Я ѣхалъ на перекладныхъ изъ Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла изъ одного небольшаго чемодана, который до половины былъ набитъ путевыми записками о Грузіи. Большая часть изъ нихъ, къ-счастію для васъ, потеряна, а чемоданъ, съ остальными вещами, къ-счастію для меня, остался цѣлъ.
Ужь солнце начинало прятаться за снѣговой хребетъ, когда я въѣхалъ въ Койшаурскую Долину. Осетинъ-извощикъ неутомимо погонялъ лошадей, чтобъ успѣть до ночи взобраться на Койшаурскую Гору, и во все горло разпѣвалъ пѣсни. Славное мѣсто эта долина! Со всѣхъ сторонъ горы неприступныя, красноватыя скалы, обвѣшенныя зеленымъ плющемъ и увѣнчанныя купами чинаръ, желтые обрывы, изчерченные промоинами, а тамъ высоко-высоко, золотая бахрама снѣговъ, а внизу Арагва, обнявшись съ другой безъименной рѣчкой, шумно-вырывающейся изъ чернаго, полнаго мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкаетъ какъ змѣя своею чешуею.
Подъѣхавъ къ подошвѣ Койшаурской Горы, мы остановились возлѣ духана. Тутъ толпилось шумно десятка два Грузинъ и Горцевъ, по близости караванъ верблюдовъ остановился для ночлега. Я долженъ былъ нанять быковъ, чтобъ втащить мою тележку на эту проклятую гору, потому-что была уже осень и гололедица, — а эта гора имѣетъ около двухъ верстъ длины.
Нèчего дѣлать, я нанялъ шесть быковъ и нѣсколькихъ Осетинъ. Одинъ изъ нихъ взвалилъ себѣ на плечи мой чемоданъ, другіе стали помогать быкамъ почти однимъ крикомъ.
За моею тележкою четвертка быковъ тащила другую, какъ ни въ чемъ не бывала, не смотря на то, что она была до верху накладена. Это обстоятельство меня удивило. За нею шелъ ея хозяинъ, покуривая изъ маленькой кабардинской трубочки, обдѣланной въ серебро. На немъ былъ офицерскій сюртукъ безъ эполетъ и черкесская мохнатая шапка. Онъ казался лѣтъ пятидесяти; смуглый цвѣтъ лица его показывалъ, что оно давно знакомо съ закавказскимъ солнцемъ и преждевременно-посѣдѣвшіе усы не соотвѣтствовали его твердой походкѣ и бодрому виду. Я подошелъ къ нему и поклонился; онъ молча отвѣчалъ мнѣ на поклонъ и пустилъ огромный клубъ дыма.
«Мы съ вами попутчики, кажется?»
Онъ, молча, опять поклонился.
«Вы вѣрно ѣдете въ Ставрополь?»
— Такъ-съ точно... съ казенными вещами.
«Скажите, пожалуйста, отъ-чего эту вашу тяжелую тележку четыре быка тащатъ шутя, а мою пустую шесть скотовъ едва подвигаютъ съ помощію этихъ Осетинъ?»
Онъ лукаво улыбнулся и значительно взглянулъ на меня. — Вы вѣрно недавно на Кавказѣ?
«Съ-годъ» отвѣчалъ я.
Онъ улыбнулся вторично.
«А что жь?»
— Да такъ-съ! Ужасные бестіи эти Азіаты! Вы думаете, они помогаютъ что кричатъ? А чортъ ихъ разберетъ, что̀ они кричатъ? Быки-то ихъ понимаютъ; запрягите хоть двадцать, такъ коли они крикнутъ по-сво̀ему, быки все ни съ мѣста... Ужасные плуты! А что съ нихъ возьмешь?.. Любятъ деньги драть съ проѣзжающихъ... Избаловали мошенниковъ! увидите, они еще съ васъ возьмутъ на водку. Ужь я ихъ знаю, меня не проведутъ!
«А вы давно здѣсь служите?»
— Да, я ужь здѣсь служилъ при Алексѣѣ Петровичѣ[1], отвѣчалъ онъ пріосанившись. Когда онъ пріѣхалъ на Линію, я былъ подпоручикомъ — прибавилъ онъ — и при немъ получилъ два чина за дѣла̀ противъ Горцевъ.
«А теперь вы?»..
— Теперь считаюсь въ третьемъ линейномъ батальйонѣ. А вы, смѣю спросить?..
Я сказалъ ему.
Разговоръ этимъ кончился, и мы продолжали молча идти другъ подлѣ друга. На вершинѣ горы нашли мы снѣгъ. Солнце закатилось, и ночь послѣдовала за днемъ безъ промежутка, какъ это обыкновенно бываетъ на югѣ; но, благодаря отливу снѣговъ, мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла въ гору, хотя уже не такъ круто. Я велѣлъ положить чемоданъ свой въ тележку, замѣнить быковъ лошадьми, и въ послѣдній разъ оглянулся внизъ на долину, — но густой туманъ, нахлынувшій волнами изъ ущелій, покрывалъ ее совершенно, и ни единый звукъ не долеталъ уже оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали на водку; но штабс-капитанъ такъ грозно на нихъ прикрикнулъ, что они вмигъ разбѣжались. — «Вѣдь этакой народъ» сказалъ онъ: «и хлѣба по-русски назвать не умѣетъ, а выучилъ: «офицеръ, дай на водку!» Ужь Татары по мнѣ лучше: тѣ хоть непьющіе...»
До станціи оставалось еще съ версту. Круго̀мъ было тихо, такъ тихо, что по жужжанію комара можно было слѣдить за его полетомъ. На-лѣво чернѣло глубокое ущелье, за нимъ и впереди насъ темно-синія вершины горъ, изрытыя морщинами, покрытыя слоями снѣга, рисовались на блѣдномъ небосклонѣ, еще сохранявшемъ послѣдній отблескъ зари. На темномъ небѣ начинали мелькать звѣзды, и странно, мнѣ показалось, что онѣ гораздо выше, чѣмъ у насъ на сѣверѣ. По обѣимъ сторонамъ дороги торчали голые, черные камни; кой-гдѣ изъ-подъ снѣга выглядывали кустарники, но ни одинъ сухой листокъ не шевелился, и весело было слышать среди этого мертваго сна природы фырканье усталой почтовой тройки, и неровное побрякиванье русскаго колокольчика.
«Завтра будетъ славная погода!» сказалъ я. Штабс-капитанъ не отвѣчалъ ни слова, и указалъ мнѣ пальцемъ на высокую гору, поднимавшуюся прямо противъ насъ.
«Что жь это?» спросилъ я.
— Гутъ-Гора.
«Ну такъ что жь?»
— Посмотрите какъ курится.
