Танкер «Дербент» (Крымов)/Стахановский рейс

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Танкер «Дербент»
автор Юрий Крымов (1908—1941)
Опубл.: 1938. Источник: Крымов Ю. Танкер «Дербент». — Кемерово: Кн. изд-во, 1983.

СТАХАНОВСКИЙ РЕЙС
I

В красном уголке «Дербента» шли политзанятия. Здесь собралась свободная от вахты машинная команда, электрики и матросы. Пришел и Касацкий. Он сидел в стороне, не двигаясь, с сосредоточенным и строгим лицом. Команда расположилась вокруг длинного стола, в конце которого сидел Бредис.

Басов задержался в машинном отделении. Когда он вошел, в каюте было тихо, измятый газетный лист переходил из рук в руки. Басов успел заметить крупную фотографию на первой странице — широкополую шахтерскую шляпу, удлиненный овал лица...

— Мы старую газету читаем сегодня, — обернулся к нему помполит. — Пропустили из-за моей болезни, — прибавил он виновато.

— Тысяча двести процентов нормы! — сказал Володя Макаров. — Вот здорово!

— Да как он это сделал? Я не понял, — обиженно прогудел Гусейн. — Что он, богатырь, что ли?

— По картинке что-то непохоже.

— Ты, пожалуй, покрепче будешь.

— Читай, Володя.

Басов стоял у стены, привычно приглядываясь к лицам присутствующих. Это не мешало, а скорее даже помогало понимать чтение.

— «...Тридцатого августа бригада Алексея Стаханова, организационно перестроившись, дала сто пятьдесят две тонны на отбойный молоток в смену...»

Старая газета. Басов уже читал ее. Моторист Газарьян слушает с открытым ртом. На лице его удивление с тем оттенком таинственности, какой бывает на лицах детей, слушающих сказку. Для него это — чудо, случившееся где-то за горами, за долами. А вот Котельников, поглядывая на товарищей, сосредоточенно грызет ногти. Он читал уже о Стаханове и теперь наслаждается эффектом, который производит это замечательное дело на других. Дальше хмурится Гусейн, над бровью упруго трепещет жилка, морщит коричневую кожу лба. Он, конечно, уже думает о том, нельзя ли «организационно перестроиться», и на «Дербенте».

...Матрос Хрулев оглядывает потолок сонными глазами. Под потолком серые вихры табачного дыма, облупленная краска, лампочка в пыльной сетке. Вероятно, Хрулев думает о чем-то своем — о том, что рейс только начался, стоянка будет не скоро, а ему сейчас предстоит вахта, собачья вахта, ночная.

...Отдельно от всех помощник Касацкий. Он слушает внимательно, и хотя и не смотрит по сторонам, но наблюдает за всеми. Разве поймешь Касацкого?

Короткую историю забойщика Стаханова Басов знает наизусть. Техническая учеба на шахте «Ирмино» вперемежку с авралами, попытки организовать и по-своему расставить бригаду. Пристальное внимание к процессам труда, где на счету каждое движение, каждая секунда. Вероятно, нелегко это давалось. Басов вспоминает инженера Неймана и токаря Эйбата, учебник Немировского и регулировку дизелей. И на пути Алексея Стаханова стояли отсталые инженеры и обюрократившиеся администраторы. Может быть, и его сбивали цитатами из книг.

...Алексею Стаханову пришлось вынести большую и трудную борьбу с некоторыми чинами администрации, которые упорно цеплялись за устаревшие технические нормы.

Так оно и было.. Огрызались напуганные администраторы, смеялись мастера: «Молодо-зелено». Вытаскивались на свет старые книги и... нормы. Семь тонн угля в смену — это предел. Чего он хочет, этот беспокойный человек со своей бригадой? Хорошо бы отделаться от него под благовидным предлогом.

«Не вышло», — думает Басов взволнованно, и ему кажется, что, когда он вынужден был уйти с завода, смутное предчувствие победы мешало ему предаться отчаянию.

Бредис аккуратно сложил газеты.

— Стахановское движение, — говорит он медленно, — это, в первую очередь, движение за использование техники до дна. Это движение началось снизу — администрация тут ни при чем. Стахановцы — это рабочие, овладевшие техникой, накопившие достаточно знаний, чтобы двигать производство вперед. Таких рабочих капиталистам не видать: понятно, такие рабочие есть только у нас.

Степан Котельников, склонив набок умное, немного обезьянье лицо, говорит:

— Стахановцев немного у нас, но уже есть люди, овладевшие техникой. Если они сумеют организовать работу по-стахановски, в стране всего будет вдоволь и не надо будет считать крохи. Каждый стахановец производит продукта гораздо больше, чем может употребить для себя. Значит, другие рабочие, которые не перестроились еще, живут отчасти за счет стахановцев. А какой же честный рабочий позволит себе жить за счет другого рабочего? Вот и выходит, что все должны работать по-стахановски, по мере своих способностей, конечно.

— Вер-р-но, — сказал Володя, — так получается.

Касацкий поднялся и подошел к столу, улыбаясь и блестя красивыми глазами.

— Товарищ Котельников сказал замечательно верно, — обратился он к помполиту. — Стахановское движение только начинается, но уже несет в себе массовое начало и, несомненно, охватит всю страну. Молодец Котельников!

— Растут ребятки, соображают, — заметил Бредис добродушно, — политэкономию недаром читали.

Занятия кончились. В красном уголке несколько человек сгруппировались вокруг радиста, который рисовал что-то быстрыми, размашистыми штрихами. На бумаге появилась длинная цепь вагонеток и маленькая фигурка в широкополой шляпе. Как всегда, рисунок появился удивительно быстро, словно мультипликация на экране. И тут же из-под руки Володи выскочили крошечные баржи и над ними появилась цифра 25 000. Корпус корабля, намеченный несколькими штрихами, выдвинулся за край листа, и под его волнорезом закудрявились водяные буруны.

II

Во время обеда вахтенный матрос Карпушин появился в дверях столовой.

— «Агамали» идет, — возвестил он взволнованно. — Эх, и красиво идет, товарищи!

Несколько человек побросали ложки и вилки. Другие заторопились, обжигаясь горячим борщом.

На проходном мостике и на спардеке «Дербента» собралась вся свободная от вахты команда. Оттого, что суда шли навстречу друг другу и расстояние между ними быстро таяло, казалось, что «Агамали» движется со скоростью канонерской лодки. Штурман Алявдин присоединился к матросам, наблюдавшим с мостика за приближением теплохода. Он старался придать себе небрежный, скучающий вид, но глаза его беспокойно блестели.

— Вы бы связались с ними, Володя, — сказал он радисту. — Интересно узнать, какая у них скорость.

— Удобно ли? — усомнился Володя.

— Отчего же нет, ведь мы соревнуемся с ними.

Суда поравнялись, и наблюдающим с мостика открылась палуба «Агамали» и спардек, вдоль перил которого неподвижно стояли люди. Неожиданно флаг на корме теплохода дрогнул и скользнул вниз по флагштоку. Толпа на мостике одобрительно загудела.

— Ишь приспустили, — торжествовал Карпушин, — за людей нас считать стали! Надо ответить.

Он посмотрел на Алявдина, и тот кивнул. Карпушин побежал на корму.

С теплохода замахали фуражками, он уже удалялся, заволакиваясь серым дымом. Володя вышел из рубки и подошел к Алявдину.

— Двенадцать узлов, — сказал он разочарованно, — это их прежняя скорость под грузом. Я думал, они достигли чего-нибудь за это время. Оказывается, они успокоились!

— Вчера мы делали двенадцать с половиной, — заметил Алявдин озабоченно, — теперь же порожнем мы идем со скоростью тринадцать узлов. Честное слово, похоже, что мы поведем навигацию!

— Еще неизвестно. Нужно использовать скрытые возможности.

— Какие возможности?

Володя снисходительно поиграл пояском.

— Не были на политзанятиях? Жаль! Мы говорили о стахановцах. Скрытые возможности — это то, что может дать механизм, если он попадет в умелые руки. Возьмем к примеру двигатели «Дербента». После выпуска с завода они давали сто оборотов, и цилиндры были загружены неравномерно. После регулировки силами команды они дают сто двенадцать оборотов, и теперь только пятый цилиндр слева немного не догружен. Басов говорит, что двигатель еще не использован до конца и мощность можно повысить. Это и есть скрытая возможность. Басов говорит...

— Не трещите так! Послушайте, Володя...

— Ну?

— Я сам кое-что читал о Стаханове, и мне бы хотелось поговорить с Александром Ивановичем об одном деле.

