир-князь, сокол наш ясный;
Сегодня был праздник, а завтра другой,
      Всё в почеть для гостьи прекрасной.
То тешит воинской варягов игрой,
      Забавной и вместе ужасной;

То в рощах дремучих, при звуке рогов,
      С ней ездит для ловли звериной;
То в лодке весельной: под песни гребцов,
      Над быстрой днепровской пучиной
Катает, любуясь обильем брегов
      И стольного града картиной.

«Да будет же праздник, всем прежним венец,-
      Князь вымолвил слово златое,—
Высокие песни — отрада сердец,
      Наитие неба благое;
Огнем разогреет всю душу певец,
      И жизни прибавится вдвое.

Я выеду завтра с княгиней моей
      За стены в широкое поле,
Где радостней слушать и петь веселей
      Под небом открытым, на воле;
Туда же зову я всех добрых людей:
      Тем лучше, чем будет их боле.

Довольно я добыл богатств на войне,
      Стяжал от отца и от деда;
Добра не жалейте на завтрашнем дне,
      И браги припасите и меда,
Чтоб сыты и пьяны все были вполне,
      А с тощими что и беседа!

Пусть вещие придут и станут на суд,
      И спорят: чье лучшее пенье?
Достойно и щедро воздам им за труд.
      Второму певцу награжденье:
Цимискиев дар Святославу — сосуд,
      Трапезы моей украшенье.

Но первый получит не то от меня,
      В бою победитель счастливый,—
Персидского дам ему под верх коня:
      Весь белый он с черною гривой;
Копытом из камня бьет искры огня
      И носится вихрем над нивой.

Конь будет украшен черкасским седлом
      И шелковой цветной уздою;
Еще дам оружье: и щит, и шелом,
      Кольчугу, внизу с бахромою
И меч из булата с дамасским клеймом
      И хитрой насечкой златою.

Ступайте ж, снесите ко всем по домам
      От князя приветное слово;
А зов мой и к старым и к новым певцам,
      Ведь старое было же ново.
И завтра, чтоб, в поле как выеду сам,
      Всё к празднеству было готово».

Вот утро настало и солнце взошло,
      Открылись затворы градские;
Несметное валит народа число:
      И малые тут и большие,
Все в певчее поле; всех душу зажгло,
      Чтоб русских не сбили чужие.

Вот выехал князь со княгиней своей,
      В венце и со скиптром в деснице;
Везет их четверка прекрасных коней
      Роскошно в златой колеснице,
И громкий понесся клик добрых людей
      Навстречу им с поля к столице:

«Да здравствует князь со княгиней! ура!
      Господь осени их святыней!
Ущедри он дом их обильем сребра
      И всякой земной благостыней!
На многая лета для русских добра
      Да здравствуют князь со княгиней!»

Князь ласковый отдал народу поклон
      И сел, словно пастырь у стада;
И к бою певцов стал выкликивать он:
      «Боянам и честь и награда!»
И вышло их двое с двух разных сторон —
      Наш русский да грек из Царьграда.

Наш среднего роста и средних годов,
      И красен был в юные годы,
Но младость — не радость средь бранных трудов.
      Цевницу носил он в походы
И пел у огней для друзей-молодцов
      Про старые веки и роды.

Высок и прелестен, как девица, грек.
      Красавца в младенстве скопили;
Он плакал сначала: как слеп человек!
      Ему же добро сотворили:
Спокойный, богатый устроили век
      И милостью царской почтили.

И первому, гостю, наш ласковый князь
      Знак подал; и с певчих дружиной
Княгине и князю до ног поклонясь,
      Пред самой собранья срединой
Он сел; все замолкли, друг к другу теснясь,
      И голос запел соловьиный:

«Когда б воспеть хотела ты,
Моя возлюбленная лира,
Блистающие с высоты
Светила горнего эфира,—
Средь дня в пустых бы небесах
Луны и звезд ты не искала,
Но, жизнь пия в его лучах,
Одно бы солнце воспевала.
Когда же долгом чтишь святым
Воспеть величие земное,
Прославь хоть голосом простым
Царей величие святое.
А ты, великий русский князь,
Прости, что смею пред тобою,
Отчизны славою гордясь,
Другого возносить хвалою;
Мы знаем: твой страшится слух
Тобой заслуженныя чести,
И ты для слов похвальных глух,
Один их чтя словами лести.
Дозволь же мне возвысить глас
На прославление владыки,
Щедроты льющего на нас
И на несчетные языки.
Ты делишь блеск его венца,
Причтен ты к роду Константина;
А славу кто поет отца,
Равно поет и славу сына.
Велик предмет, а глас мой слаб;
Страшусь... нет, бросим страх напрасный:
Почерпнет силу верный раб
В глазах владычицы прекрасной.

