Автобиография Николая Ивановича Костомарова (Костомаров)/РМ 1885 № 6 (ДО)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Автобиография Николая Ивановича Костомарова
авторъ Николай Иванович Костомаров
Опубл.: 1885. Источникъ: az.lib.ru • Часть вторая.

Автобіографія Николая Ивановича Костомарова *).[править]

*) Русская Мысль, кн. V.

Въ Саратовъ я прибылъ вечеромъ 24 мая 1848 Іода. Меня повезли прямо къ губернатору, который принялъ ласково, такъ какъ на то было предписаніе Орлова, и приказалъ своему правителю канцеляріи выдать жандармскому офицеру фонъ-Альпену квитанцію въ полученіи моей особы. Оттуда фонъ-Альпенъ велѣлъ ямщику ѣхать въ гостинницу. Я выскочилъ изъ телѣги и сказалъ: «Хорошо, вы отправляйтесь одни; я теперь, кажется, свободенъ и хочу быть безъ дядьки- я приду послѣ!» — «Да вы не найдете гостинницы!» — «Не безпокойтесь».

Больше часа я бѣгалъ по улицамъ, сломя голову, наслаждаясь своей quasi-свободой; наконецъ, утомился и, разспрашивая прохожихъ, добрался до гостинницы. Фонъ-Альпенъ, въ ожиданіи меня, заказалъ ужинъ и вино. Черезъ день жандармскій офицеръ уѣхалъ. Мнѣ почти стало жаль его: я очутился совсѣмъ одинокимъ въ незнакомомъ городѣ; притомъ, холера была во всемъ разгарѣ: то и дѣло таскали мертвыхъ.

Изъ III отдѣленія мнѣ дали рекомендательныя письма въ Саратовъ къ жандармскому офицеру и инспектору врачебной управы, еврею Соломону. Кромѣ того, у меня было письмо отъ чиновника III отдѣленія Норстрёма къ его товарищу, совѣтнику казенной палаты Горбунову.

Жандармскій офицеръ оказался добрякомъ, но глупымъ до нельзя; Соломонъ принялъ меня крайне сухо; одинъ Горбуновъ обошелся со мной хорошо, и я бывалъ у него.

Мѣсяца черезъ два ко мнѣ пріѣхала мать, и уже завелись у меня кое-какія случайныя знакомства, но всю осень и половину зимы у меня не было никакихъ оффиціальныхъ занятій.

Въ началѣ 1849s г. губернаторъ Кожевниковъ поручилъ мнѣ завѣдывать секретнымъ столомъ, гдѣ находилось, между прочимъ, и мое собственное дѣло. Затѣмъ въ столѣ было около ста текущихъ пустѣйшихъ дѣлъ о раскольникахъ. Пересмотрѣвъ эти дѣла, я, съ помощію св. зак., составилъ записку, въ которой представилъ необходимость сдать ихъ въ архивъ; губернаторъ согласился, но этимъ я вооружилъ противъ себя правителя дѣлъ Дурасова, мошенника первой руки, представлявшаго собою типъ подъячаго. Оказалось, что я лишилъ наживы Дурасова, и тотъ наговорилъ на меня губернатору, вслѣдствіе чего я былъ отставленъ отъ должности столоначальника и назначенъ переводчикомъ при губернскомъ правленіи съ жалованьемъ въ 430 р. въ годъ. Но тутъ у меня не было никакого дѣла: переводить было нечего. Вскорѣ затѣмъ, когда очистилось мѣсто, я былъ назначенъ редакторомъ Саратовскихъ Вѣдомостей, съ жалованьемъ 450 руб., что вмѣстѣ съ жалованьемъ переводчика составляло 880 руб. и было слишкомъ достаточно при крайней дешевизнѣ жизни (такъ, наприм., за квартиру въ пять комнатъ я платилъ 100 руб. въ годъ). Но такое благополучіе продолжалось недолго. Начальство не взлюбило меня, и со мной начали обращаться грубо; совѣтникъ губернскаго правленій Гороховъ (взяточникъ и мошенникъ) сказалъ мнѣ однажды: «Я удивляюсь, г. Костомаровъ, какимъ образомъ могли вы быть профессоромъ, когда десяти строкъ не можете составить». Самъ губернаторъ Кожевниковъ стадъ смотрѣть на меня, какъ на идіота и кончилось тѣмъ, что меня отставили отъ должности редактора Саратовскихъ Вѣдомостей за неспособность, вслѣдствіе довольно курьезнаго случая. Я не зналъ слова «подчалки» (суда, которыя привязываются на буксиръ къ другому судну), а такъ какъ за долги про, давались тогда подчалки одного купца, то я и напечаталъ въ Саратовскихъ Вѣдомостяхъ, что «торгъ будетъ производиться въ губернскомъ правленіи, и тамъ можно видѣть подчалки во всякое время».

Оставшись безъ дѣла, я сталъ еще усерднѣе заниматься русской исторіей и Богданомъ Хмельницкимъ, насколько это возможно было въ далекомъ городѣ, лишенномъ большей части ученыхъ пособій[1]. Кругъ моихъ знакомыхъ по преимуществу составляли ссыльные поляки, изъ которыхъ многіе были люди очень образованные. Было у меня и нѣсколько знакомыхъ семейныхъ домовъ. Чиновничество избѣгало меня, но помѣщики, напротивъ, заискивали во мнѣ, особливо получившіе образованіе въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ, а такихъ было не мало, но всѣ они скоро дичали, и даже на многихъ незамѣтно было и слѣдовъ образованія.

Въ это время я окончательно разошелся съ своей невѣстой. Случилось это слѣдующимъ образомъ. По пріѣздѣ въ Саратовъ я написалъ письмо къ матери моей невѣсты, говорилъ, что теперь судьба моя опредѣлилась, что въ случившемся трудно кого винить, и такъ какъ я самъ не могу пріѣхать и не желаю вводить ее въ расходъ, то посылаю ей деньги, чтобы она привезла дочь. Отвѣта долго не было. Наконецъ, я получилъ обратно деньги при бранномъ и оскорбительномъ письмѣ. Этого мало: барыня стала увѣрять дочь, что я самъ отказываюсь. Спустя нѣсколько мѣсяцевъ, я получилъ письмо отъ самой дочери; она писала, чтобы я ничему не вѣрилъ, что будутъ говорить о ней, объясняла, что не писала такъ долго потому, что не имѣла даже гривенника на письмо, и просила прислать рублей пять одной своей пріятельницѣ. Я послалъ деньги, и мы переписывались нѣсколько времени. Между тѣмъ, мать всячески мучила дочь, особливо послѣ смерти своего мужа, который бралъ всегда сторону падчерицы. Послѣдняя писала отъ себя просьбу Государю обо мнѣ; но просьба осталась безъ отвѣта. Тогда она, въ отчаяніи, написала мнѣ письмо, просила прислать денегъ, говоря, что она готова хотя пѣшкомъ уйти ко мнѣ, такъ какъ ей нѣтъ житья отъ матери и остается или утопиться, или выйти замужъ за перваго встрѣчнаго. Я былъ тогда совсѣмъ безъ денегъ, потому что у меня украли банковый билетъ на всю сумму, вырученную съ продажи имѣнія; хотя тотчасъ были приняты всѣ мѣры и дано было знать въ банкъ, но деньги эти не могли быть скоро получены. Я не послалъ денегъ, и моя невѣста вышла замужъ за другаго въ концѣ 1851 года[2].

Вмѣстѣ съ этой совпадаетъ другая исторія моей любви. Еще въ 1850 году познакомился я съ однимъ семействомъ, гдѣ было нѣсколько дочерей; изъ нихъ одна, крайне экзальтированная дѣвушка, недурная собой, представлявшая чисто великорусскій типъ, — полная, румяная, круглолицая, — понравилась мнѣ. Но я смотрѣлъ на наши отношенія, какъ на чисто дружескія, разсказывалъ ей о моей невѣстѣ, какъ вдругъ неожиданно получаю отъ нея письмо, гдѣ она признается мнѣ въ любви. Я отвѣтилъ ей холоднымъ письмомъ, въ которомъ упрекалъ ее, что она, зная мои отношенія къ другой, говоритъ о любви и хочетъ побудить меня сдѣлаться подлецомъ, и пересталъ бывать у нихъ въ домѣ. Но когда я узналъ о свадьбѣ своей бывшей невѣсты, то возобновилъ знакомство съ этой дѣвушкой. Она пользовалась сравнительно большой свободой. Бывало, выйдетъ ко мнѣ въ условленное мя, и часами гуляли мы вмѣстѣ по берегу Волги и за городомъ. Любовь наша становилась взаимной, но, должно быть, ни съ той, ни съ другой стороны не было дѣйствительной привязанно — судя по тому, какъ прервались наши отношенія.

На меня произвело непріятное впечатлѣніе, когда она сказала мнѣ, чтобы я не бывалъ у нихъ въ домѣ нѣкоторое время, и приводила разные, повидимому, придуманные предлоги. Я вывелъ было заключеніе, что она стыдится меня, какъ ссыльнаго, передъ знакомыми. Но когда вскорѣ послѣ того я сказалъ ей, что теперь свободенъ и думаю свататься, а она просила меня подождать съ сватовствомъ, то мои подозрѣнія, при моей крайней природной мнительности, дошли до крайней степени, Вдобавокъ, мнѣ было извѣстно, что въ это-время посѣщалъ ихъ домъ богатый пятидесятилѣтній одинокій старикъ С. и, какъ я слышалъ, дѣйствительно хотѣлъ посвататься къ любимой мною- дѣвушкѣ. Но С. уѣхалъ, не посватавшись, а она, тотчасъ послѣ его отъѣзда, стала опять звать меня къ себѣ въ домъ и говорила, что я могу теперь посвататься. Это окончательно взбѣсило меня: правъ ли я былъ, или нѣтъ — не знаю, но послѣ нѣсколькихъ сценъ мы разошлись. Она писала мнѣ письма, я возвращалъ ихъ, а потомъ, одумавшись, хотѣлъ было примириться съ нею, но узналъ, что уже поздно, и она утѣшилась. Года чезъ два она вышла замужъ.

Я опять углубился въ свои историческія занятія, а въ часы отдыха опять сталъ бродить одинъ по окрестностямъ Саратова. Въ одну изъ такихъ прогулокъ я забрелъ въ опустѣлое кладбище Краснаго Креста, принадлежащее женскому монастырю. При кладбищѣ жило нѣсколько монахинь и дряхлый, предряхлый священникъ. Переходя съ мѣста на мѣсто, я закурилъ сигару и бросилъ зажженную спичку; сухая трава тотчасъ зажглась. Я замѣтилъ это только тогда, когда пошелъ дымъ и загорѣлась деревянная рѣшетка, вокругъ одной могилы. Что тутъ дѣлать? Еще обвинятъ въ поджигательствѣ, да еще ссыльнаго! Слышу — въ церкви служатъ панихиду; я туда, кричу священнику: «Батюшка! горитъ!…» Священникъ наскоро отслужилъ панихиду, разоблачился, позвалъ сторожей, и они вмѣстѣ съ монахинями и мною принялись тушить пожаръ. Священникъ набросился на монахинь: «Это вы все водите сюда своихъ возлюбленныхъ!» Монахини въ слезы; затѣмъ онъ обратился ко мнѣ и сказалъ: «Хорошо, что вотъ Богъ тебя принесъ, а то бы совсѣмъ пропали!» Такимъ образомъ, я еще получилъ благодарность.

Въ началѣ 1851 года я познакомился съ Чернышевскимъ, который самъ ко мнѣ пріѣхалъ. Это былъ благообразный, бѣлокурый юноша съ тонкими чертами лица и крайне бурсацкими манерами, отъ которыхъ онъ, повидимому, и не хотѣлъ отвыкать. Онъ былъ единственнымъ сыномъ. Отецъ его и мать были замѣчательно умные и хорошіе люди: отецъ былъ священникомъ и восполнялъ недостатокъ образованія чтеніемъ и природнымъ умомъ. Отношенія Чернышевскаго къ родителямъ были очень дружескія; особенно любилъ онъ мать.

