Юбилейное (Маяковский)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Юбилейное
автор Владимир Владимирович Маяковский
Опубл.: 1924.
 Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные


Юбилейное



Александр Сергеевич, 
  разрешите представиться. 
  Маяковский. 
Дайте руку 
  Вот грудная клетка. 
  Слушайте, 
  уже не стук, а стон; 
тревожусь я о нем, 
  в щенка смиренном львенке. 
Я никогда не знал, 
  что столько 
  тысяч тонн 
в моей 
  позорно легкомыслой головенке. 
Я тащу вас. 
  Удивляетесь, конечно? 
Стиснул? 
  Больно? 
  Извините, дорогой. 
У меня, 
  да и у вас, 
  в запасе вечность. 
Что нам 
  потерять 
  часок-другой?! 
Будто бы вода — 
  давайте 
  мчать, болтая, 
будто бы весна — 
  свободно 
  и раскованно! 
В небе вон 
  луна 
  такая молодая, 
что ее 
  без спутников 
  и выпускать рискованно. 
Я 
  теперь 
  свободен 
  от любви 
  и от плакатов. 
Шкурой 
  ревности медведь 
  лежит когтист. 
Можно 
  убедиться, 
  что земля поката,— 
сядь 
  на собственные ягодицы 
  и катись! 
Нет, 
  не навяжусь в меланхолишке черной, 
да и разговаривать не хочется 
  ни с кем. 
Только 
  жабры рифм 
  топырит учащенно 
у таких, как мы, 
  на поэтическом песке. 
Вред — мечта, 
  и бесполезно грезить, 
надо 
  весть 
  служебную нуду. 
Но бывает — 
  жизнь 
  встает в другом разрезе, 
и большое 
  понимаешь 
  через ерунду. 
Нами 
  лирика 
  в штыки 
  неоднократно атакована, 
ищем речи 
  точной 
  и нагой. 
Но поэзия — 
  пресволочнейшая штуковина: 
существует — 
  и ни в зуб ногой. 
Например, 
  вот это — 
  говорится или блеется? 
Синемордое, 
  в оранжевых усах, 
Навуходоносором 
  библейцем — 
«Коопсах». 
Дайте нам стаканы! 
  знаю 
  способ старый 
в горе 
  дуть винище, 
  но смотрите — 
  из 
выплывают 
  Red и White Star’ы 
с ворохом 
  разнообразных виз. 
Мне приятно с вами,— 
  рад, 
  что вы у столика. 
Муза это 
  ловко 
  за язык вас тянет. 
Как это 
  у вас 
  говаривала Ольга?.. 
Да не Ольга! 
  из письма 
  Онегина к Татьяне. 
— Дескать, 
  муж у вас 
  дурак 
  и старый мерин, 
я люблю вас, 
  будьте обязательно моя, 
я сейчас же 
  утром должен быть уверен, 
что с вами днем увижусь я.— 
Было всякое: 
  и под окном стояние, 
письма, 
  тряски нервное желе. 
Вот 
  когда 
  и горевать не в состоянии — 
это, 
  Александр Сергеич, 
  много тяжелей. 
Айда, Маяковский! 
  Маячь на юг! 
Сердце 
  рифмами вымучь — 
вот 
  и любви пришел каюк, 
дорогой Владим Владимыч. 
Нет, 
  не старость этому имя! 
Тушу 
  вперед стремя, 
я 
  с удовольствием 
  справлюсь с двоими, 
а разозлить — 
  и с тремя. 
Говорят — 
  я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н! 
Entre nous… 
  чтоб цензор не нацыкал. 
Передам вам — 
  говорят — 
  видали 
даже 
  двух 
  влюбленных членов ВЦИКа. 
Вот — 
  пустили сплетню, 
  тешат душу ею. 
Александр Сергеич, 
  да не слушайте ж вы их! 
Может, 
  я 
  один 
  действительно жалею, 
что сегодня 
  нету вас в живых. 
Мне 
  при жизни 
  с вами 
  сговориться б надо. 
Скоро вот 
  и я 
  умру 
  и буду нем. 