— Так что ж! Взяли бы да поговорили.

— Он не сердится на меня за то, что я возражал против двадцати пяти тысяч сверх плана? Как вы думаете?

— Пустяки. Он не гордый.

— Послушайте, Володя, — штурман заметно волновался, но изо всех сил старался держаться небрежно, — вот вы там что-то делаете, стараетесь наладить дело, и кое-чего вы уже добились. Но в навигации вы ничего не смыслите, а в самом кораблевождении тоже есть скрытые возможности. В частности, у меня явилась неплохая идея... Дело в том, — продолжал Алявдин, — что на пути к Астраханскому рейду мы минуем остров Жилой, оставляя его слева. При этом мы даем большого крюку, потому что прямая трасса лежит по ту сторону острова. Но там мелко и при осадке в двадцать футов никак не пройти. Однако, когда мы идем обратно без груза, осадка у нас всего шесть футов, если погода тихая и в трюмах нет балласта. И все-таки мы идем по внешней стороне и делаем крюк, теряем на это минут сорок, не меньше.

— А какая глубина в проливе?

— Семь футов минимум. Вполне можно пройти, если идти порожнем и без балласта. Экономия во времени — сорок минут. Вот вам скрытая возможность, — закончил штурман торжествующе.

— Почему же никто там не ходит? — удивился Володя. — Ведь это так просто.

— Уж не знаю почему... Боятся. Я хочу поговорить с Басовым, и, если он согласится, мы сумеем уговорить капитана.

Алявдин угостил Володю папиросой и побежал изучать карту. Володе предложение нравилось, хотя он и старался казаться равнодушным. Он был озадачен и даже досадовал немного. Было бы понятней, если бы предложение исходило от Басова, от помполита или от кого-нибудь из мотористов. Володя недолюбливал Алявдина, и все, что он знал о нем, казалось враждебным тому коллективу, который сколотился благодаря соревнованию. Алявдин держался особняком и был как-то пошло развязен. Но сэкономить почти час времени простым изменением трассы! Володе не терпелось сообщить об этом комсомольцам.

Вечером команда слушала в красном уголке радио. Там был Котельников, были и Проценко и Гусейн. Они выслушали Володю без всякого оживления — видимо, они разделяли его неприязнь ко второму помощнику.

— Когда мы начинали, он руки в карманах держал, — сказал Гусейн раздраженно, — а теперь, когда без него пошло, лезет в драку засучив рукава. Ему только бы фасон давить, а для нас это дело чести. Ну его к черту!

— Однако предложение дельное, — заметил Котельников вяло.

— Ну и пусть дельное, без него додумались бы...

— Вин на патефоне грае, це его дило, — усмехнулся Проценко, — а у нас робыть треба. Ну его к бису!

Басов вошел и подсел к компании. Перед тем он, одолев бессонницу, поспал несколько часов и был не то чтобы весел, но как-то особенно ровно спокоен, прислушивался к далекой музыке, звучавшей из радиорупора, и, стараясь уловить мотив, подсвистывал.

— Эх, Володя, радист ты мой великолепный! Гармони нет у нас игрануть бы.

Володя в ответ на шутку улыбнулся, но тут же таинственно забубнил, снизив голос, стал рассказывать о предложении Алявдина. Комсомольцы поглядывали на механика, который с удовольствием затягивался папиросой и легко, без напряжения, слушал.

— Алявдин предлагает идти проливом? — сказал наконец Басов. — Это что-то сомнительное, Мне кажется, там не будет восьми футов.

— Я же говорю, что это чушь какая-то, — облегченно подхватил Володя. Ему было приятно, что теперь все объяснилось и предложение Алявдина, которого он считал враждебным судовому коллективу, оказалось неудачной выдумкой. — Просто он трепло!

— Хотел порисоваться, да не вышло, — заметил Гусейн. — Послать бы его подальше...

— Кого это? — спросил Басов.

— Штурмана. Пускай не лезет!

— Вы с ума сошли! — удивился Басов. — Человек дело предлагает, а вы рычите! Обязательно надо обсудить.

Комсомольцы молчали. Володя завертелся на месте, растерянно оглядываясь.

— Да ведь ты же сам сказал.

— Просто я незнаком с навигацией. Алявдин — штурман, ему виднее. Посоветуемся с капитаном, рассмотрим трассу, подумаем. Да что вам так не понравилось, я в толк не возьму? — Он посмотрел кругом с прежним добродушием, но увидел недовольные лица и вдруг как бы осекся, перестал улыбаться, и глаза его затвердели.

— У тебя чутья нету, — пробормотал Гусейн сердито. — Не видишь разве, что это за птица? Он посмеивался над нами, когда мы брались за дело, говорил, что двадцать пять тысяч сверх плана — это бред. А теперь он собирается нашуметь и выскочить вперед своей фигурой. Мелкий он тип, по-моему...

— Э-э, все это какие-то дрязги, — морщась сказал Барсов. — Здесь все свои, и я не хуже вас знаю Алявдина. Но он — штурман, и, пока он на судне, никто не вправе мешать ему принять участие в работе коллектива. Когда он будет пакостить, мы скрутим его или вышвырнем вон! Сейчас он хочет помочь нам, и оттолкнуть его — значит навредить себе.

— Неладно, ребята, — заметил Котельников хмуро. — Опять мы начинаем замыкаться, создаем какую-то группу благонравных. Мы же толковали об этом, Володя. Ты сам говорил, что мы мало работаем с людьми. Зачем повторять ошибки?

— Уж очень он мне не по душе! Чужой какой-то...

— А по-моему — или гнать его с танкера, или привлечь и использовать. Чужих быть не должно. Так всегда бывает, — продолжал Басов мягче. — Сначала вы работаете одни — вам мешают, посмеиваются и всячески доказывают, что вы затеяли вздор. Если вы на правильном пути и настойчиво добиваетесь цели, с вами соглашаются постепенно и хотят помочь. Половина дела — привлечь людей на свою сторону. Главная половина, пожалуй... Да вы поговорите с помполитом. Я ведь плохо говорю, какой я пропагандист! — оборвал он себя с улыбкой.

— Ладно, о чем разговор, — проворчал Гусейн скрепя сердце. — Если поможет, спасибо скажем. Так, что ли, Володька?

— Правильно...

...Перед последней вахтой Басов поднялся на штурманский мостик, чтобы рассмотреть трассу по карте.

Море было спокойное. Широкие гладкие валы несли на своих гребнях расплывчатые отражения звезд. Перила мостика были теплые, чуть влажные от росы и слегка дрожали. Если бы не эта слабая внутренняя дрожь судна, казалось бы, что оно стоит неподвижно, а море течет, как река, в ту сторону, куда дует ветер и катятся волны.

Басов напевал вполголоса и смотрел вниз. На спардеке возле шлюпки белело женское платье. До него долетел смех и притворно сердитый голос:

— Не бал-у-й...

«С кем это она?» — подумал Басов, вспоминая смеющееся розовое лицо горничной Веры, ее маленький носик и светлые брови на детском фарфоровом лбу. Весной из-за нее ссорились матросы и о ней ходили сплетни среди команды, пока помполит Бредис не пристыдил ребят на собрании. Она была одинаково приветлива со всеми, но ни с кем не останавливалась подолгу на палубе.

«Вот и Вера нашла кого-то, — подумал Басов с внезапной болью, — вероятно, полюбила крепко. Что ж, это понятно. Ведь даже уроды — и только я... — он оборвал свою мысль. — Ну и хорошо, что вокруг такая ночь, и они стоят там обнявшись, и их никто не видит. И у меня это было, но, как видно, было ненастоящее, потому что все кончилось так просто, словно оборвалось. И о чем жалеть?»

Он подошел к рубке и старался занять свои мысли новой трассой, предложением Алявдина, но с отчетливостью бреда увидел Мусины голые руки, даже ощутил их тяжесть на своих плечах, и, как вспышка света, проступило из темноты ее лицо.

«Кажется, я всегда любила тебя, командир...»

Он посмотрел вверх, на черное небо, усыпанное блестящим звездным песком, и скрипнул зубами. Надо было приняться за что-то немедленно. Он прошел по мостику и обогнул рубку. Возле запасного компаса, нагнувшись над циферблатом, стоял матрос Карпушин. Он записывал и был так поглощен этим, что не расслышал шагов.

— Компас изучаете? — спросил Басов, придавая голосу то общительное выражение, которое, он знал, всегда располагало людей к серьезному разговору. — Я сам давно собираюсь заняться навигацией, да все не выберу время... Дело серьезное...

Карпушин вздрогнул и обернулся, растерянно улыбаясь, но, узнав Басова, тотчас успокоился.