И въ-самомъ-дѣлѣ, Гутъ-Гора курилась; по бокамъ ея ползали легкія струйки облаковъ, а на вершинѣ лежала черная туча, такая черная, что на темномъ небѣ она казалась пятномъ.
Уже мы различали почтовую станцію, кровли окружающихъ ее саклей, и передъ нами мелькали привѣтные огоньки, когда пахнулъ сырой, холодный вѣтеръ, ущелье загудѣло, и пошелъ мелкій дождь. Едва успѣлъ я накинуть бурку, какъ повалилъ снѣгъ. Я съ благоговѣніемъ посмотрѣлъ на штабс-капитана…
— Намъ придется здѣсь ночевать, сказалъ онъ съ досадою: въ такую мятель черезъ горы не переѣдешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? спросилъ онъ извощика.
— «Не было, господинъ» отвѣчалъ Осетинъ-извощикъ: «а виситъ много, много.»
За неимѣніемъ комнаты для проѣзжающихъ на станціи, намъ отвели ночлегъ въ дымной саклѣ. Я пригласилъ своего спутника выпить вмѣстѣ стаканъ чая, ибо со мной былъ чугунный чайникъ — единственная отрада моя въ путешествіяхъ по Кавказу.
Сакля была прилѣплена однимъ бокомъ къ скалѣ; три скользкія, мокрыя, ступени вели къ ея двери. Ощупью вошелъ я, и наткнулся на корову (хлѣвъ у этихъ людей замѣняетъ лакейскую). Я не зналъ куда дѣваться: тутъ блѣютъ овцы, тамъ ворчитъ собака. Къ-счастію, въ сторонѣ блеснулъ тусклый свѣтъ, и помогъ мнѣ найдти другое отверзтіе наподобіе двери. Тутъ открылась картина довольно-занимательная: широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные столба, была полна народа. По серединѣ трещалъ огонекъ, разложенный на землѣ, и дымъ, выталкиваемый обратно вѣтромъ изъ отверзтія въ крышѣ, разстилался вокругъ такой густой пеленою, что я долго не могъ осмотрѣться; у огня сидѣли двѣ старухи, множество дѣтей и одинъ худощавый Грузинъ, всѣ въ лохмотьяхъ. Нѐчего было дѣлать, мы пріютились у огня, закурили трубки, и скоро чайникъ зашипѣлъ привѣтливо.
«Жалкіе люди!» сказалъ я штабс-капитану, указывая на нашихъ грязныхъ хозяевъ, которые молча на насъ смотрѣли въ какомъ-то остолбенѣніи.
— Преглупый народъ! отвѣчалъ онъ. Повѣрите ли, ничего не умѣютъ, не способны ни къ какому образованію! Ужь по-крайней-мѣрѣ наши Кабардинцы или Чеченцы, хотя разбойники, голыши, за то отчаянныя башки, а у этихъ и къ оружію никакой охоты нѣтъ: порядочнаго кинжала ни на одномъ не увидишь. Ужь подлинно Осетины!
«А вы долго были въ Чечнѣ?»
— Да, я лѣтъ десять стоялъ тамъ въ крѣпости съ ротою, у Каменнаго Брода, — знаете?
«Слыхалъ.»
— Вотъ, батюшка, надоѣли намъ эти головорѣзы; ныньче, слава Богу, смирнѣе, а бывало, на сто шаговъ отойдешь за валъ, ужь гдѣ-нибудь косматый дьяволъ сидитъ и караулитъ: чуть зазѣвался, того и гляди — либо арканъ на шеѣ, либо пуля въ затылкѣ. А молодцы!…
«А, чай, много съ вами бывало приключеній?» сказалъ я, подстрекаемый любопытствомъ.
— Какъ не бывать! бывало…
Тутъ онъ началъ щипать лѣвый усъ, повѣсилъ голову и призадумался. Мнѣ страхъ хотѣлось вытянуть изъ него какую-нибудь исторійку, — желаніе, ствойственное всѣмъ путешествующимъ и записывающимъ людямъ. Между тѣмъ чай поспѣлъ; я вытащилъ изъ чемодана два походные стаканчика, налилъ, и поставилъ одинъ передъ нимъ. Онъ отхлебнулъ и сказалъ какъ-будто про себя: «да, бывало!» Это восклицаніе подало мнѣ большія надежды. Я знаю, старые Кавказцы любятъ поговорить, поразсказать; имъ такъ рѣдко это удается: другой лѣтъ пять стоитъ гдѣ-нибудь въ захолустьи съ ротой, и цѣлые пять лѣтъ ему никто не скажетъ здравствуйте (потому-что фельдфебель говоритъ здравія желаю). А поболтать было бы о чемъ: кругомъ народъ дикій, любопытный, каждый день опасность, случаи бываютъ чудные, и тутъ по неволѣ пожалѣешь о томъ, что у насъ такъ мало записываютъ.
«Не хотите ли подбавить рома?» сказалъ я моему собесѣднику: «у меня есть бѣлый изъ Тифлиса; теперь холодно.»
— Нѣтъ-съ, благодарствуйте, не пью.
«Что такъ?»
— Да такъ. Я далъ себѣ заклятье. Когда я былъ еще подпоручикомъ, разъ, знаете, мы подгуляли между собою, а ночью сдѣлалась тревога; вотъ мы и вышли передъ фрунтъ на̀-веселѣ, да ужь и досталось намъ, какъ Алексѣй Петровичъ узналъ: не дай Господи, какъ онъ разсердился! чуть-чуть не отдалъ подъ судъ. Оно и точно, другой разъ цѣлый годъ живешь, никого не видишь, да какъ тутъ еще водка — пропадшій человѣкъ!
Услышавъ это, я почти потерялъ надежду.
— Да вотъ хоть Черкесы, продолжалъ онъ: какъ напьются бузы на свадьбѣ или на похоронахъ, такъ и пошла рубка. Я разъ на-силу ноги унесъ, а еще у мирно̀ва князя былъ въ гостяхъ.
«Какъ же это случилось?»
— Вотъ (онъ набилъ трубку, затянулся и началъ разсказывать), вотъ изволите видѣть, я тогда стоялъ въ крѣпости за Терекомъ съ ротой — этому скоро пять лѣтъ. Разъ, осенью, пришелъ транспортъ съ провіантомъ; въ транспортѣ былъ офицеръ, молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-пяти. Онъ явился мнѣ въ полной формѣ, и объявилъ, что ему велѣно остаться у меня въ крѣпости. Онъ былъ такой тоненькій, бѣленькій, на немъ мундиръ былъ такой новенькій, что я тотчасъ догадался, что онъ на Кавказѣ у насъ недавно. «Вы вѣрно» спросилъ я его «переведены сюда изъ Россіи?» — Точно такъ, господинъ штабс-капитанъ, отвѣчалъ онъ. — Я взялъ его за руку и сказалъ: «Очень радъ, очень радъ. Вамъ будетъ немножко скучно, ну да мы съ вами будемъ жить по-пріятельски. Да, пожалуйста, зовите меня просто Максимъ Максимычъ, и пожалуйста — къ-чему эта полная форма? приходите ко мнѣ всегда въ фурашкѣ.» Ему отвели квартиру, и онъ поселился въ крѣпости.