После смерти 
  нам 
  стоять почти что рядом: 
вы на Пе, 
  а я 
  на эМ. 
Кто меж нами? 
  с кем велите знаться?! 
Чересчур 
  страна моя 
  поэтами нища. 
Между нами 
  — вот беда — 
  позатесался Надсон 
Мы попросим, 
  чтоб его 
  куда-нибудь 
  на Ща! 
А Некрасов 
  Коля, 
  сын покойного Алеши,— 
он и в карты, 
  он и в стих, 
  и так 
  неплох на вид. 
Знаете его? 
  вот он 
  мужик хороший. 
Этот 
  нам компания — 
  пускай стоит. 
Что ж о современниках?! 
Не просчитались бы, 
  за вас 
  полсотни отдав. 
От зевоты 
  скулы 
  разворачивает аж! 
Дорогойченко, 
  Герасимов, 
  Кириллов, 
  Родов — 
какой 
  однаробразный пейзаж! 
Ну Есенин, 
  мужиковствующих свора. 
Смех! 
  Коровою 
  в перчатках лаечных. 
Раз послушаешь… 
  но это ведь из хора! 
Балалаечник! 
Надо, 
  чтоб поэт 
  и в жизни был мастак. 
Мы крепки, 
  как спирт в полтавском штофе. 
Ну, а что вот Безыменский?! 
  Так… 
ничего… 
  морковный кофе. 
Правда, 
  есть 
  у нас 
  Асеев 
  Колька. 
Этот может. 
  Хватка у него 
  моя. 
Но ведь надо 
  заработать сколько! 
Маленькая, 
  но семья. 
Были б живы — 
  стали бы 
  по Лефу соредактор. 
Я бы 
  и агитки 
  вам доверить мог. 
Раз бы показал: 
  — вот так-то мол, 
  и так-то… 
Вы б смогли — 
  у вас 
  хороший слог. 
Я дал бы вам 
  жиркость 
  и сукна, 
в рекламу б 
  выдал 
  гумских дам. 
(Я даже 
  ямбом подсюсюкнул, 
чтоб только 
  быть 
  приятней вам.) 
Вам теперь 
  пришлось бы 
  бросить ямб картавый. 
Нынче 
  наши перья — 
  штык 
  да зубья вил,— 
битвы революций 
  посерьезнее «Полтавы», 
и любовь 
  пограндиознее 
  онегинской любви. 
Бойтесь пушкинистов. 
  Старомозгий Плюшкин, 
перышко держа, 
  полезет 
  с перержавленным. 
— Тоже, мол, 
  у лефов 
  появился 
  Пушкин. 
Вот арап! 
  а состязается — 
  с Державиным… 
Я люблю вас, 
  но живого, 
  а не мумию. 
Навели 
  хрестоматийный глянец. 
Вы 
  по-моему 
  при жизни 
  — думаю — 
тоже бушевали. 
  Африканец! 
Сукин сын Дантес! 
  Великосветский шкода. 
Мы б его спросили: 
  — А ваши кто родители? 
Чем вы занимались 
  до 17-го года? — 
Только этого Дантеса бы и видели. 
Впрочем, 
  что ж болтанье! 
  Спиритизма вроде. 
Так сказать, 
  невольник чести… 
  пулею сражен… 
Их 
  и по сегодня 
  много ходит — 
всяческих 
  охотников 
  до наших жен. 
Хорошо у нас 
  в Стране Советов. 
Можно жить, 
  работать можно дружно. 
Только вот 
  поэтов, 
  к сожаленью, нету — 
впрочем, может, 
  это и не нужно. 
Ну, пора: 
  рассвет 
  лучища выкалил. 
Как бы 
  милиционер 
  разыскивать не стал. 
На Тверском бульваре 
  очень к вам привыкли. 
Ну, давайте, 
  подсажу 
  на пьедестал. 
Мне бы 
  памятник при жизни 
  полагается по чину. 
Заложил бы 
  динамиту 
  — ну-ка, 
  дрызнь! 
Ненавижу 
  всяческую мертвечину! 
Обожаю 
  всяческую жизнь!