— Нет, не изучаю, а слежу за курсом, — сказал он таинственной скороговоркой. — Только тише, пожалуйста. Не надо, чтобы он слышал.

— Кто?

— Вахтенный рулевой.

— Вы следите за курсом?

— Сейчас я вам объясню, — заторопился матрос, — запишу только... Готово. Вот видите, сейчас судно рыскнуло на три градуса. Это он закуривал — рулевой. Я уже исписал четыре страницы. Здесь есть и большие отклонения — в пять градусов и больше. Если проложить на карте путь судна, получится извилистая линия. Я уже второй день слежу за курсом...

— Эти отклонения здорово уменьшают скорость? — спросил Басов заинтересованно.

— Тише, он услышит... Еще бы не уменьшают! Вы увеличили мощность двигателей, но это все без толку, пока рулевые работают грязно. Я заметил это на своей вахте, когда стоял за рулем. А потом на политзанятиях говорили об Алексее Стаханове и о скрытых возможностях. По-моему, прямой курс, без отклонений, это и есть скрытая возможность. Сегодня я отстоял вахту за рулем и добился самых малых отклонений — на полградуса, не больше. Теперь я записываю работу других рулевых и покажу им завтра, как они ведут судно. Стыд какой!

— У вас в порядке ваши записи? — спросил Басов быстро.

— В полном порядке. Я даже записывал время, когда наблюдались отклонения.

— Тогда мы составим график их работы и соберем команду для обсуждения. Это большая скрытая возможность, вы правы.

— Верно? — обрадовался матрос. — Мы их подтянем, Александр Иванович! — Он покосился на компас и развернул записную книжку. — Вот опять рыскнуло. На два с половиной... Смотрите сами!

— Вижу, — усмехнулся Басов. — Я только мешаю вам своими расспросами. Пойду я.

Этот короткий разговор как бы проветрил его сознание и вернул ему то устойчивое равновесие, из которого он был выведен зрелищем чужого счастья.

«Вот и еще одно открытие, — с радостным удивлением думал он о разговоре с матросом, — и такое простое, понятное каждому, кто знает, что прямая линия короче кривой. Об отклонениях от курса знали штурманы, и капитаны, и мотористы. И открытие это делает рулевой у штурвала».

III

На общем собрании команды «Дербента» был утвержден план первого стахановского рейса. Собственно, собрания и не было вовсе. Не было ни президиума, ни докладчика. Люди приходили с вахты, уходили. В красном уголке стало пасмурно от табачного дыма, и помполит Бредис даже не пытался восстановить порядок. Он слегка морщился, когда шум усиливался и голоса сливались в нестройный, взволнованный гул. Он сидел, не оглядываясь и не меняя позы, и, казалось, был погружен в раздумье. Только короткие замечания, которые он бросал изредка, показывали, что он внимательно слушает и легко разбирается во всем этом шуме.

Не обошлось и без столкновений, как всегда. Матрос Карпушин разложил на столе лист бумаги, на котором была проведена карандашом волнистая линия. Красный и неуклюжий от стеснения, Карпушин рассказал о своих наблюдениях у запасного компаса. Вокруг засмеялись и заговорили все разом. Котельников прищурился, отыскивая в толпе рулевых.

— Это, знаете, на что похоже? — начал он серьезно. — Петр да Иван волокут чурбан. Петр надрывается, спину ломает, а Иван пыхтит да щеки надувает. Нехорошо, товарищи рулевые, очень даже некрасиво с вашей стороны.

— Это все враки, товарищи, — раздались угрюмые голоса, — он сам спит у штурвала... У него тоже судно рыскает!..

— Нет, не враки.

— По зубам его смазать за это, — промолвил чей-то осторожный голос.

Гусейн дернул щекой и поднял броском со скамьи свое тяжелое тело.

— Кто это сказал? — рявкнул он, наливаясь кровью. — А ну, покажись!

— Спокойно, ребята, — сказал помполит, не меняя позы. — Где вы находитесь?.. Карпушин говорит дело. Рулевым надо подтянуться и не смазывать достижений команды. Будем контролировать их первое время.

— Правильно, под контроль их!

— Есть... контролировать рулевых.

— Дальше...

Помощник Алявдин развалился на стуле со своим обычным пренебрежительным, скучающим видом, откинув назад голову и щурясь от дыма. Однако он не переставал наблюдать за дверью. Капитан то появлялся, то снова уходил на мостик. Басов задержался в машинном. Алявдин начинал беспокоиться. Неужели о его предложении забыли?

Но вот вернулся капитан, кряхтя уселся рядом с помполитом и утомленно прикрыл глаза. В дверях появился Касацкий, оглядел собрание любопытствующим острым взглядом и улыбнулся, очевидно, каким-то своим мыслям. Последним пришел Басов. Он был очень грязен и выглядел усталым. От налета копоти на веках казалось, что глаза его провалились в орбиты, и это придавало ему мрачный, угрожающий вид. Но он улыбнулся и направился прямо к Алявдину.

— Садитесь, Александр Иванович, места хватит, — заговорил Алявдин, подвигаясь на стуле. — Я боялся, что вы не придете...

Он сбился со своего обычного самоуверенного тона и тотчас же обозлился на себя: «Еще подумает, что я подлизываюсь. Надо быть с ним небрежней и грубей, таким, как он сам. Оттого и авторитет у него...»

Басов сел на край стула и рассеянно забросил руку за спинку.

— Подготовили все к ремонту топливного насоса, — сказал он, глядя в сторону. — Это последнее, что осталось.

Алявдин сделал внимательное лицо, досадуя на себя за то, что не находит ответа, но в то же время ему было приятно, что он сидит с механиком и разговаривает с ним на виду у всех.

— Как насчет новой трассы? — крикнул Басов, обращаясь к помполиту. — Вы там обсудили треугольником, почему же молчите?

Капитан Кутасов беспокойно завозился:

— Да мы, собственно, так и не пришли к выводу. Как будто глубина пролива достаточна для прохождения с осадкой в семь футов, то есть без груза, но, с другой стороны, эта трасса настолько мало изучена... Как вы думаете, Олег Сергеевич?

— Я не был в треугольнике, — отозвался Касацкий, улыбаясь, — но я уже сказал вам свое мнение. Проход возможен.

— Знаю, что возможен... да ведь ответственность-то большая, — тянул Евгений Степанович. — Другие остерегаются, а мы полезем. Значит, опасно, если остерегаются там ходить. Ведь опасно?

— Ну, опасно — это слишком. Риск есть небольшой, это верно.

— Вот видите! Риск есть, как же можно?..

— Да ведь без риска только рыба плавает, Евгений Степанович, — приторно-ласково улыбнулся Касацкий. — Не просить же капитана «Агамали», чтобы он проложил нам трассу.

Водворилась неловкая тишина. Многие опустили головы, скрывая улыбку, кусали губы. Басов крякнул и нахмурился, наблюдая штурмана: Касацкий и сам был, казалоcь, удивлен своими словами. Он оглянулся вокруг с невинным и веселым недоумением.

— Я хотел сказать, что следует пойти на риск, если это разумно и представляется целесообразным, — продолжал он без всякого смущения. — В проливе мы сэкономим около часа — это составит по трассе примерно сто тысяч тонномиль за рейс. Если учесть при этом, что мы открываем дорогу другим... Одним словом, я — за!

— Вы тогда смотрели по карте, Евгений Степанович, — заметил помполит, — как будто вы не возражали, я помню.

Капитан пригорюнился, подпирая щеку пухлой ладонью. Как всегда, ему было тяжело оттого, что его уговаривали, и ему очень хотелось покончить с этим и согласиться. Но в то же время его пугала ответственность, которой можно было и не брать на себя.

— Хорошо, быть по сему, — сказал он наконец твердым, решительным голосом, какой бывает у очень мягких, уступчивых людей, знающих свою мягкость и старающихся скрыть ее от окружающих. — Я сам поведу судно в проливе. В конце концов риск незначительный как будто? — закончил юн полувопросом, словно ожидая согласия окружающих, чтобы окончательно успокоиться.

Алявдин просиял. За последнюю минуту он несколько раз менялся в лице, то впадая в унылую озлобленность, то вновь разглаживая морщины у рта и оживая. Теперь он шепнул Басову, не в силах скрыть свою радость и забывая о своем намерении держаться грубо и небрежно:

— Это настоящее рационализаторское предложение, правда, Александр Иванович?