«А какъ его звали?» спросилъ я Максима Максимыча.
— Его звали… Григорьемъ Александровичемъ Печоринымъ. Славный былъ малый, смѣю васъ увѣрить; только немножко страненъ. Вѣдь, напримѣръ, въ дождикъ, въ холодъ, цѣлый день на охотѣ; всѣ иззябнутъ, устанутъ, — а ему ничего. А другой разъ сидитъ у себя въ комнатѣ, вѣтеръ пахнетъ, увѣряетъ, что простудился; ставнемъ стукнетъ, онъ вздрогнетъ и поблѣднѣетъ: а при мнѣ ходилъ на кабана одинъ-на-одинъ; бывало, по цѣлымъ часамъ слова не добьешься, за то ужь иногда какъ начнетъ разсказывать, такъ животики надорвешь со смѣха. Да-съ, съ большими странностями, и должно быть богатый человѣкъ: сколько у него было разныхъ дорогихъ вещицъ!…
«А долго онъ съ вами жилъ?» спросилъ я опять.
— Да съ-годъ. Ну да ужь за то памятенъ мнѣ этотъ годъ; надѣлалъ онъ мнѣ хлопотъ, не тѣмъ будь помянутъ! Вѣдь есть, право, этакіе люди, у которыхъ на роду написано, что съ ними должны случаться разныя необыкновенныя вещи!
«Необыкновенныя?» воскликнулъ я съ видомъ любопытства, подливая ему чая.
— А вотъ я вамъ разскажу. Верстъ шесть отъ крѣпости жилъ одинъ мирно́й князь. Сынишко его, мальчикъ лѣтъ пятнадцати, повадился къ намъ ѣздить. Всякій день бывало то за тѣмъ, то за другимъ; и ужь точно избаловали мы его съ Григорьемъ Александровичемъ. А ужь какой былъ головорѣзъ, проворный на что хочешь: шапку ли поднять на всемъ скаку, изъ ружья ли стрѣлять. Одно было въ немъ не хорошо: ужасно-падокъ былъ на деньги. Разъ, для смѣха, Григорій Александровичъ обѣщался ему дать червонецъ, коли онъ ему украдетъ лучшаго козла изъ отцовскаго стада; и чтожь вы думаете? на другую же ночь притащилъ его за рога. А, бывало, мы его вздумаемъ дразнить, такъ глаза кровью и нальются, и сейчасъ за кинжалъ. Эй, Азаматъ, не сносить тебѣ головы, говорилъ я ему: яманъ будетъ твоя башка!
— Разъ пріѣзжаетъ самъ старый князь звать насъ на свадьбу: онъ отдавалъ старшую дочь за-мужъ, а мы были съ нимъ кунаки: такъ нельзя же, знаете, отказаться, хоть онъ и Татаринъ. Отправились. Въ аулѣ множество собакъ встрѣтило насъ громкимъ лаемъ. Женщины, увидя насъ, прятались; тѣ, которыхъ мы могли разсмотрѣть въ лицо, были далеко не красавицы. «Я имѣлъ гораздо лучшее мнѣніе о Черкешенкахъ» сказалъ мнѣ Григорій Александровичъ. — Погодите — отвѣчалъ я, усмѣхаясь. У меня было свое на умѣ.
— У князя въ саклѣ собралось уже множество народа. У Азіатовъ, знаете, обычай всѣхъ встрѣчныхъ и поперечныхъ приглашать на свадьбу. Насъ приняли со всѣми почестями и повели въ кунацкую. Я однакожь не позабылъ подмѣтить, гдѣ поставили нашихъ лошадей, знаете, для непредвидимаго случая.
«Какъ же у нихъ празднуютъ свадьбу?» спросилъ я штабс-капитана.
— Да обыкновенно. Сначала мулла прочитаетъ имъ что-то изъ Корана, потомъ дарятъ молодыхъ и всѣхъ ихъ родственниковъ, ѣдятъ, пьютъ бузу, потомъ начинается джигитовка и всегда одинъ какой-нибудь оборвышъ, засаленный, на скверной, хромой лошадёнкѣ, ломается, паясничаетъ, смѣшитъ честную компанію; потомъ, когда смеркнется, въ кунацкой начинается, по нашему сказать, балъ. Бѣдный старичишка брянчитъ на трехструнной… забылъ какъ по-ихнему… ну, да въ родѣ нашей балалайки. Дѣвки и молодые ребята становятся въ двѣ шеренги, одна противъ другой, хлопаютъ въ ладоши и поютъ. Вотъ выходитъ одна дѣвка и одинъ мужчина на середину, и начинаютъ говорить другъ другу стихи наразпѣвъ, что попало, а остальные подхватываютъ хоромъ. Мы съ Печоринымъ сидѣли на почетномъ мѣстѣ, и вотъ къ нему подошла меньшая дочь хозяина, дѣвушка лѣтъ шестнадцати, и пропѣла ему… какъ бы сказать?.. въ родѣ комплемента.
«А что жь такое она пропѣла, не помните ли?»
— Да, кажется, вотъ такъ: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на нихъ серебромъ выложены, а молодой русскій офицеръ стройнѣе ихъ, и галуны на немъ золотые. Онъ какъ тополь между ними; только не расти, не цвѣсти ему въ нашемъ саду.» Печоринъ всталъ, поклонился ей, приложивъ руку ко лбу и сердцу, и просилъ меня отвѣчать ей; я хорошо знаю по-ихнему, и перевелъ его отвѣтъ.
— Когда она отъ насъ отошла, тогда я шепнулъ Григорью Александровичу: «ну что, какова?» — Прелесть! отвѣчалъ онъ: а какъ ее зовутъ? — «Ее зовутъ Бэлою» отвѣчалъ я.