Я видѣлся съ Чернышевскимъ очень часто и сошелся съ нимъ. Мы играли съ нимъ въ шахматы (онъ игралъ мастерски), толковали, читали вмѣстѣ… Чернышевскій былъ тогда учителемъ русской словесности; его занимало тогда славянство, и онъ изучалъ сербскія пѣсни. Изъ близкихъ мнѣ знакомыхъ поляковъ Мелантовичъ, человѣкъ поэтическій и увлекающійся, не долюбливалъ Чернышевскаго, называлъ сухимъ, самолюбивымъ и не могъ простить въ немъ отсутствія поэзіи. Въ послѣднемъ онъ врядъ ли бшибался. Помню я одинъ вечеръ въ маѣ 1852 года; сидѣлъ я у окна, изъ котораго открывался прекрасный видъ: Волга во всемъ величіи, за нею горы, кругомъ сады, пропасть зелени… Я совершенно увлекся. «Смотрите, Н. Г., какая прелесть: не налюбуюсь! Если освобожусь когда-нибудь, то пожалѣю это мѣсто». Чернышевскій засмѣялся своимъ особымъ тихимъ смѣхомъ и сказалъ: «Я неспособенъ наслаждаться красотами природы!…» Въ воскресенье передъ Ѳоминой онъ женился на О. С. Дня черезъ четыре Чернышевскіе уѣхали изъ Саратова.

Въ 1852 году я познакомился съ г-жой Пасхаловой, вдовой 29 лѣтъ, имѣвшей пятерыхъ дѣтей, и находилъ большое удовольствіе въ ея обществѣ, хотя не былъ влюбленъ въ нее. Это была женщина неглупая и крайне увлекающаяся: заниматься _она была готова чѣмъ угодно и съ одинаковымъ интересомъ. Мы начали вмѣстѣ съ нею читать Гумбольдта, занимались физикой, астрономіей и даже лазали по чердакамъ, чтобы наблюдать звѣзды. Впослѣдствіи, когда я увлекся русскими народными пѣснями, мы вдвоемъ ходили по кабакамъ и посидѣлкамъ и записывали пѣсни. Чернышевскій постоянно подсмѣивался надъ нами обоими и совѣтовалъ мнѣ жениться на Пасхаловой, говоря, что «мы совсѣмъ подходящая пара». Вообще Чернышевскій и Пасхалова не особенно долюбливали другъ друга.

Около этого времени началось въ Саратовѣ такъ называемое жидовское дѣло, длившееся нѣсколько лѣтъ. Нашли на льду Волги двухъ убитыхъ мальчиковъ одного за другимъ: Масловъ былъ убитъ 9 марта, Шерстобитовъ (раскольникъ) 12 апрѣля[3]. Разсказывали тогда, что у Маслова видны были проколы на шеѣ. Обвинителемъ явился мальчикъ Канинъ, товарищъ убитаго: играли они на берегу Волги, подошелъ къ нимъ солдатъ (какъ оказалось потомъ, жидъ Шлиферманъ, цирульникъ по ремеслу, занимавшійся обрѣзаніемъ жидовскихъ дѣтей) и позвалъ на Волгу носить ему доски. Масловъ, соблазнившись обѣщанными деньгами, тотчасъ согласился, но Канинъ сталъ уговаривать товарища не идти, говоря, что это лихой человѣкъ и что какія могутъ быть доски на льду Волги[4]. Масловъ пошелъ одинъ, и былъ потомъ найденъ убитымъ. Подозрѣніе пало еще на двухъ жидовъ. У одного изъ нихъ, мѣховщика Янкеля, нашли книгу, составленную имъ изъ выписокъ на разныхъ языкахъ въ защиту евреевъ по вопросу о похищеніи христіанскихъ дѣтей; затѣмъ его служанка донесла, что возила отъ него въ Тамбовъ какой-то ящикъ къ другому жиду. У послѣдняго сдѣлали обыскъ и нашли въ библіи тряпку, смоченную кровью, а жена этого жида показала, что запачкала ее случайно гусиною кровью. Слѣдствіе не привело ни къ какимъ результатамъ, и производившіе его, видимо, хлопотали только о томъ, чтобы замять дѣло. Наряжена была коммиссія подъ предсѣдательствомъ Гирса, чиновника, посланнаго, изъ Петербурга, въ которую пригласили и меня; въ ней участвовали еще: Сентъ-Илеръ и полковникъ Эльстеръ, такъ какъ обвиняемые были все солдаты. Мнѣ поручили составить докладъ объ этомъ дѣлѣ. Губернатору Кожевникову хотѣлось во что бы то ни стало оправдать жидовъ; я написалъ скорѣе въ обратномъ смыслѣ. Тогда Кожевниковъ призвалъ меня къ себѣ, пригрозилъ острогомъ и написалъ въ Петербургъ о необходимости удалить меня изъ службы, какъ неблагонамѣреннаго. Но это не имѣло никакихъ послѣдствій, такъ какъ мѣсяца черезъ три Кожевниковъ былъ смѣненъ и въ Саратовъ на его мѣсто назначенъ былъ Игнатьевъ, братъ бывшаго петербургскаго генералъ-губернатора. Одновременно съ этимъ, назначенъ былъ и новый полицеймейстеръ, который началъ съ того, что тотчасъ послѣ своего пріѣзда призвалъ къ себѣ всѣхъ состоящихъ подъ полицейскимъ надзоромъ. Собралась самая разнообразная компанія: ссыльные поляки, уніатскіе священники, содержатели публичныхъ домовъ, лица, обвиняемыя по жидовскому дѣлу, и т. п. и, наконецъ, я. Является полицеймейстеръ, — красная, испитая физіономія, — и начинаетъ кричать, что у него пойдутъ порядки построже прежнихъ, чтобы у него никто не смѣлъ ходить по городу позже 9 часовъ, не выѣзжать за городскую черту, не посѣщать кабаковъ и публичныхъ домовъ, не пьянствовать, не воровать и т. д. Затѣмъ онъ велѣлъ всѣмъ подписаться, что обязуются исполнить его предписаніе. Начали подписывать. Первые подписали двое ссыльныхъ поляковъ; дошла очередь до меня. «Я подписываться не стану!» — «Какъ? что?» — заоралъ разъяренный полицеймейстеръ, подступая ко мнѣ. — «А такъ, что я состою на службѣ и не могу подписать, что не выѣду изъ города; меня могутъ послать (какъ уже былъ случай, что меня посылали изъ города по дѣлу, котораго не зналъ полицеймейстеръ). Наконецъ, я посланъ сюда, подъ секретный надзоръ, и никто, кромѣ васъ, не долженъ знать, что я состою подъ надзоромъ полиціи!…» Полицеймейстеръ опѣшилъ на минуту, потомъ крикнулъ:] «Сейчасъ поѣдемъ къ губернатору!» — «Поѣдемъ!» Такимъ образомъ, мы отправились. Полицеймейстеръ оставилъ меня въ пріемной и пошелъ одинъ къ Игнатьеву. Черезъ нѣсколько минутъ онъ вышелъ растерянный, съ видомъ человѣка, которому сказали дурака, а меня позвали къ Игнатьеву. Тотъ принялъ меня отлично, сказалъ, что я былъ вполнѣ правъ, и, наговоривъ разныхъ любезностей, отпустилъ.

Тутъ со мной чуть не случилась бѣда. Собранныя мною мѣстныя народныя пѣсни печатались въ Саратовскихъ Вѣдомостяхъ. Кто-то прислужился и написалъ доносъ въ Петербургъ, съ приложеніемъ нумера вѣдомостей, который былъ прочитанъ Государю Николаю Павловичу, и гдѣ, между прочимъ, была пѣсня:

Чужія жены — лебедушки бѣлыя,

А моя шельма жена — полынь горькая трава…

Государь написалъ резолюцію собственной рукой: «Мерзость, гадость; такія пѣсни слѣдуетъ искоренять, а не распространять!»

Резолюцію эту ретивый полицеймейстеръ тотчасъ же принялся буквально исполнять: ѣздилъ по городу съ козакомъ и гдѣ встрѣтитъ поющихъ и играющихъ, лупитъ плетью. Это произвело большой переполохъ въ Саратовѣ, въ которомъ, какъ во всѣхъ поволжскихъ городахъ, съ утра до поздней ночи, то тутъ, то тамъ, носится бывало надъ рѣкой народная пѣсня. Но тутъ замолкли на время всѣ пѣсни, перестали собираться у воротъ веселые хороводы. Словно замеръ городъ, какимъ-то другимъ сталъ.

При Игнатьевѣ моя судьба значительно улучшилась: никакихъ стѣсненій и непріятностей, и, вдобавокъ, мнѣ поручили завѣдывать статистическимъ комитетомъ съ жалованьемъ 500 руб. въ годъ.

Весной 1855 года пріѣхалъ въ Саратовъ Мордовцевъ, женившійся на Пасхаловой. Я очень скоро сдружился съ нимъ-бывалъ у нихъ очень часто въ домѣ, а потомъ на дачѣ, и проводилъ время очень весело. Чего только мы тамъ ни придумывали! Не было конца дурачествамъ и смѣху.

Лѣтомъ начались знаменитые саратовскіе пожары. 16 іюля передъ свѣтомъ занялся первый пожаръ. Сильное зарево разбудило меня. Я поспѣшно одѣлся и побѣжалъ смотрѣть: горѣла Нѣмецкая улица. Дома рушились одинъ за другимъ; огонь померкъ при восходящемъ солнцѣ и все покрылось сплошной массой чернаго, бѣлаго и сѣраго дыма. Сгорѣло тогда до 600 домовъ.

Дня три спустя, ко мнѣ прибѣгаетъ мой слуга Ѳома, совершенно растерянный, и сообщаетъ мнѣ, что брошено подметное письмо, что будетъ горѣть машинная фабрика Шумана и Сергѣевская улица. Я прогналъ его, говоря, что все это пустяки. Но вотъ въ назначенный часъ, дѣйствительно, загорается машинная фабрика- я велѣлъ запречь лошадь и поѣхалъ къ Бекетову (брату профессора С.-Петербургскаго университета), съ которымъ мы вмѣстѣ занимались изготовленіемъ воздушаго шара. Бекетовъ еще лежалъ въ постели. «Вставайте, — сказалъ я, — Шумана фабрика горитъ:, обѣщаютъ пожаръ на вашей улицѣ!» Вслѣдъ за мной вбѣгаетъ слуга Бекетова съ крикомъ: «Сергѣевская горитъ!» Я съ_ Бекетовымъ выбѣжали на улицу: горитъ сѣновалъ, за нимъ стѣна рушится, занялся домъ, горитъ въ другомъ, въ третьемъ мѣстѣ.

Я бросился домой; но мнѣ не сидѣлось дома, и я опять побѣжалъ къ Бекетову. Домъ, гдѣ жилъ Бекетовъ, уже сгорѣлъ, и мнѣ сказали, что Бекетовъ куда-то уѣхалъ. На дорогѣ я встрѣтилъ Варенцова: «Пойдемъ спасать гимназическую библіотеку!» — предложилъ я ему. Мы отправились туда, позвали гимназистовъ и съ ихъ помощью стали выносить книги и что могли изъ физическаго кабинета. Ерикъ: «Горятъ ворота!» заставилъ насъ-остановиться. Мы вышли на балконъ; дымъ валилъ прямо на насъ; кругомъ вплоть до Волги сплошная масса огня; солнце подернулось дымомъ. Мы бросились бѣжать изъ гимназіи: въ одну улицу — горитъ, въ другую — горитъ; наконецъ, я пробрался какъ-то переулкомъ и добѣжалъ домой. Часа въ четыре ко мнѣ пришелъ Бекетовъ съ сосланнымъ полякомъ Хмѣлевскимъ. Бекетовъ смѣется: «Погорѣлъ, — говоритъ, — ну, да у меня мало что и было, а книги спасены; я перебрался къ Хмѣлевскому!»

Въ Саратовѣ на всѣхъ напалъ паническій страхъ; многіе начали перебираться за городъ съ пожитками. Жара стояла ужасающая; на небѣ ни облачка, воздухъ пропитался гарью. Большая половина города была истреблена. Я отправилъ свою мать въ поле со всѣми пожитками, а самъ остался въ домѣ, сложилъ только Хмельницкаго и бумаги въ мѣшокъ, чтобы можно было вынести немедленно. Однажды утромъ меня разбудилъ крикъ: на сосѣднемъ дворѣ загорѣлась избушка и дымъ валилъ въ окно. Въ дверь, ко мнѣ постучался мой знакомый, Глоба: «Что вы, съ ума сошли? Чего ждете? Сгорите!» Я отворилъ дверь: «Не безпокойтесь, мнѣ выдти недолго! Omnia mea mecum porto!» и я указалъ на готовый мѣшокъ съ. бумагами. Однако, пожаръ былъ потушенъ и я остался въ домѣ.