...Во время стоянки с борта танкера было снято около ста тонн паразитных тяжестей. Здесь были якорные цепи и якоря, тяжелые детали двигателей, предназначенные для зимнего ремонта. Запас топлива был взят только на один рейс. Все это дало возможность принять на борт лишних триста тонн полезного груза.

В машинном отделении исправляли топливный насос, чистили форсунки. Мустафа Гусейн, испачканный и лохматый, выскочил на палубу и подозвал радиста.

— Ты можешь оказать мне услугу? — сказал он смущенно. — Мне уж сегодня не выбраться отсюда, видишь ли... Одним словом, ты должен позвонить... одному человеку.

— Понятно. Тебе сегодня не гулять... — усмехнулся Володя. — Ты сейчас похож на людоеда с детской картинки. А как зовут ее... твоего человека?

Он принял у Гусейна листок и сдвинул на затылок фуражку.

— Я ей скажу, что ты не в духе. Может быть, она со мной пройдется, как знать!

— Да ты не нахамишь, Володька? — спросил Гусейн, с сомнением оглядывая посланца. — Душу выну, смотри!

Перед приходом была послана телеграмма о подготовке к стахановскому рейсу. Оповещены были рабочие пристани и персонал насосной станции. Станция работала исправно, груз подавался под полным напором, шланги звенели, высокий корпус «Дербента» медленно погружался в воду.

С штурманского мостика следили за погрузкой капитан и помощники. Евгения Степановича захватила горячая, немного торжественная суета подготовки. В море он перечитал последние номера газет, и перед ним был образ Стаханова в ореоле молниеносной славы. Но Евгений Степанович все боялся чего-то. Страх приходил внезапно, как бы врасплох, хватая за сердце. Слишком много нового делалось на судне, и это новое противоречило его склонности к обжитому, привычному укладу.

На собрании его уговорили идти проливом, и он согласился, потому что риск казался ему небольшим, а кругом рассуждали о смелой рационализации Стаханова. Но, поднявшись на мостик, он вспомнил аварийный случай с «Кавказом», севшим на мель у Бирючьей косы, и уверенность его исчезла. По палубе тащили ржавые цепи и бухты тросов, из кладовых машинного отделения выносили тяжелые цилиндрические предметы, назначение которых было известно механику. Пока Басов стоял на палубе и торопил рабочих, Евгений Степанович спокойно прикидывал в уме, сколько может весить вся эта масса тяжестей. Но механик скрылся в машинном отделении, и тогда Евгений Степанович внезапно ощутил беспокойство — все-таки никто так не делал до сих пор. А вдруг запасные части понадобятся в море или не хватит топлива во время шторма!

Евгений Степанович охотно поговорил бы с первым помощником, он даже заговаривал с ним несколько раз, но Касацкий отвечал односложно и, видимо, был чем-то удручен. Лицо его побледнело, явственно обозначилась старческая одутловатость щек, которой раньше не замечал Евгений Степанович. К тому же от Касацкого пахло водкой и глаза его мрачно, нехорошо блестели.

— Что с вами? — шепнул Евгений Степанович, когда они на минуту остались одни. — У вас больной вид. Случилось что-нибудь?

— Голова болит...

— Всё рюмочки. Бросили бы вы, ей-богу!

— Отстаньте... В кино мне, что ли, бегать прикажете? Слушайте... Все они там очень молоды. Или мне это так кажется? Я говорю о тех, на палубе.

— Не так уж молоды. Басову лет тридцать... Вон он стоит.

— Нет, он мальчишка. Способный мальчишка — и только!

— Не понимаю.

— И не надо вам понимать. Вы — старик.

— Вам бы прилечь... Что с вами?

— Пустяки. Смотрите на Алявдина.

Второй помощник взбежал на мостик и остановился, переводя дух. Он посмотрел на часы и счастливо улыбнулся.

— Семь тысяч тонн взяли за три часа, — сообщил он, сияя. — Здо́рово, Евгений Степанович! Никогда так не работала пристань. Я сбегал в насосную, поблагодарить хотел, а они смеются. «Мы, говорят, на стахановцев сегодня работаем. Покажите себя в море, вот и вся благодарность». Однако нам пора оттянуться в глубину, эта пристань мелкая, Евгений Степанович.

— Что же, давайте оттянемся, — согласился капитан. — Как вы думаете, Олег Сергеевич?

— Не знаю... Вам видней.

— Оттягиваться, — решил капитан, внезапно повеселев. — Подите, голубчик, оттянитесь штилем метров на десять. Так вы говорите, все идет хорошо?

— Отменно хорошо, Евгений Степанович!

На пристани рабочие поднимали шланги. Оттянутые в сторону, они повисли над причалом, роняя черные струйки мазута. Загремели шпилевые электромоторы «Дербента». Судно медленно заскользило вдоль пристани в глубину и остановилось. Теперь поставили только один шланг для налива последней тысячи тонн груза. Стемнело. На палубу вылез Гусейн и присел на ступеньку трапа. Он мурлыкал тихонько, вытирая тряпкой лицо и голую грудь, ловя ноздрями свежий морской ветер. По сходням прошли матросы, вернувшиеся из города. Среди них был Володя Макаров. Он подошел к Гусейну, откозырял и щелкнул каблуками.

— Задание выполнено, — сказал он шутливо, — приказали кланяться. С большой любовью изволили отзываться о вашей особе. Я даже прослезился.

— Брось паясничать, — нахмурился Гусейн. — Что она сказала?

— Нет, правда. Видно, она крепко ждала тебя, потому что, когда я сказал, что ты занят, у нее голосок оборвался. Интересно, какая она?

— Не твоего ума дело... Ах, черт!.. Вот горе, Володька!

— Какое же горе? Я ей сказал, что мы выходим в стахановский рейс. Она стала расспрашивать и будто повеселела. Кажется, ей понравился мой голос, между прочим. В конце концов меня выгнали из телефонной будки. Славная девчонка!

— Много ты понимаешь...

Рабочие на пристани закрыли задвижку трубопровода и взялись за цепи подъемного механизма шланга. Погрузка кончилась. Оглушительно грянул металлический голос «Дербента», и в нем мгновенно утонули все звуки. Потом рев оборвался, и издалека откликнулось эхо коротким басистым лаем.

— Погрузку закончили за три часа семнадцать минут, — сказал Володя, взглянув на ручные часы. — Молодцы пристанские! Так быстро мы еще никогда не наливались. Теперь только давайте узлы, товарищи мотористы.

Гусейн вскочил и потянулся, весело улыбаясь:

— Сейчас исправили топливный насос. Дадим в пути узлов тринадцать, не меньше. Довольно тебе? Эх, и побежим мы сегодня, Володька! Славно побежим!

IV

Около полуночи штурман Касацкий вышел из каюты. Преувеличенно твердо ступая по влажному настилу, он прошелся вдоль спардека и прислонился к шлюпбалке, подняв вверх острый подбородок.

На краю неба в сизых облаках блестел язычок молодого месяца. Дрожащее зарево портовых огней утопало в море.

Касацкий ахнул, позевывая, передернул плечами и пошел, четко выбивая каблуками, мимо вахтенного, посторонившегося при его приближении, по трапу на мостик, мимо рубки, вниз — и вот опять та же шлюпбалка, изогнутая в виде вопросительного знака, с блоком на конце, мокрый брезент, осыпанный блестками месяца, огни на клотиках мачт, огни на краю моря.

— Домзак! — громко сказал Касацкий, вздрагивая от звука собственного голоса. — Прогулка окончена. Не угодно ли обратно в каюту, Олег Сергеевич?

В коридоре под потолком горели матово-мыльные лампы, белели дощечки на дверях. Внизу звякнуло. Из каюты Алявдина сладко в тишине заныл патефон. Штурман качнулся на каблуках и загремел связкой ключей.

— Танцуете? — пробормотал он сквозь зубы. — Танцуйте, кретины! А все-таки вы в домзаке...

Он вернулся к вахтенному:

— Хрулев?

Матрос вытянулся, смутно вырисовываясь в темноте.

— Подойди ближе. Ну, как у вас там дела? — спросил Касацкий, зевая. — Скучно, брат.

— Оно конечно. Ночная вахта — собака.

Хрулев переминался с ноги на ногу, стараясь разглядеть лицо штурмана.

— Ну как, ты доволен работой? — небрежно спрашивал Касацкий. — У нас перемены большие — премиальные получаем. Ты рад?

— Конечно, рад, а то как же...

— Значит, доволен?..

— Да ведь как сказать...

В темноте лица их неопределенно белели, и голоса нащупывали друг друга осторожно.

— У нас ведь завелись знатные люди. Как это тебе нравится? Почитать газеты, так можно подумать, что один татарин Гусейн выполняет план, а другие — так себе, мусор.