— И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, какъ у горной серны, такъ и заглядывали къ вамъ въ душу. Печоринъ въ задумчивости не сводилъ съ нея глазъ, и она частенько изподлобья на него посматривала. Только не одинъ Печоринъ любовался хорошенькой княжной: изъ угла комнаты на нее смотрѣли другіе два глаза, неподвижные, огненные. Я сталъ вглядываться, и узналъ моего стараго знакомца Казбича. Онъ, знаете, былъ не то, чтобъ мирно̀й, не то, чтобъ не мирно̀й. Подозрѣній на него было много, хоть онъ ни въ какой шалости не былъ замѣченъ. Бывало, онъ приводилъ къ намъ въ крѣпость барановъ и продавалъ дёшево, только никогда не торговался; что̀ запроситъ, давай, — хоть зарѣжь, не уступитъ. Говорили про него, что онъ любитъ таскаться за Кубань съ абреками, и, правду сказать, рожа у него была самая разбойничья: маленькій, сухой, широкоплечій… А ужь ловокъ-то, ловокъ-то былъ, какъ бѣсъ! Бешметъ всегда изорванный, въ заплаткахъ, а оружіе въ серебрѣ. А лошадь его славилась въ цѣлой Кабардѣ, — и точно, лучше этой лошади ничего выдумать не возможно. Не даромъ ему завидовали всѣ наѣздники, и неразъ пытались ее украсть, только не удавалось. Какъ теперь гляжу на эту лошадь: вороная какъ смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже чѣмъ у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на 50 верстъ; а ужь выѣзжена — какъ собака бѣгаетъ за хозяиномъ, голосъ даже его знала! Бывало, онъ ея никогда и не привязываетъ. Ужь такая разбойничья лошадь!..
— Въ этотъ вечеръ Казбичъ былъ угрюмѣе, чѣмъ когда-нибудь, и я замѣтилъ, что у него подъ бешметомъ надѣта кольчуга. «Недаромъ на немъ эта кольчуга» подумалъ я: «ужь онъ вѣрно что-нибудь замышляетъ.»
— Душно стало въ саклѣ, и я вышелъ на воздухъ освѣжиться. Ночь ужь ложилась на горы и туманъ начиналъ бродить по ущельямъ.
— Мнѣ вздумалось завернуть подъ навѣсъ, гдѣ стояли наши лошади, посмотрѣть, есть ли у нихъ кормъ, и притомъ осторожность никогда не мѣшаетъ: у меня же была лошадь славная, и ужь не одинъ Кабардинецъ на нее умильно поглядывалъ, приговаривая: якши тхе, чекъ якши!
— Пробираюсь вдоль забора, и вдругъ слышу голоса̀; одинъ голосъ я тотчасъ узналъ: это былъ повѣса Азаматъ, сынъ нашего хозяина; другой говорилъ рѣже и тише. «О чемъ они тутъ толкуютъ?» подумалъ я: «ужь не о моей ли лошадкѣ?» Вотъ присѣлъ я у забора и сталъ прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного слова. Иногда шумъ пѣсень и говоръ голосовъ, вылетая изъ сакли, заглушали любопытный для меня разговоръ.
— «Славная у тебя лошадь!» говорилъ Азаматъ: если бъ я былъ хозяинъ въ домѣ и имѣлъ табунъ въ триста кобылъ, то отдалъ бы половину за твоего скакуна, Казбичъ!»
— «А, Казбичъ! подумалъ я, и вспомнилъ кольчугу.
— Да, отвѣчалъ Казбичъ послѣ нѣкотораго молчанія: въ цѣлой Кабардѣ не найдешь такой. Разъ, — это было за Терекомъ, я ѣздилъ съ абреками отбивать русскіе табуны; намъ не посчастливилось, и мы разсыпались, кто куда. За мной неслись четыре казака; ужь я слышалъ за собою крики гяуровъ и передо мною былъ густой лѣсъ. Прилегъ я на сѣдло, поручилъ себя Аллаху, и въ первый разъ въ жизни оскорбилъ коня ударомъ плети. Какъ птица нырнулъ онъ между вѣтвями; острыя колючки рвали мою одежду, сухіе сучья карагача били меня по лицу. Конь мой прыгалъ черезъ пни, разрывалъ кусты грудью. Лучше было бы мнѣ его бросить у опушки и скрыться въ лѣсу пѣшкомъ, да жаль было съ нимъ разстаться, — и пророкъ вознаградилъ меня. Нѣсколько пуль провизжало надъ моей головою; я ужь слышалъ, какъ спѣшившіеся казаки бѣжали по слѣдамъ… Вдругъ передо мною рытвина глубокая; скакунъ мой призадумался — и прыгнулъ. Заднія его копыты оборвались съ противнаго берега и онъ повисъ на переднихъ ногахъ; я бросилъ поводья и полетѣлъ въ оврагъ; это спасло моего коня: онъ выскочилъ. Казаки все это видѣли, только ни одинъ не спустился меня искать: они вѣрно думали, что я убился до смерти, и я слышалъ, какъ они бросились ловить моего коня. Сердце мое облилось кровью; поползъ я по густой травѣ вдоль по оврагу, — смотрю: лѣсъ кончился, нѣсколько казаковъ выѣзжаютъ изъ него на поляну, и вотъ выскакиваетъ прямо къ нимъ мой Карагёзъ; всѣ кинулись за нимъ съ крикомъ; долго, долго они за нимъ гонялись, особенно одинъ раза два чуть-чуть не накинулъ ему на шею аркана; я задрожалъ, опустилъ глаза, и началъ молиться. Черезъ нѣсколько мгновеній поднимаю ихъ — и вижу: мой Карагёзъ летитъ, развѣвая хвостъ, вольный какъ вѣтеръ, а гяуры далеко одинъ за другимъ тянутся по степи на измученныхъ коняхъ. Валлахъ! это правда, истинная правда! До поздней ночи я сидѣлъ въ своемъ оврагѣ. Вдругъ, что жь ты думаешь, Азаматъ? во мракѣ слышу, бѣгаетъ по берегу оврага конь, фыркаетъ, ржетъ и бьетъ копытами о землю; я узналъ голосъ моего Карагёза: это былъ онъ, мой товарищъ!.. Съ тѣхъ поръ мы не разлучались.
— И слышно было, какъ онъ трепалъ рукою по гладкой шеѣ своего скакуна, давая ему разныя нѣжныя названья.
— «Если бъ у меня былъ табунъ въ тысячу кобылъ» сказалъ Азаматъ, «то отдалъ бы тебѣ его весь за твоего Карагёза.»
— «Йокъ, не хочу» отвѣчалъ равнодушно Казбичъ.
— «Послушай, Казбичъ» говорилъ ласкаясь къ нему Азаматъ: «ты добрый человѣкъ, ты храбрый джигитъ, а мой отецъ боится Русскихъ и не пускаетъ меня въ горы; отдай мнѣ свою лошадь, и я сдѣлаю все, что̀ ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что̀ только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда: приложи лезвеемъ къ рукѣ, сама въ тѣло вопьется; а кольчуга такая, какъ твоя, ни почемъ.
Казбичъ молчалъ.