Кого же воспоет певец,
Кого, как не царей державных,
Непобедимых, православных,
Носящих скипетр и венец?
Они приняли власть от бога,
И божий образ виден в них.
Внутри священного чертога,
Слит из металлов дорогих,
Ступеньми многими украшен,
Высок, неколебим и страшен,
Поставлен Августов престол.
С него, о царь-самодержитель,
С покорством слышат твой глагол
И полководец-победитель,
И чуждыя страны посол.
У ног твоих, из звонкой меди,
Твою являющие власть,
Два льва, как алчущие снеди,
Лежат, разинув страшну пасть.
Чудесная искусства сила
Безжизненных одушевила;
И если кто в пяти шагах
От неприступного престола
Ногою смел коснуться пола,—
Они встают ему на страх,
Очами гневными вращают,
Рычат и казнью угрожают;
И зрит в душе смущенный раб,
Сколь пред царем он мал и слаб.

Но милосердие царево
Изображающий символ,
Неувядающее древо.
Склоняет ветви на престол;
Не рода древ обыкновенных,
Земными соками взращенных,
Одетых грубою корой,
Блестящих временной красой,
Чей лист зеленый, цвет душистый
На краткий миг прельщают взор,
Доколь с главы многоветвистой
Зимы рука сорвет убор.
Ввек древо царское одето
Бессмертным цветом и плодом:
Ему весь год — весна и лето.
Белейшим снега серебром
Красуясь, стебль его высоко
Возносится и, над челом
Помазанника вдруг широко
Раскинувшись, пленяет око
И равенством ветвей прямых,
И блеском листьев золотых.
На сучьях сребряных древесных
Витает стадо птиц прелестных —
Зеленых, алых, голубых
И всех цветов, очам известных,
Из камней и драгих и честных.
О диво! творческий резец
Умел создать их для забавы,
Великолепия и славы
Царя народов и сердец.

О, если бы сии пернаты
Свой жребий чувствовать могли,
Они б воспели: «Мы стократы
Счастливей прочих на земли.
К трудам их создала природа:
Что в том, что крылья их легки?
Что значит мнимая свобода,
Когда есть стрелы и силки?
Они живут в лесах и в поле,
Должны терпеть и зной, и хлад;
А мы в блаженнейшей неволе
Вкушаем множество отрад».
За что ты, небо! к ним сурово
И счастье чувствовать претишь?
Что рек я? Царь! ты скажешь слово
И мертвых жизнию даришь.
Невидимым прикосновеньем
Всеавгустейшего перста
Ты наполняешь сладким пеньем
Их вдруг отверстые уста;
И львы, рыкавшие дотоле,
Внезапно усмиряют гнев
И, кроткой покоряясь воле,
Смыкают свой несытый зев.
И подходящий в изумленьи
В царе зреть мыслит божество,
Держащее в повиновеньи
Самих бездушных вещество;
Душой, объятой страхом прежде,
Преходит к сладостной надежде,
Внимая гласу райских птиц,
И к Августа стопам священным,
В сидонский пурпур обувенным,
Главою припадает ниц».

Он кончил. Владимир в ладони плеснул.
      За князем стоял воевода;
Он платом народу поспешно махнул —
      И плеск раздался из народа:
Стучат и кричат, подымается гул
      С земли до небесного свода.

Безмолвен и в землю потупивши взор
      Наш русский певец оставался;
Он думал: что делать? идти ли на спор!
      И даже бы, чай, отказался;
Но, к счастию, начал сам князь разговор,
      Как будто во всем догадался:

«Я вижу, земляк, ты бы легче с мечом,
      Чем с гуслями, вышел на грека;
Хоть песней и много в помине твоем,
      Такой ты не вспомнишь от века.
Совет мой: признайся, что первенство в нем;
      Признанье честит человека.

Награду, хоть, правда, не с ним наравне,
      Но всё же получишь на славу;
За светлым Дунаем в Болгарской стране
      Ты верой служил Святославу;
И кубок, добытый им в грозной войне,
      Тебе назначаю по праву».

— «Дай бог тебе здравия, князь ты наш свет,
      И с лепой княгиней твоею!
Премудр и премилостив твой мне совет
      И с думой согласен моею:
Ни с эллином спорить охоты мне нет,
      Ни петь я, как он, не умею.

Певал я о витязях смелых в боях —
      Давно их зарыли в могилы;
Певал о любови и радостных днях —
      Теперь не разбудишь Всемилы;
А петь о великих царях и князьях
      Ума не достает, ни силы».

— «Творите ж,— князь молвил,— подарков раздел».
      Тут русский взял кубок почтенный,
А грек на коня богатырского сел;
      Доспех же тяжелый, военный,
Домой он отнесть и поставить велел
      Опасно в кивот позлащенный.

И радостный к Киеву двинулся ход:
      Владимир с супругой младою,
И много старейшин, бояр, воевод,
      И эллин, блестящий красою,
И сзади весь русский крещеный народ
      Усердной и шумной толпою.

Но несколько верных старинных друзей
      Звал русский на хлеб-соль простую;
И княжеский кубок к веселью гостей
      С вином обнесли вкруговую,
И выпили в память их юности дней,
      И Храброго в память честную.


1828


Примечания

  1. Впервые (?) — в альманахе «Северные цветы на 1829 год», СПб., 1828, с. 33—45.

Ссылки