— Это что и говорить. Страсть обидно...

— Уж- тебе-то, брат, никогда не быть знатным. Фигура не та. Вот мальчишка-радист — другое дело.

— Ну, это еще посмотрим! Вчера у них двигатель зашалил. Освещение погасло... Я все замечаю.

— Молодец, у тебя голова на плечах. Ты должен знать обо всем, что делается на танкере. Сегодня двигатель, а завтра еще что-нибудь зашалит. Тогда мы сумеем поставить все на место.

— Кабы в открытом море авария...

— Ч-ш-ш! Что ты такое говоришь? Кто там стоит внизу?

— Боцман. Он плохо слышит.

— Хорошо. Тебя учить — только портить. Ты понимаешь, что на мне теперь все держится? Капитан у нас — пустое место.

— Старичок, — хихикнул Хрулев, пододвигаясь. — Я все замечаю. Так что не сомневайтесь, Олег Сергеевич.

— Молодец. Я буду разговаривать с тобой, когда найду нужным, — говорил Касацкий, поглядывая на далекие огоньки в море.

Он повернулся и снова проделал весь уже пройденный путь.

Одна из дверей приоткрылась, в нее просунулась круглая голова, покрытая редкой серебряной щетинкой. Голова замерла неподвижно, поблескивая стеклами очков.

— Евгений Степанович! — радостно воскликнул Касацкий. — Неужели вы не спите еще? А я мучаюсь, родной мой! Болит вот здесь. — Он приложил ладонь к груди. — Огромный злой червяк, червячище... Он меня съест когда-нибудь, вот штука! Но как же вы не спите?

Капитан протиснулся сквозь дверную щель и погладил череп.

— Я перечитывал «Песнь о соколе», — сказал он, размягченно улыбаясь. — Помните ее, голубчик?.. «Рожденный ползать — летать не может...» Сколько в этом гордости для крылатых и сколько горечи... для тех, кто не может летать!

Касацкий захохотал:

— Дуся мой, все это вздор... Но я рад, что вы не спите. — Он качнулся на каблуках и с пьяной нежностью вытянул губы.

Капитан отодвинулся и пошевелил ноздрями.

— Вы пьяны, Олег Сергеевич, — сказал он печально. — Когда же это кончится у вас? Поправьте фуражку.

— Пьян, конечно пьян! Чем же еще прикажете заниматься в домзаке! Остается глушить водку и изучать классиков. Зайдите ко мне в каюту, Евгений Степанович, зайдите хоть на минуту! Такие страшные сны... Вы не откажете мне в этой услуге, в этой маленькой, крошечной любезности? Такая тоска... Сейчас я отопру мою камеру... Именно — камеру. Ведь мы в домзаке. Да не оглядывайтесь, никого нет, мы одни! Вот и по вашему лицу видно, что вы находитесь в домзаке. Вы добродетельны, несчастны и не можете отсюда уйти. Разве в воду?

Вслед за помощником вошел в каюту Евгений Степанович. На столике чернильница и замысловатые старинные часы — мерно и дробно танцуют блестящие колесики, пульсирует пружина, качается на трапеции, гримасничает крошечный фарфоровый паяц. Зеленый свет из-под абажура, мягкий коврик под ногами, Пахнет спиртом, духами, медовым табаком. Уютно, тепло, красиво. Но Касацкий судорожно скалит белые зубы и говорит о тоске, бессоннице и страшных коротких снах.

— У меня здесь никого нет, кроме вас. Мне хочется, чтобы меня поняли вы один. Что толку, если мне посочувствует, например, Бредис? Прочтет мне мораль и скажет, что я осколок умирающего класса. Скверно быть осколком, бесполезная вещь, к тому же можно порезать руки, а? Ха-ха! Выбросить осколок, чтобы не мешался, выбросить сейчас же вон!

Касацкий округлил глаза и затопал ногами с каким-то полушутовским, полуискренним бешенством. Каждый мускул дрожал на его исказившемся лице. Потом он вытер лоб и улыбнулся слабой, усталой улыбкой, как артист, исполнивший трудный номер.

— Но я не хочу, чтобы меня выкидывали, вот ведь какая штука! — продолжал он, таинственно понижая голос. — «Мейн кафе шмект мир нох зер гут», как говорят старые немки. Что прикажете делать?

Евгений Степанович тяжело повалился в кресло, сложил на животе руки и вздохнул.

— Чепуху вы какую-то несете, — промолвил он нерешительно. — Кто это вас выбросит? И вообще... зачем вы пьете, если потом не находите себе места? На вас лица нет.

Касацкий заходил по каюте.

— Скажите, не кажется ли вам иногда, что вы старый-престарый? Не дряхлый, нет. Именно старый, такой, как мшистый камень персидской стены в нашем городе? На ваших глазах жили и умерли десятки поколений, и вы переживали с ними каждую их ошибку, каждую глупость. Открывали материки, строили пирамиды, издавали законы. И вот уже заселены и возделаны материки, скучающие туристы глазеют на разбитые статуи. На месте древних кладбищ и битв построены скотобойни и общественные сортиры. Люди торопятся жить, как будто им предстоит совершить что-то невиданное. Попробуйте их разубедить. Они столкнут вас с дороги и пойдут вперед, не оглядываясь. Но не в них дело. Вы-то, вы, каково ваше положение? Вы стары, и вам давно надоело все. Что тут поделать? Сбежать в тайгу, где вас непременно сожрут волки? Или притвориться, что вы поверили солнцу сегодняшнего дня, и идти вместе с теми, кто заново переделывает жизнь? Вам дадут место в строю, всеобщее уважение и хлеб с маслом. Но это очень тяжело, очень утомительно, а главное — люди вокруг вас дерутся не на игрушечных саблях. Они ведут войну на смерть и павших чествуют как героев. Чтобы не выдать себя, вам приходится лезть в огонь. Но ведь вы и притворяетесь только для того, чтобы сохранить свою жизнь, которая, черт знает почему, вам все-таки дороже всего. И вот вы ломаете комедию, вы багровеете от натуги и кряхтите, как клоун, поднимающий бутафорские гири. Рано или поздно обнаружится, что ваши гири из бумаги, и вас с позором вышвырнут со сцены, а заодно лишат вас и хлеба с маслом, из-за которого все и пошло. Игра не стоит свеч, как говорится. Притом вы заранее знаете, что рано или поздно это случится...

Евгений Степанович с тоской посмотрел на часы. Спать уже не хотелось, но он чувствовал какое-то оцепенение, тяжелую апатию, которая, казалось, вдавила его в кресло.

— Не понимаю, куда вы гнете, — сказал он глухо, с раздражением вглядываясь в лицо собеседника, — это аллегория какая-то! Вы это про себя, что ли?

— Аллегория! Вот именно аллегория! — подхватил Касацкий в восхищении. — В этом слове все наше положение. Настолько осторожны даже друг с другом, что прибегаем к помощи аллегорий. Ах, умники, ах, подлецы, бывшие люди! Однако что вы обо всем этом думаете?

— Я думаю, что вы просто пьяны... Здоровый человек содрогнется от таких мыслей. От них смердит.

— В самом деле?

— Да. Мы не смеем говорить так о прошлом. Все эти ваятели, и полководцы, и даже алхимики были по-своему правы, и они были неизмеримо выше вас, потому что верили и искали. Без них мы не знали бы того, что знаем теперь.

— Но ведь они сгнили! — крикнул Касацкий. — Ну, зачем они мучились? Осчастливили, примирили кого-нибудь, сами были счастливы? Ерунда!

— Ах, вы ничего, ничего не понимаете!

— Вдумайтесь, Евгений Степанович. Через сто лет гвоздя после вас не останется... Однако черт с ним, с прошлым! Разве о нем я говорю сейчас? Вы меня поняли, надеюсь?

— И да и нет. Я понял только, что вы ненавидите тех, внизу. Ненавидите за то, что они молоды и готовы жертвовать собой, за то, что счастливы и слушают музыку. Вам недоступно их счастье и их вера в будущее. В этом будущем для вас нет места. Вы слишком... чужой. Но ваше притворство страшное, Касацкий. Как вы держались на собрании! Вы даже оскорбили меня немного, но я не сержусь. Иногда я становлюсь противен самому себе... Но как вы-то можете с вашими мыслями? Когда-нибудь на вас покажут пальцем и крикнут: «Он притворяется!»

Последние слова Евгений Степанович произнес почти шепотом. Лицо его побледнело, и на лбу выступил пот, Касацкий, покачивался на каблуках и скалил зубы. Казалось, он слегка вздрагивал от каждого слова собеседника, словно от невидимых уколов.