Послѣ того до 1 августа было еще около семи или восьми пожаровъ. Народъ пришелъ въ неистовство и чуть было не растерзалъ одного семинариста-грузина подъ моими окнами, но мнѣ удалось спасти его. Случилось это слѣдующимъ образомъ: грузинъ созвалъ къ себѣ товарищей- подпили они и начали пѣть пѣсни. Хозяйка стала унимать, говоря, что «на городъ Божье посѣщеніе, а они срамныя пѣсни поютъ!…» Слово за слово, грузинъ ударилъ хозяйку; та бросилась на улицу съ воплемъ. Кто-то крикнулъ: «Поджигатели!» Толпа вломилась въ домъ, схватила грузина и поволокла по улицѣ, чтобы бросить въ огонь. Я съ большими усиліями уговорилъ народъ, и грузинъ былъ отпущенъ, хотя получилъ нѣсколько порядочныхъ тумаковъ. Были попытки распустить слухъ, что поджигаютъ поляки, но народъ не поддавался и относился очень добродушно къ полякамъ- изъ нихъ нѣкоторые усердно занимались тушеніемъ пожаровъ.

Послѣ 1 августа было еще нѣсколько пожаровъ, но уже-незначительныхъ, кромѣ одного. Было подкинуто письмо одному купцу, что домъ его сгоритъ — «хоть береги, хоть нѣтъ!» съ подписью: «Писалъ Васька бѣлый рукою смѣлой!» Домъ, дѣйствительно, сгорѣлъ, и, притомъ, въ такую сильную, бурю, что сгорѣло еще нѣсколько домовъ.

По счастью для Саратова, назначенъ былъ туда новый полицеймейстеръ, хохолъ Познякъ, который тотчасъ принялъ энергическія мѣры. Въ августѣ онъ изловилъ двухъ поджигателей: дѣвочку и мальчика. Дѣвочка показала, что подожгла изъ мщенія за то, что барыня прибила ее. Мальчика Познякъ допрашивалъ при мнѣ. Ему было лѣтъ 11; онъ учился у сапожника. Мальчикъ сознался, что ему страшно хотѣлось посмотрѣть, какъ загорится; онъ бросилъ зажженную спичку въ ясли сосѣдней конюшни, товарищи донесли на него. Познякъ спасъ мальчишку, взявъ его къ себѣ въ услуженіе.

Несмотря на множество знакомыхъ, скука и однообразіе провинціальной жизни сильно томили меня. Я бросался то на то, то на другое и, наконецъ, одно время сильно увлекся спиритизмомъ. Прочелъ одну французскую книгу объ опытахъ, какіе дѣлались во Франціи, и самъ сталъ дѣлать опыты надъ сыномъ одного помѣщика, Тихменевымъ. Притворялся ли онъ, или нѣтъ (12), но опыты увѣнчались полнымъ успѣхомъ, и я былъ въ восторгѣ. Другимъ объектомъ моихъ опытовъ была воспитанница одного учителя Зубарева, дѣвушка лѣтъ 16, бѣдная родственница Зубаревыхъ.

Въ мартѣ 1855 года, по восшествіи на престолъ Императора Александра II, я сталъ хлопотать о разрѣшеніи пріѣхать въ Петербургъ по своимъ денежнымъ дѣламъ. Наконецъ, осенью пришло мнѣ разрѣшеніе пріѣхать въ Петербургъ на четыре мѣсяца. Я отправился по первому зимнему пути. Около 900 верстъ тащился я по грязи на перекладной до Москвы. На желѣзной дорогѣ незнакомые люди заговаривали другъ съ другомъ, сообщали свои надежды по поводу новаго воцаренія. Я пріѣхалъ въ Петербургъ въ концѣ ноября и остановился на углу Малой Морской и Вознесенскаго, въ домѣ Матусова, въ chambres garnies. Цѣлые дни просиживалъ я тогда въ библіотекѣ. Въ Петербургѣ я нашелъ своихъ старыхъ знакомыхъ: Срезневскаго, Бѣлозерскаго, Чернышевскаго. У послѣдняго познакомился съ Добролюбовымъ.

Въ мартѣ я отправился въ Саратовъ съ Познякомъ и прожилъ тогда пять дней въ Москвѣ. Тутъ увидалъ я Кулиша и черезъ него познакомился Со старикомъ Аксаковымъ и Константиномъ Аксаковымъ. Послѣдній чрезвычайно понравился мнѣ своей прямодушной, увлекающейся натурой. Онъ съ увлеченіемъ толковалъ о славянскихъ идеяхъ.

Вернувшись въ Саратовъ, я все лѣто приводилъ въ порядокъ матеріалы, собранные въ библіотекѣ. Поѣздка въ Петербургъ очень оживила меня, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, жажда освобожденія стала еще болѣе томить меня. Желаніе мое исполнилось въ октябрѣ 1856 года. Меня позвали въ канцелярію губернатора и объявили, что съ меня снятъ полицейскій надзоръ, а дня черезъ два пришла ко мнѣ и оффиціальная бумага; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, мнѣ объявили, что прежнее распоряженіе о запрещеніи мнѣ служить по ученой части остается во всей силѣ. Поневолѣ остался я пока въ Саратовѣ; тутъ, по крайней мѣрѣ, я могъ безбѣдно существовать.

Весной 1857 года отправился я съ докторомъ Стефани и его женой за границу. Прежде всего, направился я въ Стокгольмъ, для занятій въ архивѣ. Тутъ незнаніе языка поставило меня однажды въ довольно курьезное положеніе: отправился я гулять по городу, ходилъ довольно долго и вернулся въ гостинницу уже поздно ночью. Звоню — никакого отвѣта, въ другой, третій разъ — опять ничего. Я продолжаю стучать и звонить; наконецъ, слышатся шаги за дверью. Мнѣ говорятъ по-шведски, я ничего не понимаю и, разсерженный, начинаю кричать- за дверью мнѣ отвѣчаютъ также бранью; шаги удаляются, и я остаюсь передъ закрытой дверью, звоню, стучу еще нѣкоторое время, — все напрасно[5]. Видя, что я могу всю ночь простоять передъ запертой гостинницей, я пошелъ на площадь, легъ на скамейку возлѣ памятника Густава Вазы и провелъ такимъ образомъ ночь. Солнце разбудило меня. Больше со мной уже не было никакихъ подобныхъ приключеній, потому что вскорѣ я свелъ разныя знакомства, между прочимъ, съ профессоромъ Лорштремомъ и шведами, говорившими по-французски, и тѣ служили мнѣ даровыми проводниками и переводчиками, показывали мнѣ разныя достопримѣчательности города. Норштремъ сааіъ вызвался проводить меня въ Упсалу, гдѣ, по ходившимъ въ Европѣ преданіямъ, будто бы хранилась туфля Карла XI, на которую брызнула кровь во время бывшаго видѣнія. Когда я спросилъ объ этомъ, то шведы расхохотались, говоря, что это сказка, выдуманная въ Европѣ, а лакеи во дворцѣ Стокгольма воспользовались ею для сдиранія денегъ съ посѣтителей.

Меня очень любезно приняли въ архивѣ, и когда я спросилъ: «всѣ ли бумаги доступны?» — мнѣ отвѣтили: «У насъ нѣтъ секретовъ!» Я нашелъ много бумагъ, касающихся самозванца, который меня тогда занималъ. Гостепріимство шведовъ произвело пріятное впечатлѣніе, но меня поразила нетерпимость ихъ къ католикамъ: до послѣдняго времени они не позволяли строить католическихъ церквей общественныхъ и свидѣтельство католика не принимали въ судѣ.

Изъ Стокгольма я отправился въ Любекъ, проѣхалъ по всему Рейну, побывалъ въ Швейцаріи, Кисингенѣ, мѣсяцъ прожилъ въ Парижѣ, затѣмъ черезъ южную Францію проѣхалъ въ Италію, а оттуда черезъ Тріертъ въ Австрію. Въ Вѣнѣ я пробылъ двѣ недѣли и черезъ Берлинъ вернулся въ Петербургъ въ ноябрѣ. Тогда ждали Шевченко, получившаго освобожденіе, благодаря хлопотамъ гр. Толстой (жены Ѳёдора Толстаго). Упрашивали меня подождать, но я спѣшилъ въ Саратовъ. Передъ отъѣздомъ я раза два побывалъ у Бѣлозерскаго, гдѣ познакомился съ кружкомъ издателей польской газеты Слово. Это были большей частью люди очень образованные и порядочные, въ особенности Желиговскій.

Я сдалъ въ Современникъ написанную мною статью о Горѣ-Злосчастьи и, вернувшись въ Саратовъ, принялся за Стеньку Разина, а, между тѣмъ, подбиралъ на мѣстѣ матеріалы для Пугачева, котораго собирался писать[6], и, бывая то тутъ, то тамъ въ окрестностяхъ Саратова, съѣздилъ въ Дубовку къ молоканамъ и къ гернгутерамъ въ Сарепту.

Наконецъ, я рѣшился перебраться въ Петербургъ во что бы то ни стало для занятіи и на этотъ разъ поѣхалъ Волгой отъ самаго Саратова. Пріѣхалъ я въ Петербургъ въ концѣ іюня, остановился у Калачева, жившаго тогда безъ семьи, почти водворился въ библіотекѣ, несмотря на вакаціонное время, и дополнилъ, здѣсь въ составленныхъ мною во время ссылки историческихъ сочиненіяхъ то, чего не могъ найти, живучи въ Саратовѣ. Такъ прошло почти два мѣсяца. 22 августа я отправился обратно въ Саратовъ, по приглашенію тамошняго предводителя дворянства кн. Щербатова, который предложилъ мнѣ поступить въ коммиссію по крестьянскимъ дѣламъ. Я занимался этимъ до апрѣля.

Тутъ неожиданно передъ самой пасхой получилъ я приглашеніе отъ С.-Петербургскаго университета читать лекціи по русской исторіи. Я въ тотъ же день написалъ о своемц согласіи. Члены саратовской коммиссіи по крестьянскимъ дѣламъ пріѣхали ко мнѣ съ поздравленіями и устроили мнѣ обѣдъ, а архимандритъ Никаноръ — прощальный вечеръ въ своемъ монастырѣ съ отличнымъ ужиномъ.

Въ день отъѣзда столько собралось провожатыхъ, что въ моей квартирѣ оказалось тѣсно. Меня проводили за городъ, и, при этомъ, разумѣется, вина было выпито вдоволь,, много произнесено тостовъ и разныхъ пожеланій. Просили меня не поминать лихомъ Саратова.

Въ Петербургъ я пріѣхалъ въ маѣ, остановился съ своимъ Ѳомой въ гостинницѣ Балабина и такъ увлекся приготовленіемъ лекцій, что цѣлый годъ не могъ найти времени для пріисканія квартиры (13). Вставалъ я рано и цѣлый день почти проводилъ въ библіотекѣ, гдѣ видѣлся постоянно съ Калиновскимъ, а обѣдалъ большей частью съ Сѣраковскимъ у какой-то кухмистерши, польки, у которой всегда собираюсь множество поляковъ. Я велъ съ ними ожесточенные споры, иногда поддразнивалъ ихъ. Разговоры шли, по преимуществу, о будущемъ возстановленіи Польши. Всѣхъ болѣе горячился Сѣраковскій, человѣкъ очень горячій, очень блестящаго, хотя и неглубокаго ума, легковѣрный и добродушный, какъ многіе изъ его соотечественниковъ. Въ это время я вообще мало гдѣ бывалъ, кромѣ Чернышевскаго (который жилъ тогда одинъ въ Петербургѣ безъ семьи, находившейся въ Петергофѣ) и Бѣлозерскаго. Но послѣдній больше самъ заходилъ ко мнѣ.

Осенью 1858 года пріѣхалъ въ Петербургъ Шевченко. Встрѣча наша была довольно оригинальна. Шевченко не узналъ меня, а я хотѣлъ непремѣнно заставить его узнать себя. Наконецъ, Шевченко узналъ меня и, зарыдавъ, бросился на шею; у меня были и тогда назначены вторники, на которыхъ неизмѣнными посѣтителями были въ то время: Чернышевскій, Кавелинъ, Калиновскій, Желиговскій, Сѣраковскій, Бѣлозерскій, Шевченко и другіе. Вечера эти были очень оживленные, что отчасти объясняется тѣмъ напряженнымъ состояніемъ, въ какомъ находилось тогда все петербургское общество; встрѣчались люди и наговориться не могли. Все казалось ново, все занимало. Какихъ только вопросовъ ни касались, спорили, горячились.