— «Въ первый разъ, какъ я увидѣлъ твоего коня,» продолжалъ Азаматъ: «когда онъ подъ тобой крутился и прыгалъ раздувая ноздри, и кремни брызгами летѣли изъ-подъ копытъ его, въ моей душѣ сдѣлалось что-то непонятное, и съ тѣхъ поръ все мнѣ опостылило: на лучшихъ скакуновъ моего отца смотрѣлъ я съ презрѣніемъ, стыдно было мнѣ на нихъ показаться, и тоска овладѣла мной; и, тоскуя, просиживалъ я на утесѣ цѣлые дни, и ежеминутно мыслямъ моимъ являлся вороной скакунъ твой съ своей стройной поступью, съ своимъ гладкимъ, прямымъ какъ стрѣла хребтомъ; онъ смотрѣлъ мнѣ въ глаза своими бойкими глазами, какъ-будто хотѣлъ слово вымолвить. Я умру, Казбичъ, если ты мнѣ не продашь его!» сказалъ Азаматъ дрожащимъ голосомъ.
— Мнѣ послышалось, что онъ заплакалъ: а надо вамъ сказать, что Азаматъ былъ преупрямый мальчишка, и ничѣмъ, бывало, у него слезъ не выбьешь, даже когда онъ былъ и помоложе.
— Въ отвѣтъ на его слезы послышалось что-то въ родѣ смѣха.
— «Послушай!» сказалъ твердымъ голосомъ Азаматъ: «видишь, я на все рѣшаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Ка̀къ она пляшетъ! ка̀къ поетъ! а вышиваетъ золотомъ — чудо! Не бывало такой жены и у турецкаго падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью тамъ, въ ущельи, гдѣ бѣжитъ потокъ: я пойду съ нею мимо въ сосѣдній аулъ, — и она твоя. Неужли не сто̀итъ Бэла твоего скакуна?»
— Долго, долго молчалъ Казбичъ; наконецъ, вмѣсто отвѣта, онъ затянулъ старинную пѣсню вполголоса:[2]
Много красавицъ въ аулахъ у насъ,
Звѣзды сіяютъ во мракѣ ихъ глазъ,
Сладко любить ихъ, завидная доля;
Но веселѣй молодецкая воля.
Золото купитъ четыре жены,
Конь же лихой не имѣетъ цѣны:
Онъ и отъ вихря въ степи не отстанетъ,
Онъ не измѣнитъ, онъ не обманетъ.
— Напрасно упрашивалъ его Азаматъ согласиться, и плакалъ, и льстилъ ему, и клялся; наконецъ Казбичъ нетерпѣливо прервалъ его:
— «Поди прочь, безумный мальчишка! Гдѣ тебѣ ѣздить на моемъ конѣ? На первыхъ трехъ шагахъ онъ тебя сброситъ, и ты разобьешь себѣ затылокъ объ камни.»
— «Меня!» крикнулъ Азаматъ въ бѣшенствѣ, и желѣзо дѣтскаго кинжала зазвенѣло объ кольчугу. Сильная рука оттолкнула его прочь, и онъ ударился объ плетень такъ, что плетень зашатался. «Будетъ потѣха!» подумалъ я, кинулся въ конюшню, взнуздалъ лошадей нашихъ и вывелъ ихъ на задній дворъ. Черезъ двѣ минуты ужь въ саклѣ былъ ужасный гвальтъ. Вотъ что случилось: Азаматъ вбѣжалъ туда въ разорванномъ бешметѣ, говоря, что Казбичъ его хотѣлъ зарѣзать. Всѣ выскочили, схватились за ружья — и пошла потѣха. Крикъ, шумъ, выстрѣлы; только Казбичъ ужь былъ верхомъ и вертѣлся среди толпы по улицѣ, какъ бѣсъ, отмахиваясь шашкой. «Плохое дѣло въ чужомъ пиру похмѣлье» сказалъ я Григорью Александровичу, поймавъ его за руку: «не лучше ли намъ поскорѣй убраться?»
— «Да погодите, чѣмъ кончится.»
— Да ужь вѣрно кончится худо; у этихъ Азіатовъ все такъ: натянулись бузы, и пошла рѣзня! — Мы сѣли верхомъ и ускакали домой.
«А что Казбичъ?» спросилъ я нетерпѣливо у штабс-капитана.
— Да что этому народу дѣлается! отвѣчалъ онъ, допивая стаканъ чая: вѣдь ускользнулъ!
«И не раненъ?» спросилъ я.
— А Богъ его знаетъ! Живущи, разбойники! Видалъ я-съ иныхъ въ дѣлѣ, напримѣръ: вѣдь весь исколотъ, какъ рѣшето, штыками, а все махаетъ шашкой. — Штабс-капитанъ послѣ нѣкотораго молчанія продолжалъ, топнувъ ногою о землю:
— Никогда себѣ не прощу одного: чортъ меня дернулъ, пріѣхавъ въ крѣпость, пересказать Григорью Александровичу все, что̀ я слышалъ сидя за заборомъ; онъ посмѣялся, — такой хитрой! — а самъ задумалъ кое-что.
«А что такое? разскажите, пожалуйста.»
— Ну ужь нѐчего дѣлать! началъ разсказывать, такъ надо продолжать.
— Дня черезъ четыре пріѣзжаетъ Азаматъ въ крѣпость. По обыкновенію, онъ зашелъ къ Григорью Александровичу, который его всегда кормилъ лакомствами. Я былъ тутъ. Зашелъ разговоръ о лошадяхъ, и Печоринъ началъ разхваливать лошадь Казбича: ужь такая-то она рѣзвая, красивая, словно серна, — ну, просто, по его словамъ, этакой и въ цѣломъ мірѣ нѣтъ.
— Засверкали глазёнки у Татарченка, а Печоринъ будто не замѣчаетъ; я заговорю о другомъ, а онъ, смотришь, тотчасъ собьетъ разговоръ на лошадь Казбича. Эта исторія продолжалась всякій разъ, какъ пріѣзжалъ Азаматъ. Недѣли три спустя, сталъ я замѣчать, что Азаматъ блѣднѣетъ и сохнетъ, какъ бываетъ отъ любви въ романахъ-съ. Что за диво?..
— Вотъ видите, я ужь послѣ узналъ всю эту штуку: Григорій Александровичъ до-того его задразнилъ, что хоть въ воду; разъ онъ ему и скажи: «Вижу, Азаматъ, что тебѣ больно понравилась эта лошадь: а не видать тебѣ ея какъ своего затылка! Ну, скажи, что̀ бы ты далъ тому, который бы тебѣ ее подарилъ?..
— «Все, что онъ захочетъ» — отвѣчалъ Азаматъ.
— «Въ такомъ случаѣ я тебѣ ее достану, только съ условіемъ… Поклянись, что ты его исполнишь…
— «Клянусь… Клянись и ты.»
— «Хорошо! Клянусь, ты будешь владѣть конемъ; только за него ты долженъ отдать мнѣ сестру Бэлу: Карагёзъ будетъ ея колымомъ. Надѣюсь, что торгъ для тебя выгоденъ.