— Ни черта я не боюсь, — отрезал он грубо. — Чтобы разобрать меня, у них не хватит мозгов. А вы меня не выдадите, дуся моя, мы с вами связаны крепко. Я вам ближе и понятней, чем механик Басов. Не машите руками!

Касацкий заходил по диагонали каюты, ловко повертываясь на углах. Тень его то сжималась в упругий комок под ногами, то, распрямляясь, кидалась на стены.

— Я плюю на их суд, — бормотал он невнятно. — Они не могут проникнуть в извилины моего мозга. Но если бы они только знали...

Он подошел к столу и медленно отвинтил пробку черного термоса. Вздрогнул, когда забулькала в стакане прозрачная жидкость, выпил залпом и прикрыл ладонью губы. Отщипнул кусочек хлеба и бросил в рот.

— Послушайте, хватит наконец, — слабо запротестовал Евгений Степанович. — Право, я уйду сейчас! Перестаньте!

В каюте сильнее запахло спиртом. Внизу патефон ахнул в последний раз, рассыпался дребезгом и затих. Касацкий замер у стола, запустив в волосы длинные пальцы.

— Так... Мне хочется рассказать вам кое-что. Не думайте, что меня съедает раскаяние или я боюсь своих мыслей. Нет, нет! Пусть узнаете об этом вы. Вы один. Я уверен, что в основном мы мыслим одинаково, хотя вы и цитируете классиков. Так вот... представьте, что однажды я чуть было не пожертвовал собой. Не верите? Я серьезно. Впрочем, это было давно, в девятьсот шестом. Видите, я даже даты привожу — значит, чистосердечно, без аллегорий... Скверное было время. На улицах степенные лавочники, притонодержатели и проходимцы из «Союза Михаила архангела» избивали рабочих и студентов. На квартирах стрелялись одинокие, надорвавшиеся люди, те, кто уже ни во что не верил. А либеральные присяжные поверенные и зубные врачи, которые прежде умеренно политиканствовали, попрятались за занавески и даже по нужде ходили не иначе как с таинственным, скорбным видом. Паскудное, жуткое время! Вспоминаете? Небось тоже отсиживались? Ну, ну, я шучу, конечно! А меня вот не на шутку захватила эта буря. Подкинула и завертела так, что удержался я на самом краю пропасти. Ноготком мизинца зацепился... Не понимаю, что побудило меня тогда ввязаться в борьбу. Жажда ли приключений, романтика паролей, явок, оружия в кармане, оружия на чердаке и так далее. Или же просто дух времени для людей впечатлительных — могучий фактор. Думаю, что и то и другое сыграло известную роль.

...В то время я окончил корпус и служил в Кронштадте на фортах. Летом в крепости стало тревожно. Вернулся с Дальнего Востока крейсер «Громовой». После цусимского разгрома матросы были злы, как черти, ходили ватагами, собирались на перекрестках и грозили кулаками офицерам. Из подпольной организации я знал немногих. По большей части это были простые люди: матросы, саперы, механики мастерских. По-видимому, мне не особенно доверяли. А мне все казалось, что веселые и бесстрашные эти люди только затем и собираются, чтобы пощекотать нервы, отвести душу от скуки. Поговорят, погрозятся, а после все согласны — выступать рано. Это мне очень нравилось. Я хоть и заговорщиком себя мнил и оружие прятал, а в душе был уверен — ничего не будет, да оно и лучше, если не будет. Хотя оно, конечно, не мешало бы разогнать адмиралов, захватить суда и с красными флагами на Питер — гуляй, душа!..

Один меня тревожил немного, минер, по кличке Турок. Он-то, пожалуй, и был душой организации — огромный, рябой, с маленькими ястребиными глазками. Раз на собрание явился вестовой Сеня с забинтованной головой. Оказалось, офицер плеснул горячим чаем в лицо. Турок услыхал, побледнел как мертвец. «Будь я подлец, кричит, они не переживут лета! Под корень вырежем ихнее семя проклятое! Сенька, кажись!» Развернул вестовой бинты — лицо в красных пятнах с волдырями. Что тут поднялось! У меня сердце екнуло. Вот это уже ничего общего не имело с той щекочущей нервы игрой, которая меня привлекала. И надо же было быть такой беде — этот человек почувствовал ко мне какую-то особенную симпатию. Говорит со мной и улыбается почти любовно. «Ты, говорит, из ихнего лагеря, но ты теперь наш, перебежчик. Оттого ты и люб мне, как сын». Коробило меня от этой нежности, но что было делать? Может быть, я и порвал бы тогда с организацией, да самолюбие во мне на дыбы встало — мелкое самолюбие, мальчишеское. Как это — вдруг подумают, что я испугался? Так проходило лето. Собственно говоря, я был счастлив. Новое положение, китель с нашивками, кортик — все это мне еще не успело надоесть. На широкой улице кофейни с музыкой, цветник шикарных женщин, цыганки из «Стрельны». Красота! Ночные шатания на катерах по заливу, белая ночь над Маркизовой Лужей, жемчужный восход... Беззаботная легкость, кружение головы от вина, призрак отчаянного дела впереди. Где уж тут размышлять, познавать самого себя? Однажды, забежав под вечер домой, я нашел на столе записку: «Черти монахов погнали. Приходи на майдан!» Понял, что произошло что-то важное, но как-то не верилось в опасность. Помню, что перед уходом побрился и попрыскал духами на фуражку: хотел после собрания на бульвар поспеть или в кофейню. Оно как-то даже пикантно всегда получалось — с собрания да прямо в кабак. В десять минут дистанцию огромных размеров покрывал. Понятно, это я скрывал, и даже самому как-то жутко бывало от этой противоестественной смеси... а нравилось.

Пришел я. Турок встретил меня в передней, обнял и поцеловал трижды. «Товарищ, шепчет, в Свеаборге на кораблях восстание. Офицеров утопили, андреевский флаг на портянки пустили, на Кронштадт идут. Есть телеграмма!» В квартире полно народу — вся организация. Жарко, как в бане. Распахнутые бушлаты, кумачные лица, голоса, охрипшие от надсады, и какой-то отчаянный, нелепый восторг. Вестовой Сеня, — он такой тихий был всегда, — слышу, кричит: «Братцы, отмучились мы теперь! В воду драконов!» А Турок ему ласково: «Надейся, Сенька, на развод не оставим. — И ко мне с праздничной улыбкой: — Дождались».

Сел я в уголок, ожидаю — вот кто-нибудь более осторожный спохватится, остановит: рано, мол, выступать. И тогда все будет по-прежнему — счастливо и занимательно, а не жутко... Но получилось иначе. Турок сказал: «Завтра выступаем, поддержим товарищей. Кому шкуру жаль, лучше катись, не отсвечивай. Дело серьезное, братцы... Ну, голосую, кто отвечает?..»

Никто не ушел, никто не остановил минера. Молча все подняли руки. Поднял и я, глядя на других. В эту минуту я потерял способность действовать самостоятельно. Потом обсуждался план восстания. Кажется, я принимал участие, давал советы. Турок сказал мне: «Завтра к четырем склянкам надо вывести прислугу из фортов. Постарайся испортить замки орудия». Я согласился.

Со мной происходило то, что, вероятно, было с человеком, затянувшим на шее петлю, чтобы на секунду испытать ощущение повешенного. Знаешь, что все это в шутку, — нужно только подняться на носках, чтобы вздохнуть свободно. И вдруг ноги скользят, петля затягивается... в самом деле конец!

Я пытался вспомнить, что такое назначено у меня на завтра. Пристрелка по мишеням... верховая езда с китаяночкой Мако... фестиваль у енисейцев. Но что-то случилось. Я не мог вспомнить лиц офицеров Енисейского полка, ни их имен. Какие-то бледные тени... Словно душу хватил паралич и чудовищно быстро окостенела одна ее половина. Зато я отчетливо представлял себе все, что произойдет со мною на фортах. Вероятно, командир уложит меня, едва я раскрою рот. Турок словно угадал мои мысли. Подошел, присел рядом, обнял: «Эх, милый, многих завтра не досчитаемся! Не думай об этом...» Как бы не так! Вышел я на улицу. Что за черт? Музыка на бульваре, «Тореадор»... Понимаете?

Касацкий засмеялся рассыпчатым, нервозным смехом и легонько ударил капитана по коленке. Евгений Степанович вздрогнул.

— Кончайте скорее, — пробормотал он со злобой. — Как вы уцелели-то? Бежали после бунта, что ли?