Въ октябрѣ меня утвердили въ званіи профессора. Первый объявилъ мнѣ объ этомъ Шевченко, узнавшій отъ Кавелина. Я отправился къ министру народнаго просвѣщенія Ковалевскому, и тотъ принялъ меня съ распростертыми объятіями. Онъ сообщилъ, что я давно былъ бы утвержденъ, но кто-то сказалъ Государю, что Разинъ написанъ въ неблагонамѣренномъ духѣ, и хотя Ковалевскій утверждалъ противное, но Государь потребовалъ книгу къ себѣ для прочтенія и продержалъ цѣлое лѣто. Никто, разумѣется, не смѣлъ напомнить Государю. Наконецъ, Ковалевскаго позвали во дворецъ и Государь сказалъ ему: «Кстати, въ Разинѣ ничего нѣтъ такого; можете утвердить Костомарова профессоромъ. Только до времени не пускать его въ Кіевъ».

Прошелъ еще мѣсяцъ, и 20 ноября назначена была моя вступительная лекція. Собралось громадное количество публики. Я вышелъ читать, но на нѣсколько минутъ такъ смутился, что не могъ произнести ни одного слова, а затѣмъ прочелъ до конца безъ запинки. Лекція вышла блестящая. Апплодисментамъ не было конца. Студенты подхватили меня и вынесли на рукахъ. Я былъ какъ въ чаду. Я не ожидалъ такого пріема. Вечеромъ въ этотъ же день я отправился съ своимъ саратовскимъ пріятелемъ, полякомъ Минкевичемъ, въ итальянскую оперу слушать Вильгельма Телля. Я былъ въ такомъ возбужденномъ состояніи, что опера произвела на меня особенно сильное впечатлѣніе. Утро не выходило изъ головы: «Могъ ли я думать, — сказалъ я, — когда сидѣлъ въ Саратовѣ подъ надзоромъ полиціи, что меня еще въ жизни ожидаетъ, такое торжество, какъ сегодня?»

Затѣмъ я сталъ читать лекцію за лекціей. Едва ли кому изъ профессоровъ поклонялись такъ, какъ мнѣ. Студенты были отъ меня въ восторгѣ. Въ аудиторіи у меня была всегда толпа-тогда допускались и посторонніе: и купцы, и военные, и барыни. Я, бывало, съ трудомъ добирался до каѳедры. Не одинъ разъ выносили меня на рукахъ. На улицахъ незнакомые люди снимали передо мной шапки. Однажды я спросилъ у одного господина, остановившагося передо мной на Невскомъ: «что ему угодно?» — «Только засвидѣтельствовать вамъ свое уваженіе, г-нъ профессоръ!»

Такое поклоненіе толпы естественно должно было дѣйствовать на меня, какъ на человѣка нервнаго: тѣмъ живѣе лилась моя рѣчь съ каѳедры, тѣмъ быстрѣе шла у меня работа. Одновременно съ лекціями я редактировалъ Памятники старинной русской литературы, издаваемые на средства гр. Г. А. Кушелева-Безбородко, и печаталъ въ Современникѣ. Домашній бытъ и нравы великорусскаго народа. 19 марта, великимъ постомъ, былъ извѣстный диступъ мой съ Погодинымъ, подавшій поводъ къ безконечнымъ шуткамъ и каррикатурамъ.

Лѣтомъ, въ іюнѣ, пріѣхала матушка, и мы перешли жить въ домъ Карманова, гдѣ и жили съ тѣхъ поръ постоянно. Въ августѣ я уѣхалъ въ Москву и жилъ у Тихонравова, занимаясь въ архивѣ и сѵнодальной библіотекѣ, ѣздилъ въ Троицкую лавру для занятій въ библіотекѣ духовной академіи, и, наконецъ, совсѣмъ переѣхалъ въ лавру, гдѣ прожилъ около мѣсяца у Горскаго, который былъ очень любезенъ со мной. Послѣ утреннихъ занятій мы обыкновенно отправлялись вдвоемъ гулять. Меня очень забавляли разныя народныя сцены и масса богомольцевъ. Я заговаривалъ съ народомъ, а возвратясь въ монастырь, поддразнивалъ монаховъ и спрашивалъ: «не искушаютъ ли ихъ бѣсы?» Впрочемъ, составъ монаховъ былъ крайне разнообразенъ. Такъ, напримѣръ, одинъ изъ нихъ читалъ съ увлеченіемъ Полярную Звѣзду и тому подобныя книги.

Изъ лавры я вернулся въ Петербургъ и читалъ лекціи. Расположеніе публики продолжалось. Студенты такъ привязались ко мнѣ, что не могли допустить въ моей особѣ чего-либо, по ихъ мнѣнію, нелиберальнаго и непонятнаго имъ, и явились ко мнѣ въ числѣ нѣсколькихъ человѣкъ спросить: «Правда ли, что я, исповѣдуюсь, причащаюсь и посѣщаю церковь?»

Я тогда сильно занимался Сѣверными народоправствами и для этой цѣли нѣсколько разъ ѣздилъ въ Новгородъ. Лекція моя о паденіи Великаго Новгорода произвела положительный фуроръ. Что тутъ дѣйствовало — трудно сказать!…

Въ эту же зиму я читалъ и публичныя лекціи о Выговскомъ, кажется, въ пользу недостаточныхъ студентовъ. Въ февралѣ мнѣ было назначено читать рѣчь для акта. Я написалъ о Константинѣ Аксаковѣ. Рѣчь эта возмутила противъ меня Стасюлевича, — Пыпина, Б. Утина, которые видѣли въ ней переходъ къ славянофильству. Кавелинъ былъ на ихъ сторонѣ и видѣлъ въ моей рѣчи уклоненіе отъ прянаго пути. Чернышевскій, напротивъ, отнесся сочувственно, да онъ и вообще не былъ врагомъ славянофиловъ, только не терпѣлъ ихъ поповскаго направленія. Но всѣхъ болѣе задѣтъ былъ Никитенко, такъ какъ я привелъ Ѣго споръ съ Константиномъ Аксаковымъ, гдѣ онъ говоритъ о стрѣльцахъ: «дикія, звѣрскія, бородатыя лица!» (Самъ Аксаковъ носилъ бороду).

Университетское начальство, желая пощадить Никитенко, отмѣнило мою рѣчь на актѣ. Студенты тогда сильно стали шумѣть и требовать чтенія рѣчи. Плетневу, наконецъ, удалось успокоить ихъ формальнымъ обѣщаніемъ, что рѣчь будетъ прочитана отдѣльной публичной лекціей. Лекція эта состоялась, и на ней была цѣлая масса народу. Съ этихъ поръ свыше начали смотрѣть не совсѣмъ благопріятно на меня и стали считать человѣкомъ, который хотя самъ ничего дурнаго и не замышляетъ, но можетъ сдѣлаться знаменемъ для волненія молодежи. Были и такія высокопоставленныя лица, которыя рѣшили, что сдѣлали промахъ, допустивъ меня къ каѳедрѣ. Министръ Ковалевскій пригласилъ меня къ себѣ и попросилъ выкинуть изъ нечати мѣсто о Никитенкѣ со словами: «что старика обижать и на смѣхъ подымать!»

Въ апрѣлѣ меня пригласили въ Новгородъ прочесть лекцію о Новгородѣ въ пользу тамошнихъ воскресныхъ Школъ. Несмотря на высокія цѣны за мѣста, зала была биткомъ набита публикой. Я началъ такъ: «Кланяюсь св. Софіи и Великому Новгороду!…» Взрывъ рукоплесканій прервалъ меня. Теперь, въ пору почти общей трезвости, все это представляется чѣмъ-то дѣтскимъ, а тогда вся слышавшая меня публика пришла въ какое-то опьяненіе. По окончаніи лекціи меня вынесли на рукахъ.

Черезъ нѣсколько дней послѣ того я уѣхалъ съ Кулишомъ за границу, пробылъ тамъ около трехъ мѣсяцевъ, большей частью въ Италіи и Швейцаріи, и вернулся одинъ. Въ августѣ 1861 года я опять отправился въ Москву для занятій въ архивѣ и сунодальной библіотекѣ. Въ это время Тихонравовъ уже былъ женатъ и жилъ на дачѣ, а мнѣ пришлось жить въ гостинницахъ, сперва въ «Парижѣ», потомъ въ «Лондонѣ», о которыхъ можно было сказать только: неизвѣстно, которая изъ нихъ была хуже и грязнѣе.

Изъ Москвы я только пріѣзжалъ на одинъ день крестить дочь Бѣлозерскаго, такъ какъ далъ слово {Помѣщаемъ собственноручное шутливое письмо Н. И. Костомарова на славянскомъ языкѣ, писанное имъ В. М. Бѣлозерскому (въ то время редактору Основы) по поводу заранѣе полученнаго приглашенія въ-крестные отцы:

«Зѣло благодарю тя, отче Василіе, яко не по достоинству моему вознепщевалъ еси сотворити мя воспріемникомъ еже по плоти чада твоего отъ купели св. крещенія. Таковую честь благодаряще пріемлю азъ худый и паче всѣхъ человѣкъ грѣшнѣйшій. Обаче не точію сына, но аще и дщерь дастъ ты Богъ, такожде ничтоже сотворити мя воспріемникомъ тебѣ претитъ, въ великую бо схиму нѣсмь еще посвященъ и на женскъ подъ воззрѣніе нѣсть ми возбранено правилы св. отецъ седми соборовъ, наипаче въ тацѣ возрастѣ, въ кацѣ дщерь она, аще бы родилася быти имать, самъ всекознепный фармагей безсиленъ есть нѣкое лукавое помышленіе вложити. Писаніе мое превратихъ. Да тиснется. Аще же совѣсть зазритъ, возврати, отче, да во ину обитель вдамъ.

„Азъ смиренный старецъ Николай молю Господа Бога моего и всѣхъ святыхъ его о здравіи твоемъ и честныя супружницы твоея и чадъ твоихъ, мене же грѣшнаго прости Христа ради, честный отче Василіе. Писано во градѣ Петроградѣ на островѣ св. Василія, иже на Невѣ рѣцѣ въ пустынѣ карманстѣй, лѣта“ отъ вопл. Бога Слова 1861 мѣсяца Іуліа въ 13 день, на намять св. Ап. Суды и Силуана и иже во святыхъ мученикъ Іоанна Воина, ихъ же молитвъ ради да помилуетъ васѣ Господь яко благъ и человѣколюбецъ».}, и опять уѣхалъ въ Москву.

Въ Питеръ я пріѣхалъ 20 сентября, какъ разъ передъ началомъ студентскихъ исторій. На желѣзной дорогѣ я встрѣтилъ генерала Ребиндера, ѣхавшаго изъ Питера, который сказалъ мнѣ: «Въ Петербургѣ что-то неладно: готовятся волненія въ университетѣ. Лучше бы вы остались въ Москвѣ. Попечитель Филипсонъ добрый малый, но это просто несчастная подставная палка!»

Свиданіе съ Ребиндеромъ всего продолжалось нѣсколько минутъ, и онъ ничего не успѣлъ объяснить. Я на другой же день послѣ пріѣзда пошелъ въ университетъ читать лекцію. Вижу мрачныя лица, аудиторія почти пустая. Въ корридорѣ поднялся шумъ; вышло нѣсколько офицеровъ и студентовъ. Я кончилъ лекцію и спросилъ попавшагося мнѣ навстрѣчу инспектора: «Что это былъ за шумъ?» — «Ломали дверь Срезневскаго, — отвѣтилъ онъ, — прибивали объявленіе объ уничтоженіи матрикулъ и платы»[7].

Послѣ этого вскорѣ произошла извѣстная сцена въ Колокольной улицѣ. Въ Петербургѣ тогда не было Государя; генералъ-губернаторъ Игнатьевъ совсѣмъ потерялъ голову, а тутъ исторія за исторіей: передъ университетомъ на улицѣ сборища, говорятся рѣчи… Назначили новаго министра народнаго просвѣщенія Путятина. Онъ позвалъ къ себѣ профессоровъ и началъ читать имъ грозную рѣчь: «Знаю, ваше дѣло! Между вами есть такіе, которые волнуютъ студентовъ! Я доберусь, разберу это дѣло! Вы понимаете, господа, я говорю откровенно!» — «Да, ваше--ство, слишкомъ откровенно; мы къ такой откровенности не привыкли!» — отвѣтилъ одинъ изъ профессоровъ.

1 октября было днемъ большаго ожиданія и страха. Распространился слухъ, что хотятъ сдѣлать большую демонстрацію. Въ думѣ спрятали солдатъ. На улицѣ ходили большія толпы. Студенты переговаривались съ офицерами. Всѣ ждали чего-то и кого-то. Но никто не явился, никто не рѣшился заговорить. Случись это, — день этотъ врядъ ли прошелъ бы даромъ.