— Азаматъ молчалъ.
— «Не хочешь? Ну, ка̀къ хочешь! Я думалъ, что ты мужчина, а ты еще ребенокъ: рано тебѣ ѣздить верхомъ…
— Азаматъ вспыхнулъ. «А мой отецъ?» сказалъ онъ.
— «Развѣ онъ никуда не уѣзжаетъ?
— «Правда…»
— «Согласенъ?..
— «Согласенъ» прошепталъ Азаматъ, блѣдный какъ смерть. «Когда же?»
— «Въ первый разъ, какъ Казбичъ пріѣдетъ сюда; онъ обѣщался пригнать десятокъ барановъ; остальное — мое дѣло. Смотри же, Азаматъ!»
— Вотъ они и сладили это дѣло — по правдѣ сказать, нехорошее дѣло! Я послѣ и говорилъ это Печорину, да только онъ мнѣ отвѣчалъ, что дикая Черкешенка должна быть счастлива, имѣя такого милаго мужа, какъ онъ, потому-что по-ихнему, онъ все-таки ея мужъ, а что Казбичъ — разбойникъ, котораго надо было наказать. Сами посудите, что̀ жь я могъ отвѣчать противъ этого?.. Но въ то время я ничего не зналъ объ ихъ заговорѣ. Вотъ, разъ пріѣхалъ Казбичъ и спрашиваетъ, не нужно ли барановъ и меда; я велѣлъ ему привести на другой день. «Азаматъ!» сказалъ Григорій Александровичъ: «завтра Карагёзъ въ моихъ рукахъ; если ныньче ночью Бэла не будетъ здѣсь, то не видать тебѣ коня…»
— «Хорошо!» сказалъ Азаматъ, и поскакалъ въ аулъ. Вечеромъ Григорій Александровичъ вооружился и выѣхалъ изъ крѣпости: ка̀къ они сладили это дѣло, не знаю, — только ночью они оба возвратились, и часовой видѣлъ, что поперегъ сѣдла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
«А лошадь?» спросилъ я у штабс-капитана.
— Сейчасъ, сейчасъ. На другой день утромъ рано пріѣхалъ Казбичъ и пригналъ десятокъ барановъ на продажу. Привязавъ лошадь у забора, онъ вышелъ ко мнѣ; я попотчивалъ его чаемъ, потому-что хотя разбойникъ онъ, а все-таки былъ моимъ кунакомъ.[3]
— Стали мы болтать о томъ, о сёмъ… Вдругъ смотрю, Казбичъ вздрогнулъ, перемѣнился въ лицѣ — и къ окну; но окно, къ-несчастію, выходило на задворье. — «Что̀ съ тобой?» спросилъ я.
— «Моя лошадь!.. лошадь!» сказалъ онъ, весь дрожа.
— Точно, я услышалъ топотъ копытъ: «это вѣрно какой нибудь казакъ пріѣхалъ…»
— «Нѣтъ! Урусъ-яманъ, яманъ!» заревѣлъ онъ и опрометью бросился вонъ, какъ дикій барсъ. Въ два прыжка онъ былъ ужь на дворѣ; у воротъ крѣпости часовой загородилъ ему путь ружьемъ; онъ перескочилъ черезъ ружье и кинулся бѣжать по дорогѣ… Вдали вилась пыль — Азаматъ скакалъ на лихомъ Карагёзѣ; на-бѣгу Казбичъ выхватилъ изъ чехла ружье и выстрѣлилъ. Съ минуту онъ остался неподвиженъ, пока не убѣдился, что далъ промахъ; потомъ завизжалъ, ударилъ ружье о камень, разбилъ его въ дребезги, повалился на землю и зарыдалъ какъ ребенокъ… Вотъ, кругомъ него собрался народъ изъ крѣпости — онъ никого не замѣчалъ; постояли, потолковали, и пошли назадъ; я велѣлъ возлѣ его положить деньги за барановъ — онъ ихъ не тронулъ, лежалъ-себѣ ничкомъ, какъ мертвый. Повѣрите ли, онъ такъ пролежалъ до поздней ночи и цѣлую ночь?.. Только на другое утро пришелъ въ крѣпость и сталъ просить, чтобы ему назвали похитителя. Часовой, который видѣлъ, какъ Азаматъ отвязалъ коня и ускакалъ на немъ, не почелъ за нужное скрывать. При этомъ имени, глаза Казбича засверкали, и онъ отправился въ аулъ, гдѣ жилъ отецъ Азамата.
«Что жь отецъ?»
— Да въ томъ-то и штука, что его Казбичъ не нашелъ: онъ куда-то уѣзжалъ дней на шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру?
— А когда отецъ возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрецъ: вѣдь смекнулъ, что не сносить ему головы, если бъ онъ попался. Такъ съ-тѣхъ-поръ и пропалъ: вѣрно, присталъ къ какой-нибудь шайкѣ абрековъ, да и сложилъ буйную голову за Терекомъ или за Кубанью: туда и дорога!..
— Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. Какъ я только провѣдалъ, что̀ Черкешенка у Григорья Александровича, то надѣлъ эполеты, шпагу и пошелъ къ нему.
— Онъ лежалъ въ первой комнатѣ на постели, подложивъ одну руку подъ затылокъ, а въ другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на замокъ, и ключа въ замкѣ не было. Я все это тотчасъ замѣтилъ… Я началъ кашлять и постукивать каблуками о порогъ, — только онъ притворялся, будто не слышитъ.
— «Господинъ прапорщикъ!» сказалъ я какъ можно строже. «Развѣ вы не видите, что я къ вамъ пришелъ?»
— «Ахъ, здравствуйте, Максимъ Максимычъ! Не хотите ли трубку? — отвѣчалъ онъ, не приподнимаясь.
— «Извините! Я не Максимъ Максимычъ: я штабс-капитанъ.»
— «Все равно. Не хотите ли чая? Если бъ вы знали, какая мучитъ меня забота!
— «Я все знаю» отвѣчалъ я, подошедъ къ кровати.
— «Тѣмъ лучше: я не-въ-духѣ разсказывать.
— «Г. прапорщикъ, вы сдѣлали проступокъ, за который и я могу отвѣчать…»
— «И полно-те! что жь за бѣда? Вѣдь у насъ давно все пополамъ.
— «Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу!»
— «Митька, шпагу!..
Митька принесъ шпагу. Исполнивъ долгъ свой, сѣлъ я къ нему на кровать и сказалъ: «Послушай, Григорій Александровичъ, признайся что нехорошо.»
— «Что̀ нехорошо?
— «Да то, что ты увезъ Бэлу… Ужь эта мнѣ бестія Азаматъ!.. Ну, признайся» сказалъ я ему.
— «Да когда она мнѣ нравится?..