— М-м... не совсем так... Я, Евгений Степанович, рассказываю о своих чувствах, а не о фактах... Думаете, струсил я? Медвежьей болезнью захворал, богу молился? Нет, не то, не то! Право, я был почти спокоен в ту минуту. Постоял, послушал, далась мне эта музыка проклятая. Стою и вижу мысленно — танцуют! Небо чистое, бледно-зеленое — значит, день завтра будет ясный, ветреный. Да мне-то что до всего этого, думаю, когда завтра я почти наверное буду убит! Они там на собрании целовались, чему-то радовались, чего-то ждали. Неужели смерти? Нет, конечно, нет! Или они уверены, что останутся живы? Тоже нет. Значит, они радовались тому, что наступит после их смерти... Предположим, говорил я себе, предположим, что удастся захватить форты, и корабли, и арсеналы, арестовать командиров, прорваться к Питеру, вооружить народ... Дальше мое воображение не шло. Ведь меня-то не будет уже. Как могу я радоваться тому, что стоит в стороне и чего я никогда не увижу, — я, живой человек, вчера еще обладавший будущим, которое казалось мне необъятным! Место на празднике заняла бы моя мертвая тень! — Касацкий поймал пристальный взгляд капитана и отвел глаза. — Я жил долго, Евгений Степанович, у меня седые волосы. Но я не скажу, чтобы мне надоело жить. Хорош бы я был тогда в брезентовом мешке на дне Маркизовой Лужи. Вероятно, обо мне забыли бы назавтра. Разве что какая-нибудь добрая душа тиснула бы в подпольной газете статейку о мертвом герое. Бр-р! «Мертвый герой» звучит так же нелепо, как, скажем... симпатичный труп. Хотите быть симпатичным трупом, дуся моя? Я пасую, предпочитаю домзак!.. Да чего вы смотрите? Не согласны, что ли?

— Вы не кончили вашей истории, — промолвил Евгений Степанович дрожащим голосом, — пожалуйста, продолжайте!

Касацкий хрустнул пальцами и отвернулся.

— Не понимаю, чего вы хотите... Впрочем, черт! Хотите фактов? Извольте! Они выступили в назначенное время и перекололи караул. Разобрали пирамиды винтовок и пытались прорваться к фортам. Их встретили пулеметами... Бросились к арсеналу... Их окружили солдаты Енисейского полка... У них не было патронов. Начался расстрел. Их было не так уж много. К ночи все кончилось. Чего вам еще? Мелочей не помню, простите. Суда из Свеаборга так и не пришли. Ошибка была или провокация — не знаю. Удивительно быстро все улеглось. Свезли на катерах трупы, вымыли мостовую.

— Олег Сергеевич, а что же Турок? — спросил капитан едва слышно. — С ним-то что же сталось, расскажите!

Касацкий поднялся и заходил взад и вперед, ежась от пьяного озноба.

— Что это вы вдруг о нем? Ну и любопытны вы, знаете... Что да как. — Он остановился и посмотрел как-то боком, не то улыбаясь, не то гримасничая. — Повешен! Подробностей вам надо? К сожалению, не помню подробностей.

Евгений Степанович сидел неподвижно, тяжело дыша, лицо его залила густая краска.

— Вы не все сказали, Касацкий, — заговорил он со стремительностью нерешительного человека, отважившегося высказать правду. — Молчите, больше не надо. Я слышал об этой ужасной истории. Там было предательство, и вам это хорошо известно... вы...

— Юродивый! — проскрежетал штурман, дрожа всем телом. — Ишь, ведь что вздумал... Нет, вы в самом деле сошли с ума! Послушайте...

— Зачем, зачем вы рассказали мне все это? — вскрикнул Евгений Степанович, цепляясь за ручки кресла и силясь подняться. — Кой черт связал меня с вами? Я не сочувствую вам. Меня мутит от ваших мыслей и от вашей близости... Ах, почему я не могу разоблачить вас... и себя?

— Душа моя, да стоит ли мучиться? — говорил Касацкий, протягивая руки и улыбаясь какой-то радостной, угодливой улыбкой. — У вас тоже есть что скрывать? Я знал это, знал! Мы связаны крепко и кровно... только, ради бога, молчок! Мы будем жить долго. Ведь и здесь бывают иногда неплохие минутки... Даже совсем неплохие... Теперь мы сыграем на этом соревновании, я это устрою. Я все устрою, Евгений Степанович. Только молчок! А если вы попробуете...

Он не договорил и бросился вслед за капитаном. На лице его быстро чередовались умильно-ласковые и угрожающие гримасы. Но капитан вдруг обмяк и как бы смутился чего-то. От недавней вспышки гнева не осталось и следа.

— Я сам ношу в себе подобное воспоминание... или еще хуже, — пробормотал он печально, — и я тоже не могу забыть и пытаюсь оправдаться перед собой, как и вы. Но не надо об этом говорить. Слышите ли? Никогда больше... А сказать — нет, я никому не скажу. Никому...

V

Весть о стахановском рейсе облетела все закоулки порта. Танкер «Дербент» ушел в море, и о нем ничего не было слышно до утра. В шесть часов он откликнулся на вызов по радио, когда начальник эксплуатации пароходства запрашивал о скорости. Но радист Тарумов записал в журнал невиданную цифру — четырнадцать узлов. Это было что-то уж слишком много и походило на ошибку. Из пароходства звонили, торопили с ответом. Тарумов решил проверить и вызвал «Дербент» вторично. Он пропустил время для передачи метеосводки, и на столе его накопился ворох неотправленных телеграмм. Он работал ключом до тех пор, пока не просвистало в ответ хриплое тональное радио: «Все в порядке. Скорость четырнадцать с половиной». И после короткой паузы отрывистая как ругательство звонкая дробь — «девяносто девять». Радист захохотал и сбросил наушники. На международном языке радиолюбителей эта цифра означала: «Пошел к черту». Володька Макаров хулиганил от радости или взаправду сердился на частые вызовы.

— Ты понимаешь, Муся, — говорил Тарумов, — они перекрыли все прежние скорости! «Агамали» делает с грузом двенадцать, и это считается хорошим ходом. Да что они, чудесники, что ли?

И Белецкая ответила сдержанно:

— Подождем радоваться. Они еще не пришли на рейд. Скорость большая, конечно, но... надо еще суметь закрепить достижение. До сих пор они вечно отставали, — прибавила она.

Но вскоре позвонили из редакции «Большевик Каспия», справлялись о скорости «Дербента». Муся говорила в трубку небрежным тоном:

— Последние сведения — скорость четырнадцать с половиной. Не верите? Тогда вам придется зайти на радиоцентр, чтобы убедиться... Да, да, поздравляем... Только бы их не задержали на рейде. Мы будем извещать вас каждый раз, как будет что-нибудь новое...

В восемь часов Тарумова и Белецкую сменили. Они шли вместе до перекрестка, как всегда, он держал Мусю под руку, и оба они молчали, не стесняясь этого молчания, как люди, давно привыкшие друг к другу. Внезапно Муся спросила:

— Вероятно, о «Дербенте» напишут в газетах? Как ты думаешь?

— Обязательно.

— А портреты?

— Чьи портреты?

— Ну, их... стахановцев.

— Да ведь их сорок пять человек... Лучших людей, вероятно, заснимут, не всех!

— Посмотреть, какие они... Слушай, Арсен!..

— Ну?

— Я читала, что Алексея Стаханова в прошлом году травили какие-то администраторы. Неужели это правда?

— Конечно, правда. Но почему ты спрашиваешь?

— Да как-то странно. Ну, прощай, Арсен.

— Прощай. Что ты какая-то чудная? У тебя глаза сделались большими. Смотри не попади под трамвай.

...Под утро Тарумов вновь связался с «Дербентом». За ночь танкер не сбавил скорости. Он прошел расстояние до Астраханского рейда за тридцать один час. У Тюленьей банки его поджидал караван барж. К утру ветер посвежел и началась зыбь. Последнюю баржу подвели с трудом. Несмотря на это, разгрузка была окончена за три часа. Танкер уже шел в обратный рейс, и вдогонку ему с севера спешила крупная зыбь, грозившая замедлить ход.

Днем на радиостанции дежурила другая смена, и, явившись вечером на вахту, Тарумов посмотрел журнал. Никаких записей о ходе стахановского рейса не было. Прибытия «Дербента» ожидали после двенадцати часов дня, но уже в восемь часов радист услышал его позывные.

«Находимся на траверзе острова Жилого. Будем через два часа. Сообщите пристань погрузки».

— Как это может быть? — удивился дежурный. — Ведь если они сейчас на траверзе Жилого, то им остается хода часа три, не меньше. Может быть, радист напутал!