10 октября Опять собралась толпа. Тутъ разомъ забрали человѣкъ триста. До этого хватали небольшими партіями. Аресты продолжились и послѣ. Они какъ-то никого не пугали. Знали всѣ, что нахватали такъ много, что нѣтъ мѣста въ Петропавловской крѣпости, и половина отправлена въ Кронштадтъ. Сначала, около двухъ недѣль, не было съ ними никакихъ сношеній, а только позволена была переписка черезъ III отдѣленіе. Затѣмъ дозволили свиданія, а тамъ разрѣшили доставлять одежду и провизію.

Въ обществѣ было сочувствіе къ студентамъ, но это сочувствіе было пассивное. На него не могла опереться уцѣлѣвшая и, разумѣется, болѣе вялая часть молодежи. Они бросились за совѣтомъ къ профессорамъ, но тѣ или ничего не говорили, или даже совѣтовали взять матрикулы, или говорили уклончиво. Такъ, Сави сказалъ имъ: «Вамъ, господа, чего хочется? Чтобы матрикуловъ не было? Скажите, что берете, и ихъ не будетъ. Развѣ вы не знаете, какъ у насъ въ Россіи все дѣлается? Они уничтожатся сами собой. Удовлетворятся, что вы согласны- сначала строгости пойдутъ, а тамъ будетъ все попрежнему!»

Съ другой стороны, уже было поздно и говорить. Часть студентовъ взяла матрикулы: возьмутъ ли остальные, или нѣтъ, не имѣло болѣе никакого значенія. Профессора: Пыпинъ, Стасюлеви, Кавелинъ и Б. Утинъ подали въ отставку…

.Университетъ открыли въ ноябрѣ, но почти никто изъ про"^Сф`Р*онъ и студентовъ не пошелъ. Арестованныхъ студентовъ выпустили изъ крѣпости въ декабрѣ, а черезъ недѣлю разослали наиболѣе виновныхъ въ отдаленныя мѣста, другихъ — на родину, большая часть осталась въ Петербургѣ.

Тогда я началъ писать въ газетахъ объ открытіи вольнаго университета (14) и вмѣстѣ съ другими хлопоталъ о разрѣшеніи публичныхъ лекцій, которыя начались въ думѣ въ январѣ 1862 года. Читали, между прочимъ, я, Спасови, Утинъ, Павловъ, Благовѣщенскій и друг. Лекціи эти пошли отлично. Публики было очень много, особливо на моихъ лекціяхъ. Такъ было до 9 марта.

За нѣсколько дней передъ тѣмъ, Тибленъ устроилъ литературный вечеръ въ домѣ Руадзе. Зала была биткомъ набита. Многихъ привлекло то, что Чернышевскій читалъ о Добролюбовѣ, недавно умершемъ. Затѣмъ вышелъ Павловъ и началъ читать о тысячелѣтіи Россіи. Раздался грохотъ рукоплесканій. Стоявшая сзади и въ проходѣ молодежь стала все ближе и ближе надвигаться къ возвышенію, на которомъ читалъ Павловъ. Когда рукоплесканія нѣсколько затихли, онъ продолжалъ свою рѣчь. Начались новыя рукоплесканія, сопровождаемыя какимъ-то ревомъ, такъ что словъ нельзя было разслышать. Стучали стульями, махали платками. Многія барыни, въ испугѣ, бросились бѣжать вонъ изъ залы.

Черезъ день разошлось по городу, что Павловъ взятъ и увезенъ куда-то; это произвело сильное впечатлѣніе. Я пришелъ на лекцію въ думу. Меня окружили Пантелѣевъ, Гогоберидзе, Ев. Утинъ, распорядители лекцій, и объявили, что они хотятъ закрыть лекціи. Я представлялъ имъ, что они сдѣлаютъ этимъ только угодное администраціи, такъ какъ лекціи и безъ того были насилу разрѣшены. Тѣ стояли на своемъ. Я упирался попрежнему.

Въ этотъ же вечеръ собрались для преній въ квартирѣ проф. Совѣтова. Споры были горячіе. Стасюлеви, Бор. Утинъ, Кавелинъ и многіе, другіе и, разумѣется, молодежь стояли на томъ, что нужно закрыть лекціи. Разошлись, и каждый остался при своемъ убѣжденіи. Нѣкоторые студенты тутъ же сказали, что я парализую ихъ дѣйствія, желая поддѣлаться къ правительству. Одинъ Бор. Утинъ перешелъ на мою сторону и на другой день написалъ письмо студентамъ, что, по здравомъ разсужденіи, считаетъ мнѣніе Костомарова вполнѣ справедливымъ и совѣтуетъ имъ взвѣсить хорошенько, что они дѣлаютъ. Письмо это, конечно, только разсердило студентовъ.

Наступило 9 марта. Я пришелъ на лекцію. На меня смотрѣли изподлобья или отворачивались, когда я проходилъ по лѣстницѣ. Я началъ лекцію. Публики было много, какъ всегда, и она (по крайней мѣрѣ, большая часть) ничего не знала о распрѣ, происшедшей между мной и студентами. Я кончилъ лекцію, отступилъ одинъ шагъ и сказалъ: «Въ слѣдующую лекцію»… Тутъ меня толкнулъ Ев. Печаткинъ и, войдя на каѳедру, объявилъ, что по случаю ареста Павлова всѣ профессора согласились прекратить лекціи. Меня взорвало такое объявленіе. Я, въ свою очередь, вошелъ опять на каѳедру и сказалъ: «Хотя и было сказано, что всѣ согласились прекратить лекціи, но я согласенъ читать, если изъ публики явятся желающіе, и потому обращаюсь къ ней, а кто не хочетъ слушать — можетъ не слушать!» Поднялся шумъ. Изъ публики кричали: «Не прекращайте! читайте!» Съ другой стороны раздавались свистки, брань. Ев. Утинъ чуть ли не надъ самымъ моимъ ухомъ закричалъ мнѣ: «Подлецъ!» Я опять вступилъ на каѳедру и сказалъ: «Я вижу тутъ Репетиловыхъ, изъ которыхъ лѣтъ черезъ десять выйдутъ Расплюевы!» — и, сопровождаемый жестокою бранью и свистками, вышелъ изъ думы.

Я отправился къ Балабину и встрѣтилъ тамъ Кожанчикова и Бекетова. Но едва успѣли мы сѣсть за чай, какъ явился полицейскій и, потребовалъ меня къ Суворову.

Суворовъ встрѣтилъ меня со смѣхомъ: «Qnosque tandem academia petropolitana abutere patientia nostra!… Что такое случилось? Пріѣхалъ Погребовъ и наговорилъ о васъ, какъ о зачинщикѣ и виновникѣ сегодняшней исторіи». Я разсказалъ. Вслѣдъ затѣмъ пріѣхала дочь Суворова изъ думы и подтвердила мои слова. Я очутился въ сквернѣйшемъ положеніи: студентовъ могутъ арестовать какъ бы изъ-за меня, а я останусь въ сторонѣ. Я сталъ просить Суворова не трогать студентовъ.

— Поѣзжайте къ Долгорукову; это по его части. Ему уже вѣрно донесли! — сказалъ Суворовъ.

Я взялся за шляпу, но тутъ входитъ кн. Долгоруковъ. «Я хотѣлъ за вами послать, — сказалъ Долгоруковъ, обращаясь ко мнѣ. — Какъ это случилось? Васъ жестоко обидѣли!» — «Сдѣлайте одолженіе, не трогайте студентовъ; мое положеніе скверное». — «Да тамъ какая-то подписка составляется; если они ничего другаго не натворили, я не прочь замять эту исторію. Заѣзжайте ко мнѣ на другой день»..

Я пріѣхалъ къ Долгорукову въ назначенное время. «Ну, чортъ съ ними, арестовывать не будемъ, — сказалъ мнѣ Долгоруковъ. — Лекціи прекратили, ну, и слава Богу».

Озлобленіе молодежи противъ меня дошло до крайней степени. Меня осыпали бранными письмами со всевозможными угрозами, если я вздумаю продолжать читалъ лекціи. Наконецъ, ко мнѣ пріѣхалъ Чернышевскій и сталъ умаливать меня не читать, чуть ли не на колѣняхъ упрашивалъ, говоря, что студенты хотятъ устроить демонстрацію и побить меня. Я стоялъ на своемъ, говоря, что не могу отступиться отъ своего слова. «Вы можете сослаться на то, что это слово было опрометчивое, данное въ раздраженіи». Я не уступалъ. «Ну, такъ, по крайней мѣрѣ, поѣзжайте къ Головнину и просите, чтобы вамъ запретили читать». — «Не могу я этого сдѣлаться самъ хлопоталъ о разрѣшеніи лекцій». — «Ну, такъ я поѣду. Дайте мнѣ которое-нибудь изъ писемъ, гдѣ вамъ угрожаютъ скандаломъ». Я далъ письмо, въ которомъ мнѣ угрожали 200-мы свистковъ и гдѣ, между прочимъ, было сказано: «Смотрите, васъ вынесутъ насильно, читать не будете!» Чернышевскій съѣздилъ самъ къ Суворову и Головнину и устроилъ дѣло такъ, что мнѣ запретили читать лекціи (15).

Вся эта исторія до того озлобила меня, что я подалъ въ отставку и долгое время не могъ придти въ себя, тѣмъ болѣе, что въ газетахъ и журналахъ меня ругали наповалъ и даже за то, за что прежде возносили, даже за Новгородъ, отъискивали нелиберальныя мѣста и т. п. Мнѣ казалась жалка и моя бывшая популярность, и любовь публики: меня топчутъ въ грязь, думалъ я, за то, что я не хотѣлъ подчиниться деспотизму либераловъ, да для меня онъ равно противенъ, какъ и всякій другой деспотизмъ. Я съ нимъ съ дѣтства знакомъ. Помню, какъ отрцъ мой издѣвался надъ вѣрованіями крестьянъ и запрещалъ мнѣ ходить въ церковь (16).

Прошло нѣсколько времени и въ обществѣ произошла реакція въ мою пользу, даже среди самой молодежи. Въ маѣ я получилъ адресъ съ болѣе чѣмъ 100 подписями, въ которомъ говорилось, что цѣнятъ мои заслуги попрежнему, что исторія 9 марта была печальнымъ недоразумѣніемъ и что мы не поняли другъ друга. Поднесли этотъ адресъ Гогоберидзе и Гайдебуровъ, одни изъ моихъ самыхъ ярыхъ враговъ во время исторіи 9 марта.

Лѣтомъ произошли знаменитые пожары Толкучки и другіе (17). Меня въ это время не было въ Петербургѣ. Я отправился, прежде всего, въ Вильно, побывалъ въ Трокахъ, осматривалъ замокъ Витовта и другія мѣста. Въ Вильнѣ я встрѣтилъ старыхъ знакомыхъ: Варенцова, Сырокомлю, Врублевскаго, только что вернувшагося изъ ссылки, Михаловскаго, Завадскаго. Послѣдній вернулся изъ Сибири. Проученный горькимъ опытомъ, онъ съ грустью говорилъ о готовящемся возстаніи и, кромѣ зла и большаго стѣсненія, ничего не ждалъ для своей родины; большинство же было полно надеждъ на близкое возстановленіе Польши. Повсюду на улицахъ встрѣчались люди въ чемаркахъ и конфедераткахъ. Разъ иду я съ Врублевскимъ по улицѣ; видимъ мы: цѣлая толпа стоитъ на колѣняхъ передъ костеломъ и что-то поетъ. Врублевскій захохоталъ: «смотрите, поютъ „Съ дымомъ пожаровъ“ въ пяти шагахъ отъ генералъ-губернатора. Каковы москали: за вздоръ ссылаютъ, а тутъ что творится!» Случилось мнѣ быть въ гостяхъ у поляка М.; тотъ познакомилъ меня съ молодой женой[8]. Собралось нѣсколько человѣкъ поляковъ. Всѣ съ полной увѣренностью толковали, что «москалю придется плохо», были веселы и оживлены, какъ будто уже достигли осуществленія своихъ блестящихъ надеждъ.

Изъ Вильно я поѣхалъ въ Псковъ въ сообществѣ Бочкова, служащаго при статистическомъ комитетѣ, а затѣмъ съ археологомъ Князевымъ отправился осматривать монастыри, побывалъ въ монастырѣ Евфросима, гдѣ возникла сугубая аллилуіа, Саввы Крупецкаго, гдѣ постригся Ордынъ-Нащокинъ, въ Псково-печерскомъ монастырѣ, замѣчательномъ по мѣстоположенію и историческимъ памятникамъ временъ Ивана Грознаго.