— Ну, что̀ прикажете отвѣчать на это? Я сталъ въ тупикъ. Однакожь, послѣ нѣкотораго молчанія я ему сказалъ, что если отецъ станетъ ее требовать, то надо будетъ отдать.
— «Вовсе не надо!
— «Да онъ узнаетъ, что она здѣсь?»
— «А ка̀къ онъ узнаетъ?
Я опять сталъ въ тупикъ. — «Послушайте, Максимъ Максимычъ!» сказалъ Печоринъ, приподнявшись: «вѣдь вы добрый человѣкъ, — а если отдадимъ дочь этому дикарю, онъ ее зарѣжетъ, или продастъ. Дѣло сдѣлано, не надо только охотою портить; оставьте ее у меня, а у себя мою шпагу…»
— «Да покажите мнѣ ее» сказалъ я.
— «Она за этой дверью; только я самъ ныньче напрасно хотѣлъ ее видѣть: сидитъ въ углу, закутавшись въ покрывало, не говоритъ и не смотритъ: пуглива, какъ дикая серна. Я нанялъ нашу духанщицу: она знаетъ по-татарски, будетъ ходить за нею и пріучитъ ее къ мысли, что она моя, потому что она никому не будетъ принадлежать, кромѣ меня» — прибавилъ онъ, ударивъ кулакомъ по столу. — Я и въ этомъ согласился… Что̀ прикажете дѣлать? Есть люди, съ которыми непремѣнно должно согласиться.
«А что̀?» спросилъ я у Максима Максимыча: «въ самомъ ли дѣлѣ онъ пріучилъ ее къ себѣ, или она зачахла въ неволѣ, съ тоски по родинѣ?»
— Помилуйте, отъ-чего же съ тоски по родинѣ? Изъ крѣпости видны были тѣ же горы, что изъ аула, — а этимъ дикарямъ больше ничего не надобно. Да притомъ Григорій Александровичъ каждый день дарилъ ей что-нибудь: первые дни она, молча, гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщицѣ, и возбуждали ея краснорѣчіе. Ахъ, подарки! чего не сдѣлаетъ женщина за цвѣтную тряпичку!… Ну, да это въ сторону. Долго бился съ нею Григорій Александровичъ; между-тѣмъ учился по-татарски, и она начинала понимать по-нашему. Мало-по-малу она пріучилась на него смотрѣть, сначала изподлобья, изкоса, и все грустила, напѣвала свои пѣсни вполголоса, такъ-что, бывало, и мнѣ становилось грустно, когда слушалъ ее изъ сосѣдней комнаты. Никогда не забуду одной сцены: шелъ я мимо и заглянулъ въ окно; Бэла сидѣла на лежанкѣ, повѣсивъ голову на грудь, а Григорій Александровичъ стоялъ передъ нею. «Послушай, моя пери» говорилъ онъ: «вѣдь ты знаешь, что рано или поздно ты должна быть моею — отъ-чего же только мучишь меня? Развѣ ты любишь какого-нибудь Чеченца? Если такъ, я тебя сейчасъ отпущу домой». — Она вздрогнула едва примѣтно и покачала головой. — «Или» продолжалъ онъ «я тебѣ совершенно ненавистенъ?» — Она вздохнула. — «Или твоя вѣра запрещаетъ полюбить меня?» — Она поблѣднѣла и молчала. — «Повѣрь мнѣ, Аллахъ для всѣхъ племенъ одинъ и тотъ же, и если онъ мнѣ позволяетъ любить тебя, отъ-чего же запретитъ тебѣ платить мнѣ взаимностью?» — Она посмотрѣла ему пристально въ лицо, какъ-будто пораженная этой новой мыслію; въ глазахъ ея выразились недовѣрчивость и желаніе убѣдиться. Что̀ за глаза! они такъ и сверкали, будто два угля.
— «Послушай, милая, добрая Бэла!» продолжалъ Печоринъ: «ты видишь, ка̀къ я тебя люблю; я все готовъ отдать, чтобы тебя развеселить: я хочу, чтобъ ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты будешь веселѣй?» — Она призадумалась, не спуская съ него черныхъ глазъ своихъ, потомъ улыбнулась ласково и кивнула головой въ знакъ согласія. Онъ взялъ ея руку, и сталъ ее уговаривать, чтобъ она его поцаловала; она слабо защищалась и только повторяла: «поджалуста, поджалуста, не нада, не нада». Онъ сталъ настаивать; она задрожала, заплакала. — Я твоя плѣнница, говорила она, твоя раба: конечно, ты можешь меня принудить, — и опять слезы.
Григорій Александровичъ ударилъ себя въ лобъ кулакомъ и выскочилъ въ другую комнату. Я зашелъ къ нему; онъ сложа руки прохаживался угрюмый взадъ и впередъ. «Что̀, батюшка?» сказалъ я ему. — Дьяволъ, а не женщина! — отвѣчалъ онъ: только я вамъ даю мое честное слово, что она будетъ моя…» Я покачалъ головою. «Хотите парѝ?» сказалъ онъ: «черезъ недѣлю!» — Извольте! — Мы ударили по рукамъ и разошлись.
На другой день онъ тотчасъ же отправилъ нарочнаго въ Кизляръ за разными покупками; привезено было множество разныхъ персидскихъ матерій, всѣхъ не перечесть.
— «Какъ вы думаете, Максимъ Максимычъ!» сказалъ онъ мнѣ, показывая подарки: «устоитъ ли азіатская красавица противъ такой батареи?» — Вы Черкешенокъ не знаете, отвѣчалъ я: это совсѣмъ не то, что̀ Грузинки или закавказскія Татарки, — совсѣмъ не то. У нихъ свои правила, онѣ иначе воспитаны. — Григорій Александровичъ улыбнулся и сталъ насвистывать маршъ.
— А вѣдь вышло, что я былъ правъ: подарки подѣйствовали только въ-половину; она стала ласковѣе, довѣрчивѣе — да и только; такъ что онъ рѣшился на послѣднее средство. Разъ утромъ онъ велѣлъ осѣдлать лошадь, одѣлся по-черкесски, вооружился и вошелъ къ ней. «Бэла!» сказалъ онъ: «ты знаешь, ка̀къ я тебя люблю. Я рѣшился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь; я ошибся: — прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что̀ я имѣю; если хочешь, вернись къ отцу, — ты свободна. Я виноватъ передъ тобой и долженъ наказать себя; прощай, я ѣду — куда? почему я знаю! Авось, недолго буду гоняться за пулей или ударомъ шашки: тогда вспомни обо мнѣ и прости меня.» — Онъ отвернулся, и протянулъ ей руку на прощанье. Она не взяла руки, молчала. Только стоя за дверью, я могъ въ щель разсмотрѣть ея лицо: и мнѣ стало жаль — такая смертельная блѣдность покрыла это милое личико! Не слыша отвѣта, Печоринъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери; онъ дрожалъ — и сказать ли вамъ? я думаю, онъ въ состояніи былъ исполнить въ-самомъ-дѣлѣ то, о чемъ говорилъ шутя. Таковъ ужь былъ человѣкъ, Богъ его знаетъ! Только едва онъ коснулся двери, какъ она вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею. — Повѣрите ли? я, стоя за дверью, также заплакалъ, то-есть, знаете не то, чтобъ заплакалъ, а такъ — глупость!..