— Звоните в диспетчерскую, — усмехнулся Тарумов. — Никто не напутал, все верно!

— Да не может этого быть. Я сам плавал, я знаю!

— Ты не знаком с их новой трассой. Они идут другой стороной острова, проливом. Этот путь много короче.

— Да ведь там мелко...

— Глубина восемь футов. Они идут порожнем, без балласта. Кроме того, они освободились от ненужных грузов и уменьшили осадку. Они все рассчитали, не беспокойся.

— Ах, молодцы! Недаром о них столько говорят в порту. Теперь о них узнают в Махачкале, и в Астрахани, и в Красноводске...

— Одного из них я знаю. Это радист Макаров. Обыкновенный парень, совсем мальчишка... Очень веселый...

— А я знаю их капитана. Так себе, ничего особенного. Старичок. «Пожалуйста, голубчик... Спасибо, голубчик...» Тихоня.

И Муся молча, кусая губы, слушала этот разговор. Она притихла с утра, и на нее не обращали внимания. Неожиданно она сказала Тарумову деланно небрежно:

— На пристани, вероятно, будет много посторонних. Что, если пойти посмотреть?

— Пожалуй, — согласился Тарумов. — Я тебя провожу.

— Мне хочется прогуляться. — И она торопливо добавила: — Такой славный вечер!

Они шли по шоссе к нефтегавани. Муся машинально перебирала его пальцы, прижималась к нему плечом и молчала.

Тарумов рассуждал вслух:

— Что такое стахановский метод? Рационализация, разумная организация труда, использование до дна технических средств производства. Мне кажется, что этот метод применим везде, где труд оснащен техникой. Почему не применить его в системе радиосвязи? Я даю сто с лишком знаков в минуту и быстро нахожу абонента. Но это еще не все. Если настроить передатчик и устранить шумовой фон... Как ты думаешь, Муся?

Они миновали корпуса завода, и в глаза им ударил нестерпимый блеск моря. Посреди бухты медленно разворачивался стальной гигант, возвышаясь над водой желтоватыми ржавыми бортами. За его кормой вскипали клубы пены.

— Это... он? — спросила Муся, останавливаясь.

— Он самый, стахановец! Пойдем скорее.

— Нет, погоди...

Мимо них прошли на пристань какие-то люди, оживленно разговаривая и помахивая портфелями. Тарумов услышал обрывок фразы: «сто двадцать процентов рейсового задания...»

Муся освободила руку и смотрела на пристань широко раскрытыми глазами.

— Отсюда хорошо видно, — сказала она тихо, — дальше я не пойду.

Он взглянул на нее тогда с удивлением и некоторой надеждой, так как вспомнил, что на «Дербенте» плайает этот Басов... Так, значит, Муся не хочет видеть его?

Тарумов вынул часы.

— Теперь ровно десять. Они проделали этот рейс за шестьдесят три часа. Все-таки я сбегаю взглянуть, как они подойдут. Постой здесь, Муся.

Он махнул рукой и побежал под гору к пристани. Белецкая осталась одна.

VI

За октябрь танкер «Дербент» перевез на Астраханский рейд сто тысяч тонн мазута. Во второй декаде он перегнал «Агамали» и вышел на первое место среди нефтевозов Астраханской линии. Но уже в двадцатых числах месяца «Агамали» удачно провел свой первый стахановский рейс и вплотную пододвинулся к «Дербенту», снова оспаривая первенство.

На судне соревнование теперь вошло в привычку. Обыденными стали большие премиальные, заметки в газетах, переклички судов. Прекратились авралы в машинном отделении, текущий ремонт теперь производился без всякой натуги. И даже совещания команды протекали мирно — новые предложения обсуждались спокойно, не вызывая недоверия.

Однажды, в конце октября,, утром, во время политзанятий, Бредис закашлялся, побелел и закрыл лицо руками. Матросы повскакали с мест и беспомощно топтались вокруг. Бредис поднял голову и удивленно посмотрел на свои руки, залитые кровью.

— Занятия кончены, — угрюмо объявил Котельников, — можно разойтись.

Но никто не уходил, все столпились вокруг больного и заглядывали ему в лицо. Гусейн протянул ему носовой платок и отчаянно оглянулся вокруг, ероша волосы.

— Глупая история, — прошептал помполит. — Что ты смотришь на меня, Мустафа? Мы еще повоюем, браток. Позови Басова...

Его отвели в каюту и уложили. Он вытянулся на койке костлявым телом, уставил глаза в потолок и затих.

Пришел Басов. Он распорядился принести воды и присел на койку больного.

— Через два часа мы будем в порту, — сказал он, — я вызову скорую помощь.

— Не надо...

— Как хочешь. Тогда я повезу тебя на трамвае... Ты сам довел себя до этого, Герман.

— Ах, оставь! — Помполит тяжело заворочался на койке и глотнул воздух. — Я, Сашка, знал, что это случится, но не думал, что так скоро. Впрочем, всему свое время. До конца навигации осталось два месяца. Это не так уж долго. А весной политуправление найдет человека. Но вот эти два месяца... я хотел бы закончить навигацию.

— Не валяй дурака. Ты хочешь умереть в море? Мы не врачи, Герман. Мы заездим тебя очень скоро, если уже не заездили. Завтра все опять забудут, что ты болен, что тебя надо щадить. Здесь не санаторий.

Басов грел в своих руках холодные руки больного, гладил и сжимал их, как бы смягчая невольную грубость своих доводов.

Помполит сказал:

— Это не так просто — оставить танкер. Обком не сможет сразу найти заместителя.

Басов молчал.

— Что же ты затих? — усмехнулся Бредис. — Тебе придется взять на себя политчасть на первое время. Это ясно как день. Понятно, никто не может заставить тебя, — добавил он торопливо, — ты вправе отказаться. Тогда... все придется оставить по-старому.

— Какой я политработник! Ты это на смех, что ли?

— Значит, не о чем и говорить. Отлежусь. В сущности, мне незачем сходить на берег. Для легочных больных важнее всего чистый воздух. А этого добра в море хватит... Завари-ка чайку, Саша.

Басов долго возился с чайником, гремел крышкой. Лицо его залила краска, даже уши пылали.

— Мы успеем сходить в райком на стоянке, — промолвил он наконец, как будто говорил о деле решенном. — Если там не будут возражать против моей кандидатуры на время, то тебе следует теперь же остаться в городе.

Они помолчали. Бредис отхлебнул, сморщил нос и улыбнулся виновато.

— Проклинаешь меня сейчас, сознайся? Но ты хороший товарищ. Мне все-таки очень хочется жить, Сашка.

— Еще бы!

— Только бы все шло хорошо здесь. Мне иногда кажется, что не так уж у нас благополучно. Командиры... Дело в том, что я на днях просматривал журнал: все эти капитанские телеграммы... они под диктовку писаны. Знаешь, чью?

— Знаю.

— Ага! Я давно приглядываюсь, но ничего конкретного нет. Ведь ничего нет?

— Ничего.

— Гляди в оба, Сашка... Впрочем, когда тебе глядеть, у тебя своя забота — двигатели. Знаешь, останусь-ка я еще на рейс, а? Может быть, и лучше мне станет.

— Ну, поехал! Неужели ты думаешь, что мы с тобой незаменимы? Что пользы, если ты умрешь здесь, на борту?

— Хорошо. Я надеюсь на актив. Ты заметил, как проходили последние занятия? Молчаливых осталось совсем немного. Если бы не болезнь... Кто это ходит за дверью, Саша?

— Ребята. За тебя тревожатся. Ты бы заснул, Герман.

— Славный народ. Золотой народ, я тебе скажу... Хорошо, я буду спать и сойду на берег сегодня. Мне так хочется выздороветь... и вернуться!

На стоянке Бредис покинул судно. Он шел по пристани, высокий и нескладный, опустив худые покатые плечи. Ветер трепал его светлые волосы и завивал вокруг ног полы длинного пальто, словно издеваясь над его слабостью. За ним гурьбою шли моряки, толкая друг друга, чтобы поддержать его, и с борта танкера вахтенные махали фуражками, глядя ему вслед.

На судне его не забыли. О нем вспоминали в свободное время в кают-компании, в красном уголке, его жалели, о нем справлялись в порту. Но серьезные события, происшедшие вскоре на «Дербенте», отвлекли от него внимание людей. Позже, вспоминая истекшую навигацию и стараясь восстановить последовательно цепь событий, матросы говорили: «Это было еще в то время, когда Бредис был помполитом, — вот когда это было!»