Изъ Пскова черезъ Петербургъ я отправился въ Новгородъ съ Майковымъ и, забравши Отто, мы пустились странствовать по монастырямъ. Особенно памятно для меня осталось посѣщеніе Клопскаго монастыря. Входимъ мы, спрашиваемъ объ игуменѣ, но отвѣтаютъ намъ, что игуменъ нездоровъ и можно видѣть казначея. Мы отправились къ казначею. Я обратился къ нему съ рѣчью по-славянски: «Веси ли отче, чесо ради пріидохъ семо? Бысть мнѣ сонъ въ нощи: явися мы преподобный Михаилъ Клопскій въ тонцѣ снѣ и рече мы: чадо, возстани и тецы въ обитель мою и, аще обрящеши тамо право житіе мнишеско, пребуди даже до скончанія живота твоего!» Посмотрѣлъ казначей на меня, вылупилъ глаза и сказалъ: «бываетъ!» Затѣмъ спросилъ Майкова: «что этотъ баринъ, иностранецъ, что ли?» Мы опять спросили объ игуменѣ- оказалось потомъ, что игуменъ девятую недѣлю не показывается, пьетъ безъ просыпу, а отъ него не отстаютъ и монахи. Видя, что казначей не думаетъ кормить насъ, мы переправились черезъ рѣку въ деревню и у одной женщины спросили себѣ поѣсть. Рѣка была тогда въ полномъ разливѣ и представляла сплошное озеро воды- часть монастыря была въ водѣ. Видъ былъ чудесный.

Посѣтивши разные монастыри на Ильменѣ, я вмѣстѣ съ Отто отправился по Шелони осмотрѣть поле битвы; но мѣсто битвы не такъ легко было отъискать. Послѣ долгихъ поисковъ мы нашли его возлѣ церкви на погостѣ велелебницы, какъ разъ на томъ разстояніи отъ рѣки, какъ значится въ описаніи, и увидѣли тутъ огромную могилу, всю состоящую изъ костей и только сверху прикрытую пескомъ. Мѣсто было крайне печальное: только песокъ да ельникъ.

Оттуда мы поѣхали въ посадъ Сольцы, осмотрѣли Порховъ, побывали еще кое-гдѣ въ окрестностяхъ Новгорода, а затѣмъ я вернулся въ Петербургъ и въ концѣ 1862 года принялся за печатаніе Сѣверныхъ народоправствъ. Цензоръ Лебедевъ пропустилъ ихъ, а затѣмъ послалъ къ духовному цензору отцу Макарію, но тотъ задержалъ книгу.

Я отправился къ нему съ Кожанчиковымъ. У Макарія сидѣлъ какой-то архіерей. Я, войдя въ комнату, низко поклонился Макарію и сказалъ: «Азъ пріидохъ къ благоумію твоему, зѣло плачуся и стенаю. Помилуй мя окаяннаго. Согрѣшихъ на небо и предъ тобою!» Затѣмъ я взялъ книгу и, продолжая говорить по-славянски, сталъ доказывать, что въ непропущенныхъ мѣстахъ нѣтъ ничего нецензурнаго: «Помилуй мя, мнози пенязи истерзутся изъ чпага моего, азъ же скудопенеженъ есмь». Кончилось, наконецъ, тѣмъ, что Макарій и присутствующій архіерей начали хохотать, и книга была пропущена.

Я принялся за Смутное время.

Зима 1862 года многимъ памятна, такъ какъ это было время польскаго возстанія.

С.-Петербуръ,

1869—1870 г.

Записка Н. И. Костомарова объ его ученыхъ трудахъ, составленная въ 1870 г.[править]

Отечественная исторія сдѣлалась спеціальнымъ занятіемъ автора съ молодости, и первое произведеніе его, имѣвшее научную форму и относившееся по своему предмету къ русской исторіи, было изслѣдованіе объ историческомъ значеніи русской народной поэзіи, изданное въ важность народныхъ пѣсенъ для исторіи, не въ томъ смыслѣ, чтобы онѣ могли сообщать важный и достовѣрный матеріалъ для изложенія фактической исторіи, а въ томъ, что онѣ открываютъ намъ народное міросозерцаніе и знакомятъ насъ съ тѣми впечатлѣніями, какія на духъ народа наложили природа, историческія обстоятельства и общественныя условія. Мысль эта, теперь общепринятая, въ то время у насъ была почти новостью, почему и встрѣчена была, за исключеніемъ ученыхъ, занимавшихся народностью, въ журналахъ отрицательно. Въ 1845 году авторъ напечаталъ славянскую миѳологію, гдѣ доказывалъ, что подъ различными наименованіями божествъ у славянъ надобно разумѣть общее, по своему основанію, всѣмъ славянскимъ племенамъ поклоненіе свѣту и стихіямъ, и объяснилъ значеніе языческихъ празднествъ въ честь годоваго солнечнаго теченія, ко торыхъ слѣды остались до сихъ поръ въ народныхъ поэтическихъ обычаяхъ и пѣсняхъ. При той широкой обработкѣ, какоі подверглась миѳологія человѣчества въ послѣднее время, это сочиненіе устарѣло, но очень многое изъ того, что въ то время говорилъ авторъ, было повторено другими нашими учеными съ большимъ развитіемъ. Послѣ многихъ лѣтъ совершенной неизвѣстности, проведенныхъ авторомъ въ кабинетныхъ занятіяхъ русской исторіей, въ концѣ прошлаго десятилѣтія онъ выступилъ на поле печати и до послѣдняго времени издалъ рядъ историческихъ монографій и изслѣдованій, появившихся сначала большей частью въ журналахъ, а потомъ входившихъ въ особо издаваемое собраніе. Укажемъ на болѣе важнѣйшія.

Одна изъ крупныхъ по объему монографій была Богданъ Хмельницкій, надъ которой, до перваго ея появленія въ свѣтъ, авторъ трудился много лѣтъ и съ этой цѣлью посѣтилъ мѣста, ознаменованныя дѣяніями, имъ потомъ описанными. Это сочиненіе было напечатано сперва въ Отечественныхъ Запискахъ въ 1857 г., а потомъ отдѣльнымъ изданіемъ въ 1859 г. въ двухъ томахъ и, наконецъ, третьимъ изданіемъ въ 1870 г. въ трехъ томахъ. Съ каждымъ новымъ изданіемъ авторъ исправлялъ и добавлялъ свое сочиненіе. Эпоха Богдана Хмельницкаго заняла его и избрана была имъ для обработки на томъ основаніи, что онъ считалъ ее одною изъ важнѣйшихъ въ русской исторіи; по его замѣчанію, то было время поворота въ многовѣковой борьбѣ Руси съ Польшею, когда перевѣсъ, бывшій до того времени на Сторонѣ Польши, склонился на сторону Руси. Если бы ошибки московской политики не дали Польшѣ времени и возможности оправиться, развязка всей долговременной борьбы наступила бы тогда же въ смыслѣ, благопріятномъ для Россіи. Тѣмъ не менѣе, однако, потрясеніе, произведенное Хмельницкимъ, было такъ велико и многознаменательно, что эти ошибки могли только отсрочить конецъ дѣла, но не въ силахъ были повернуть самаго дѣла назадъ. Отъ эпохи Хмельницкаго зависѣли послѣдующія важныя событія, и многіе перевороты, совершившіеся въ исторіи сѣвера, состоятъ съ нею въ такой тѣсной связи, о какой прежде мало догадывались. Поэтому такая эпоха вполнѣ достойна того, чтобы приложить спеціальный трудъ къ ея изученію съ цѣлью изобразить сколько возможно вѣрно и живо. На первомъ планѣ у автора было — представить въ повѣствовательномъ образѣ эту эпоху, избравъ, расположивъ и связавъ между собой ея событія такъ, чтобъ они ясно выказывали читателю духъ, побужденія, воззрѣнія и бытъ какъ малорусскаго народа, такъ и польскаго шляхетскаго общества, находившихся въ непримиримой враждѣ между собою, а также, сколько возможно выпукло, очертить характеры главныхъ дѣятелей. Кромѣ документовъ и лѣтописныхъ сказаній, изданныхъ въ свѣтъ русскими и польскими обществами и учеными лицами, авторъ пользовался рѣдкими печатными сочиненіями современниковъ и, сверхъ того, имѣлъ подъ рукою большой запасъ рукописнаго матеріала объ этой эпохѣ, хранящагося въ Императорской публичной библіотекѣ и въ архивѣ иностранныхъ дѣлъ, и это дало ему возможность познакомить читателей своихъ съ массою фактовъ, до тѣхъ поръ неизвѣстныхъ, и освѣтить тѣ, которые были полуизвѣстны. Въ третьемъ изданіи авторъ предпослалъ большое введеніе, гдѣ по рукописнымъ источникамъ изложилъ предшествовавшую исторію Малороссіи и особенно возстанія Козаковъ, подготовлявшія эпоху Хмельницкаго. Авторъ отвергаетъ вполнѣ Исторію Руссовъ Конисскаго, которой нѣкогда давали вѣру; въ первыхъ двухъ изданіяхъ онъ довѣрялъ лѣтописи Величка, но въ третьемъ не признаетъ за нею важности, хотя и не отвергаетъ ее-вполнѣ, полагая, что эта лѣтопись есть лишенный всякой критики сборъ извѣстій, и ложныхъ, и справедливыхъ, и потому дозволяетъ себѣ пользоваться ею, съ большою осторожностью, только тамъ, гдѣ она не противорѣчитъ другимъ, несомнѣнно достовѣрнымъ, источникамъ. Вообще малорусскія лѣтописи, повѣствующія объ этой эпохѣ, для него важны не столько какъ источники фактической истины, сколько по тѣмъ взглядамъ, пріемамъ и образу выраженія, которые открываютъ точку зрѣнія не только самого лѣтописца, но и того общества, среди котораго жилъ лѣтописецъ, тѣмъ болѣе, что изъ этихъ лѣтописей однѣ, какъ, напр., Лѣтопись самовидца, современна описываемой эпохѣ, а другія, несомнѣнно, составлялись въ такое время, когда воспоминанія о славныхъ событіяхъ, въ которыхъ народъ принималъ участіе, не изгладились изъ памяти близкихъ потомковъ и не переставали оказывать на ихъ сердце и воображеніе живое впечатлѣніе. Руководствуясь такимъ отношеніемъ къ лѣтописцамъ, авторъ приводитъ изъ нихъ даже и такія событія, въ истинѣ которыхъ самъ сомнѣвается, если только они кажутся ему занесенными въ лѣтопись потому, что въ такомъ видѣ ходили въ преданіи. На томъ же основаніи онъ дорожитъ народными пѣснями; по отношенію къ достовѣрности описаній отдѣльныхъ событій на нихъ можно менѣе полагаться, чѣмъ на лѣтописи, но онѣ для него въ высшей степени драгоцѣнны, потому что показываютъ, какъ напечатлѣлись въ народѣ событія и прошедшій бытъ. Нерѣдко случается, что народныя пѣсни разрѣшаютъ окончательно важнѣйшіе спорные вопросы. Это, между прочимъ, ясно показывается въ слѣдующемъ: извѣстно, что малорусскія лѣтописи изображаютъ въ ужасающихъ краскахъ поруганія, какія терпѣли отъ польскихъ пановъ и жидовъ православная вѣра и православный русскій народъ. Поляки, изъ патріотизма, постоянно стараются доказывать, что эти сказанія лживы или, по крайней мѣрѣ, преувеличены, что русскіе писатели, слѣдуя имъ слѣпо, обобщаютъ такіе факты, которые если и происходили, то не болѣе, какъ исключительные случаи Злоупотребленій. Народная дума окончательно рѣшаетъ этотъ вопросъ. Въ ней тѣ же картины народнаго угнетенія представляются не въ видѣ исключительной были, а въ образѣ постояннаго и повсемѣстнаго народнаго быта. Само собой оказывается, что такъ и было на самомъ дѣлѣ; въ противномъ случаѣ, такого воспоминанія и не могло бы составиться въ народной поэзіи. Вообще же для фактической правды авторъ считаетъ важнѣйшими источниками современные акты, письма, дневники, которыхъ, къ счастью, осталось много; авторъ даетъ имъ вѣру по мѣрѣ того, насколько ихъ составители могли быть близкими къ описываемымъ фактамъ и насколько, по своему положенію, могли говорить правдиво. Чтобы не вредить плавности повѣствованія, авторъ хотя постоянно указываетъ на источники и тамъ, гдѣ нужно, дѣлаетъ заключеніе о правдивости или неправдивости извѣстій, но не вдается въ пространныя критическія разсужденія, предоставляя читателю по способу изложенія дѣлать заключенія, какъ авторъ понимаетъ передаваемыя извѣстія о событіяхъ.

Сочиненіе Богданъ Хмѣльницкгй есть только одна изъ ряда монографій, взятыхъ изъ исторіи южной Руси. Авторъ имѣетъ намѣреніе современемъ написать всю исторію козацкаго періода южнорусской исторіи. Непосредственнымъ продолженіемъ Богдана Хмельницкаго служатъ его двѣ монографіи: 1) Гетманство Быговскаго и 2) Гетманство Юрія Хмельницкаго, составленныя преимущественно по неизданнымъ документамъ архива иностранныхъ дѣлъ и отчасти рукописей Императорской публичной библіотеки и польскихъ историковъ XVII вѣка. Форма повѣствованія та же, какъ и въ Богданѣ Хмельницкомъ. Къ тому же ряду монографій, относящихся къ исторіи южной Руси, относятся также Гетманъ Иванъ Свирговскгй (Истор. моногр., т. II) и Южная Гусь въ концѣ XVI вѣка (Истор. моногр., т. III), гдѣ изложена исторія возникновенія уніи и возстанія Косинскаго и Наливайки, представленныя съ такими подробностями, которыя до того были неизвѣстны, на основаніи ненапечатанныхъ документовъ. Авторъ дѣлаетъ большой очеркъ общественной и домашней жизни и нравовъ въ XVI вѣкѣ, руководствуясь нѣкоторыми имъ отъисканныни въ рукописяхъ и впослѣдствіи напечатанными въ Актахъ археографической коммиссіи источниками, между прочимъ, драгоцѣннымъ сочиненіемъ Іоанна изъ Вишни, которое хотя въ отрывкахъ было приводимо Соловьевымъ, но не было еще издано вполнѣ до появленія въ свѣтъ во 2-мъ томѣ Актовъ южной и западной Россіи, печатанныхъ подъ редакціей Костомарова.

Другія историческія монографіи автора относятся къ исторіи сѣверной Руси; самая крупная изъ нихъ — Смутное время Московскаго государства въ началѣ XVII столѣтія. Сообразно сущности излагаемаго предмета, это сочиненіе раздѣляется на три какъ бы самостоятельныя части и составляетъ, такъ сказать, историческую трилогію: первая носитъ названіе — Названный царь. Димитрій; вторая — Царь Василій Шуйскій и Воры и третья — Московское разоренье; это повѣствованіе объ эпохѣ самозванцевъ и овладѣніи Москвы поляками до избранія Романова включительно, — эпохѣ, какъ извѣстно, чрезвычайно богатой драматическими картинами и характерами. Авторъ приложилъ къ нему введеніе, обнимающее царствованіе Ѳедора Ивановича и Бориса Годунова. Форма изложенія повѣствовательная, какъ и въ Богданѣ Хмельницкомъ. Авторъ былъ знакомъ со всѣми рѣдкими печатными сочиненіями современниковъ объ этой эпохѣ и, сверхъ того, пользовался множествомъ рукописныхъ источниковъ, найденныхъ въ публичной библіотекѣ, архивѣ иностранныхъ дѣлъ, библіотекѣ генеральнаго штаба, библіотекѣ Красинскихъ въ Варшавѣ и библіотекѣ Потоцкихъ въ Вилляновѣ, и это богатство матеріаловъ дало ему возможность представить много неизвѣстныхъ до того времени подробностей и освѣтить многія извѣстныя событія ярче, чѣмъ они были освѣщены прежде. Авторъ пришелъ къ нѣкоторымъ новымъ заключеніямъ. Такимъ образомъ, онъ доказываетъ, что первый самозванецъ былъ вовсе не Отрепьевъ, но и не настоящій цареви, а человѣкъ, хотя и московскаго происхожденія, но родившійся и воспитавшійся не въ Московскомъ государствѣ, — одинъ изъ дѣтей или потомковъ тѣхъ многочисленныхъ бѣглецовъ, которые въ предшествовавшее время, особенно при Грозномъ, уходили въ польскія владѣнія и тамъ получали отъ польскихъ королей жалованныя имѣнія. Что касается идеи самозванства, то авторъ находитъ, что она заимствована была въ Украйнѣ, гдѣ уже прежде козаки помогали нѣсколькимъ претендентамъ, искавшимъ молдавскаго, престола подъ чужими именами, такъ что самозванцы въ Московскомъ государствѣ, всегда поддерживаемые козаками, были непосредственнымъ продолженіемъ молдавскихъ самозванцевъ. Нашему первому самозванцу пришла мысль сдѣлаться Димитріемъ по примѣру тѣхъ бродягъ, которыхъ козаки водили въ Молдавію. Авторъ поясняетъ, отчего именно этотъ самозванецъ получилъ въ Польшѣ поддержку въ такомъ домѣ, каковъ былъ домъ Юрія Мнишка, изобразивъ характеръ и предшествовавшую жизнь этого послѣдняго. Помощь, оказанная самозванцу въ Польшѣ, впрочемъ, по фактамъ, представленнымъ авторомъ, не была настолько велика, чтобы дать ему успѣхъ. Самозванцу въ достиженіи престола помогла болѣе всего нелюбовь русскаго народа къ Борису и увѣренность въ томъ, что претендентъ былъ истинный цареви. Объявленіе его Гришкою Отрепьевымъ, сдѣланное на скорую руку съ цѣлью назвать его передъ народомъ кѣмъ бы то ни было, лишь бы не тѣмъ именемъ, подъ какимъ онъ явился, только способствовало его успѣху, потому что онъ не былъ Гришка. Авторъ не признаетъ за нимъ того обвиненія, которое обыкновенно на него взводили, будто онъ, въ самомъ дѣлѣ, хотѣлъ ввести католицизмъ въ Россіи; правда, видно, что, у будучи въ Польшѣ, онъ давалъ подобнаго рода надежды латинской пропагандѣ, но не думалъ впослѣдствіи осуществлять ихъ, какъ это ясно видно изъ приводимой переписки съ папою и самого папы съ другими лицами по этому вопросу. Напротивъ, онъ оказывалъ болѣе наклонности къ протестантству и вообще былъ зараженъ вольномысліемъ въ дѣлѣ религіи, которое, по всему видно, онъ заимствовалъ, проживая у пана Гойскаго на Волыни, около котораго собирался въ то время центръ того вольнодумства, которое носило въ Польшѣ названіе аріанства. Будучи царемъ, онъ проповѣдывалъ не превосходство католицизма, а вѣротерпимость, равенство вѣроисповѣданій, свободу совѣсти и приближалъ къ себѣ лицъ, которыхъ потомки считали еретиками. Точно также, хотя, будучи въ Польшѣ, онъ и надавалъ обѣщаній присоединить къ польской коронѣ нѣкоторыя русскія области, но не только не думалъ исполнять этихъ обѣщаній, а еще тайно мирволилъ противникамъ Сигизмунда, которые даже думали, низвергнувъ послѣдняго, предложить польскую корону русскому царю. За то и Сигизмундъ былъ имъ недоволенъ, да и самая женитьба самозванца на Маринѣ Мнишекъ была не по вкусу тогдашнему польскому королю, потому что у послѣдняго было желаніе, чтобы русскій царь женился на его сестрѣ, и потому-то Сигизмундъ благосклонно отнесся къ тайному заявленію со стороны^ бояръ, сообщавшихъ ему, что они недовольны своимъ царемъ, и уже тогда намекавшихъ на избраніе въ цари сына Сигизмундова — Владислава. Авторъ, хотя и признаетъ за самозванцемъ наклонность къ просвѣщенію, но не видитъ въ немъ внутренней глубины и, напротивъ, считаетъ болѣе человѣкомъ фразы, чѣмъ дѣла, способнымъ къ великимъ замысламъ и даже смѣлымъ предпріятіямъ, но не къ твердому и благоразумному преслѣдованію великихъ цѣлей. Описывая событія послѣ его трагической кончины, авторъ разбираетъ важное дѣло вторичнаго объявленія его Гришкою Отрепьевымъ, приводя много доводовъ въ доказательство того, что все это дѣлалось, изъ видовъ политики, чтобы истребить въ народѣ мысль о томъ, что, убитый царь былъ истинный сынъ Ивана Грознаго. Эти попытки впослѣдствіи повліяли на умы и утвердили въ потомствѣ увѣренность въ томъ, что самозванецъ былъ Отрепьевъ, но въ близкое время мало имѣли успѣха. Народъ въ большихъ массахъ принималъ сторону враговъ Шуйскаго и льнулъ къ тѣмъ, которые волновали его именемъ будто бы уцѣлѣвшаго Димитрія. Описывая смуты и неустройство во времена Шуйскаго, авторъ указываетъ на связь ихъ съ тогдашнимъ состояніемъ края и соціальными условіями народнаго быта.

Въ третьей части своей трилогіи авторъ показываетъ, что недостатокъ порядка какъ въ польскомъ войскѣ, такъ и въ польскомъ государствѣ, — отчего у поляковъ все выходило какъ-то не впопадъ, — былъ главной причиной спасенія Руси, содѣйствовавшею успѣхамъ стремленія русскаго народа къ освобожденію. Русскіе бояре и дворяне легко наддавались обольщенію завоевателей, тѣмъ болѣе, что соединеніе съ Польшей льстило ихъ широтою правъ высшаго сословія; при невѣжествѣ, господствовавшемъ на Руси, идея государственности была очень слабо сознаваема; за то сильна была привязанность къ религіи; духовенство, за исключеніемъ тѣхъ изъ своихъ членовъ, которые по трусости склонялись предъ завоевателями, видѣло опасность для той церкви, которой служило, и возбуждало народъ; утѣсненія, своеволія и нахальство поляковъ выводили изъ терпѣнія народную громаду, она поднималась, но была бѣдна, и потому такія раздробленныя возстанія не могли бы привести къ стройной организаціи, если бы на счастіе Россіи въ ней не было промышленнаго и торговаго класса. Авторъ первый указалъ заслугу этого класса въ смутное и тяжелое время русской исторіи. Хотя Москва и прилежащія къ ней внутреннія земли подвергались разореніямъ отъ поляковъ, а Новгородъ достался другимъ иноземцамъ въ добычу, но архангельскій торговый путь произвелъ замѣчательный по тому времени классъ торговцевъ и промышленниковъ на сѣверо-востокѣ и востокѣ Россіи и этотъ-то классъ выкупалъ своимъ достояніемъ цѣлость отечества, доставляя матеріальныя средства для сплоченія возстанія. Самъ великій гражданинъ русскій, говядарь (торговецъ скотомъ) Мининъ, былъ одинъ изъ этихъ людей. Авторъ поясняетъ, почему именно торговый классъ болѣе всякаго другаго дорожилъ порядкомъ и безопасностью, чего никакъ не могло ему обѣщать польское господство, и потому-то инстинктивно онъ сталъ непримиримымъ врагомъ поляковъ и защитникомъ самобытности государства. Говоря объ избраніи Романова, авторъ главною причиною предпочтенія, оказаннаго этой личности, полагаетъ то обстоятельство, что фамилія Романовыхъ сильно страдала и отецъ Михаила терпѣлъ въ плѣну; это возвышало фамилію Романовыхъ въ глазахъ народа, сильно страдавшаго и измученнаго; между народомъ и Романовыми образовалась симпатія взаимнаго мученичества до такой степени, въ какой не могла образоваться по отношенію съ какой бы то ни было другой фамиліей. Въ заключеніе авторъ проводитъ въ своемъ сочиненіи ту мысль, что смутная эпоха не произвела въ политическомъ и общественномъ строѣ русской жизни коренныхъ переворотовъ и измѣненій, но она многозначительна въ исторіи какъ Россіи, такъ и Польши тѣмъ, что выказала твердость и крѣпость русскаго общественнаго тѣла, выдержавшаго такія ужасныя потрясенія, и, — равнымъ образомъ, внутреннюю слабость организаціи Польши, дѣлавшую неспособною къ совершенію политическихъ предпріятій до того, что они обращались, во вредъ и разореніе для нея самой. Здѣсь намѣчены тѣ взгляды, которые авторъ этого сочиненія имѣлъ намѣреніе ввести въ науку.

Кромѣ этого трехтомнаго сочиненія, тотъ же авторъ написалъ монографію Бунтъ Стеньки Разина, выдержавшую три изданія (1858, 1859, 1863 гг.) и скоро долженствующую явиться четвертымъ. Онъ издавъ въ 1862 году Исторію Новгорода, Пскова и Вятки во времена удѣльно-вѣчеваго уклада въ двухъ томахъ: въ первомъ онъ излагаетъ внѣшнюю исторію, во второмъ — внутренній бытъ сѣверныхъ народоправныхъ земель. Основной взглядъ автора таковъ: Новгородъ, Псковъ и Вятка съ своимъ вѣчевымъ строемъ не были чѣмъ-нибудь особеннымъ, исключительнымъ въ русской исторіи; тотъ же строй существовалъ повсюду на Руси, но съ татарскимъ нашествіемъ онъ палъ, а въ трехъ земляхъ, не подвергшихся завоеванію, подобно другимъ, оставался еще болѣе двухъ вѣковъ., постепенно истощаясь, пока, наконецъ, не принужденъ былъ уступить силѣ возникшаго въ центрѣ Россіи единодержавнаго порядка. Сочиненіе это есть часть лекцій, читанныхъ авторомъ въ университетѣ. Авторъ занимался еще и разработкою разныхъ частей внутренняго быта Московской Руси, и плодомъ этихъ занятій были два сочиненія: Очеркъ торговли въ XVI и XVII стол. и Очеркъ домащняго быта и нравовъ въ XVI и XVII стол. Послѣднее сочиненіе было составлено съ цѣлью представить общедоступную популярную картину частной жизни нашихъ предковъ, собравъ и приведя въ порядокъ свѣдѣнія, добытыя изъ источниковъ, какъ напечатанныхъ въ разныхъ изданіяхъ, такъ и рукописныхъ. Ту же мысль имѣлъ авторъ и въ своемъ сочиненіи Сынъ, гдѣ онъ, въ формѣ повѣсти, взятой изъ быта XVII столѣтія, старался сгруппировать различныя черты какъ матеріальной, такъ и духовной жизни великорусскаго народа.

Читая лекціи въ университетѣ, авторъ занимался критическимъ анализомъ лѣтописей- ихъ сокращеніе издано. Въ немъ, между прочимъ, авторъ дѣлаетъ опытъ разложенія лѣтописей по составамъ и доказываетъ, что первоначальная лѣтопись никакъ не принадлежитъ въ своемъ составѣ Нестору.

Послѣднее сочиненіе автора, появившееся въ свѣтъ, было — Послѣдніе годы Рѣчи Посполитой (отъ 1787 до 1794 года).

Это была первая пространная монографія о великомъ событіи, одномъ изъ самыхъ важнѣйшихъ и вліятельнѣйшихъ на будущую жизнь Россіи. Правда, Соловьевъ прежде написалъ Исторію паденія Польши, но занимался болѣе временемъ, предшествовавшимъ той эпохѣ, которая спеціально изображена Костомаровымъ, а самую эту эпоху изложилъ сжато. Костомаровъ взялъ своей задачей изобразить ее, по возможности, подробно. Конечно, при всемъ стараніи автора, его сочиненіе никакъ не можетъ быть послѣднимъ словомъ науки объ этомъ предметѣ. Безпрестанно будутъ открываться новые источники и объясняться многія, теперь все еще темныя, сторонк, но, все-таки, до сочиненія Костомарова, не только въ русской ученой литературѣ, но и въ другихъ европейскихъ, не было спеціальнаго сочиненія объ этой эпохѣ болѣе полнаго и подробнаго. Авторъ пользовался большимъ запасомъ рукописныхъ, почти нетронутыхъ до него, матеріаловъ, хранящихся въ архивѣ иностранныхъ дѣлъ и въ литовской метрикѣ, состоящей при правительствующемъ сенатѣ, а также отчасти и рукописями публичной библіотеки. Авторъ предпосылаетъ введеніе, гдѣ указываетъ причины внутренняго разстройства, доведшаго Польшу до погибели, и одною изъ главныхъ причинъ полагаетъ дурное воспитаніе, находившееся въ рукахъ іезуитовъ. При изложеніи событій авторъ вездѣ указываетъ на связь между ними и взаимную зависимость однихъ отъ другихъ. Погибель Рѣчи Посполитой онъ считаетъ и представляетъ явленіемъ неизбѣжнымъ, неотвратимымъ, вытекавшимъ изъ сочетанія прежнихъ и тогдашнихъ обстоятельствъ. Авторъ указываетъ на крайнее порабощеніе простаго народа, особенно русскаго, находившагося подъ вліяніемъ польскимъ, и знакомитъ читателя со многими важными и мало или почти неизвѣстными событіями, доказывающими, что западный, особенно юго-западный простой русскій народъ постоянно и какъ бы инстинктивно желалъ соединенія съ русскою державою и проявлялъ это желаніе много разъ, поплачиваясь за это тяжело.

Въ числѣ небольшихъ изслѣдованій Костомарова мы упомянемъ о нѣкоторыхъ, болѣе замѣчательныхъ, потому что они вносятъ въ науку новые свѣдѣнія и взгляды. Таковы: Мистическая повѣсть о Нифонтѣ (Ист. моногр., т. I), гдѣ авторъ первый знакомитъ читателя съ содержаніемъ важнаго литературнаго памятника XIII вѣка, Обращикъ церковно-исторической критики въ ХУЛ вѣкѣ (Вѣстн. Евр. 1870 г.), статья, сообщающая очень любопытный фактъ умственной работы въ ХТИ вѣкѣ, Легенда о кровосмѣсителѣ (Истор. моногр., т. I), гдѣ авторъ собралъ очень интересные русскіе и славянскіе варіанты древняго преданія, очевидно, одинаковаго съ греческимъ Эдипомъ, и др.

Упомянемъ вскользь, что драгоцѣнный поэтическій памятникъ древней русской литературы Горе-Злосчастіе впервые было напечатано Костомаровымъ, указавшимъ, въ то же время, на его историко-бытовое значеніе. Наконецъ, слѣдуетъ принять во вниманіе, что авторъ издалъ три тома Памятниковъ древней русской литературы, гдѣ впервые появилось въ свѣтъ много вовсе неизвѣстныхъ памятниковъ нашей старины, и въ званіи члена археографической коммиссіи издалъ въ продолженіе девяти лѣтъ. шесть томовъ актовъ, объясняющихъ исторію юго-западнаго и западнаго края.

ПРИМѢЧАНІЯ.[править]

(12) Впослѣдствіи Тихменевъ говорилъ своимъ близкимъ знаконымъ, что дѣйствительно притворялся во время спиритистическихъ опытовъ, производимыхъ надъ нимъ въ Саратовѣ Н. И. Костомаровымъ.

(13) См. статью Н. И. Костоварова: Поэтъ Тарасъ Григорьевичъ Шевченка въ Рус. Стар., мартъ 1880 г., стр. 604.

(14) См. въ С.-Пб. Вѣдомостяхъ 1861 года (съ 26 окт. по 19 декаб.) слѣдующія статьи Н. И. Костомарова: a) въ № 237 — Замѣчаніе о нашихъ университетахъ (по поводу напечатанной въ № 1 газеты День ст. Хомякова); b) въ № 258—«Еще нѣсколько словъ объ университетахъ» (въ отвѣтъ на ст. Чичерина); c) въ № 261 — «Еще объ университетахъ. Проектъ открытыхъ университетовъ»; d) въ № 262 — «О служебныхъ преимуществъ университета» (по поводу статьи Чичерина въ Моск. Вѣд.); e) въ № 275 — "Замѣчаніе на ст. Русскаго Инвалида: «Наши университеты»; f) въ № 281 — «Еще одной послѣднее замѣчаніе объ университетахъ». — Вопросъ о вольномъ университетѣ, поднятый Н. И. Костомаровымъ, вызвалъ оживленную полемику въ тогдашнихъ газетахъ, особенно въ C.-Пб. Вѣдомостяхъ того же 1861 года, гдѣ былъ помѣщенъ цѣлый рядъ такого рода статей, а именно: Стасюлевича (№ 241), Барсова (№ 245), Педагога (№№ 252 и 272), Лебедева (№ 255), Бекетова (№ 256), Никитенко (№ 265), Ястребцова и Наумова.

(15) Въ книгѣ В. В. Григорьева: Императорскій С.-Петербургскій университетъ и пр., стр. 78 (ссыл., прим. и допол.), сказано, что «вслѣдствіе безпорядковъ, обнаружившихся на лекціи профессора Костомарова, лекціи въ залѣ городской думы были прекращены по распоряженію А. В. Головнина». (См. Журналъ М. И. Просв. 1862, ч. оффиціальная, стр. 23—24 и 63).

(16) Въ то время и послѣ Н. И. Костомаровъ не разъ говорилъ по поводу исторіи въ думѣ, что главная, причина бывшаго недоразумѣнія была та, что изъ него хотѣли сдѣлать «человѣка партіи», между тѣмъ какъ онъ «по своей натурѣ никогда не былъ и не желалъ быть имъ». То же повторилъ онъ и въ своей замѣткѣ, помѣщенной въ № 200 газеты Кавказъ 1881 г. (въ бытность Н. И. Костомарова въ Тифлисѣ, во время археологическаго съѣзда). Поправляя ошибку, вкравшуюся въ № 199 той же газеты относительно потери имъ доцентуры въ Харьковскомъ университетѣ, онъ возстаетъ и противъ другой невѣрности, что въ 1862 г. оставилъ мѣсто въ C.-Пб. университетѣ, «будучи человѣкомъ партіи». На это Н. И. Костомаровъ заявляетъ категорически, что «никогда не былъ человѣкомъ партіи» и «если подалъ въ отставку отъ профессорской должности въ 1862 году, то именно потому, что не былъ человѣкомъ партіи».

(17) Н. И. Костомаровъ написалъ тогда весьма любопытный историческій очеркъ о пожарахъ въ Россіи; но онъ не былъ пропущенъ цензурой.

Н. Бѣлозерская.

Въ автобіографіи Николая Ивановича Костомарова и предисловіи въ ней, помѣщенныхъ въ майской книжкѣ Русской Мысли, замѣчены слѣдующія опечатки:

На стр. 192, вторая строка сверху, напечатано: составленію которыхъ она ему содѣйствовала; должно быть: составленію которыхъ она содѣйствовала.

На стр. 197, 23-я строка сверху, напечатано: принести новую доску; должно быть: принести ночью доску.

"Русская Мысль", кн. VI, 1885



  1. Сильное гоненіе было поднято тогда не только на малорусское литературное движеніе, но на всякое занятіе исторіей и этнографіей Малороссіи. Строгость цензуры доходила до того, что она не допускала въ печати имени Малороссіи. Прим. Н. И. К.
  2. Съ тѣхъ поръ я ничего не зналъ о ней до 1858 года, когда услышалъ отъ А. П. Стороженко подробности жестокаго обращенія съ нею матери и ея насильственнаго брака. Прим. Н. И. К.
  3. Убійство послѣдняго замяли: освидѣтельствовали тѣло, когда оно уже совершенно разложилось. Прим. Н. И. К.
  4. Впослѣдствіи Канина возили въ Петербургъ, и онъ такъ понравился Государю своими быстрыми отвѣтами, что Николай Павловичъ приказалъ отдать его на казенный счетъ въ технологическій институтъ. Дальнѣйшая его судьба мнѣ неизвѣстна. Прим. Н. И. К.
  5. Оказалось, что въ гостинницѣ у каждаго изъ живущихъ былъ свой ключъ отъ входной двери, и послѣ извѣстнаго часа никто не имѣлъ права безпокоитъ сторожа. Прим. Н. И. К.
  6. Впослѣдствіи я отдалъ эти матеріалы Д. Л. Мордовцеву; а самъ не рѣшился писать Пугачева, такъ какъ мнѣ объявили, что не дадутъ въ архивѣ бумагъ, будто бы онѣ запечатаны, хотя самъ я видѣлъ ихъ распечатанными. Прим. Н. И. К.
  7. Университетская исторія, разсказанная Н. И. Костомаровымъ, описана гораздо подробнѣе, обстоятельнѣе и даже нѣсколько иначе В. Д. Спасовичемъ въ статьѣ: «Пятидесятилѣтіе Петербургскаго университета» въ Вѣстникѣ Европы 1870 года, май, стр. 312—346, и И. Е. Андреевскимъ въ Русской Старинѣ 1882 года, май, стр. 425—538. Кстати замѣчу, что я не считаю себя въ нравѣ дѣлать какія-либо измѣненія въ автобіографіи Н. И., кромѣ нѣкоторыхъ пропусковъ, и потому все освѣщеніе какъ этого, такъ и послѣдующихъ событій лежитъ на его отвѣтственноcти. Н. Бѣлозерская.
  8. Этого М. впослѣдствіи постигла печальная судьба. Онъ повезъ повстанцамъ домашнихъ колбасъ, но былъ захваченъ и отправленъ въ Сибирь, а колбасы, которыми онъ съ такимъ добродушіемъ надѣялся угостить земляковъ, были съѣдены козаками. Прим. Н. И. К.