Штабс-капитанъ замолчалъ.
— Да, признаюсь, сказалъ онъ потомъ, теребя усы: мнѣ стало досадно, что никогда ни одна женщина меня такъ не любила.
«И продолжительно было ихъ счастіе?» спросилъ я.
— Да, она намъ призналась, что съ того дня, какъ увидѣла Печорина, онъ часто ей грезился во снѣ, и что ни одинъ мужчина никогда не производилъ на нее такого впечатлѣнія. Да, они были счастливы!
«Ка̀къ это скучно!» воскликнулъ я невольно. Въ-самомъ-дѣлѣ я ожидалъ трагической развязки, и вдругъ такъ неожиданно обмануть мои надежды!.. «Да не-уже-ли» продолжалъ я «отецъ не догадался, что она у васъ въ крѣпости?»
— То-есть, кажется, онъ подозрѣвалъ. Спустя нѣсколько дней, узнали мы, что старикъ убитъ. Вотъ какъ это случилось…
Вниманіе мое пробудилось снова.
— Надо вамъ сказать, что Казбичъ вообразилъ, будто Азаматъ съ согласія отца укралъ у него лошадь, по-крайней-мѣрѣ, я такъ полагаю. Вотъ онъ разъ и дождался у дороги, версты три за ауломъ; старикъ возвращался изъ напрасныхъ поисковъ за дочерью; уздени его отстали, — это было въ сумерки, — онъ ѣхалъ задумчиво шагомъ, какъ вдругъ Казбичъ, будто кошка, нырнулъ изъ-за куста, прыгъ сзади его на лошадь, ударомъ кинжала свалилъ его на земь, схватилъ поводья — и былъ таковъ; нѣкоторые уздени все это видѣли съ пригорка; они бросились догонять, только не догнали.
«Онъ вознаградилъ себя за потерю коня и отомстилъ» — сказалъ я, чтобъ вызвать мнѣніе моего собесѣдника.
— Конечно, по-ихнему, сказалъ штабс-капитанъ, онъ былъ совершенно правъ.
Меня невольно поразила способность русскаго человѣка примѣняться къ обычаямъ тѣхъ народовъ, среди которыхъ ему случается жить; не знаю, достойно порицанія или похвалы это свойство ума, только оно доказываетъ неимовѣрную его гибкость и присутствіе этого яснаго здраваго смысла, который прощаетъ зло вездѣ, гдѣ видитъ его необходимость или невозможность его уничтоженія.
Между-тѣмъ чай былъ выпитъ; давно-запряженные кони продрогли на снѣгу; мѣсяцъ блѣднѣлъ на западѣ и готовъ ужь былъ погрузиться въ черныя свои тучи, висящія на дальнихъ вершинахъ какъ клочки разодраннаго занавѣса; мы вышли изъ сакли. Вопреки предсказанію моего спутника, погода прояснилась и обѣщала намъ тихое утро; хороводы звѣздъ чудными узорами сплетались на далекомъ небосклонѣ и одна за другою гасли, по мѣрѣ того, какъ блѣдноватый отблескъ востока разливался по темно-лиловому своду, озаряя постепенно крутыя отлогости горъ, покрытыя дѣвственными снѣгами. Направо и налѣво чернѣли мрачныя, таинственныя пропасти, и туманы, клубясь и извиваясь, какъ змѣи, сползали туда по морщинамъ сосѣднихъ скалъ, будто чувствуя и пугаясь приближенія дня.
Тихо было все на небѣ и на землѣ, какъ въ сердцѣ человѣка въ минуту утренней молитвы; только изрѣдка набѣгалъ прохладный вѣтеръ съ востока, приподнимая гриву лошадей, покрытую инеемъ. — Мы тронулись въ путь; съ трудомъ пять худыхъ клячь тащили наши повозки по извилистой дорогѣ на Гудъ-Гору; мы шли пѣшкомъ сзади, подкладывая камни подъ колеса, когда лошади выбивались изъ силъ; казалось, дорога вела на небо, потому-что, сколько глазъ могъ разглядѣть, она все поднималась и наконецъ пропадала въ облакѣ, которое еще съ вечера отдыхало на вершинѣ Гудъ-Горы, какъ коршунъ, ожидающій добычу; снѣгъ хрустѣлъ подъ ногами нашими; воздухъ становился такъ рѣдокъ, что было больно дышать; кровь поминутно приливала въ голову, но со-всѣмъ-тѣмъ какое-то отрадное чувство распространилось по всѣмъ моимъ жиламъ, и мнѣ было какъ-то весело, что я такъ высоко надъ міромъ — чувство дѣтское, не спорю, но, удаляясь отъ условій общества и приближаясь къ природѣ, мы невольно становимся дѣтьми: все пріобрѣтенное отпадаетъ отъ души, и она дѣлается вновь такою, какой была нѣкогда и вѣрно будетъ когда-нибудь опять. Тотъ, кому случалось, какъ мнѣ, бродить по горамъ пустыннымъ и долго-долго всматриваться въ ихъ причудливые образы, и жадно глотать животворящій воздухъ, разлитый въ ихъ ущельяхъ, тотъ конечно пойметъ мое желаніе передать, разсказать, нарисовать эти волшебныя картины. Вотъ, наконецъ, мы взобрались на Гудъ-Гору, остановились и оглянулись: на ней висѣло сырое облако, и его холодное дыханіе грозило близкой бурею; но на востокѣ все было такъ ясно и золотисто, что мы, то-есть я и штабс-капитанъ, совершенно о немъ забыли… Да, и штабс-капитанъ: въ сердцахъ простыхъ чувство красоты и величія природы сильнѣе, живѣе во сто кратъ, чѣмъ въ насъ, восторженныхъ разскащикахъ на словахъ и на бумагѣ.
«Вы, я думаю, привыкли къ этимъ великолѣпнымъ картинамъ?» сказалъ я ему.
— Да-съ, и къ свисту пули можно привыкнуть, то-есть привыкнуть скрывать невольное біеніе сердца.
«Я слышалъ, напротивъ, что для иныхъ старыхъ воиновъ эта музыка даже пріятна.»
— Разумѣется, если хотите, оно и пріятно; только все же потому, что сердце бьется сильнѣе. Посмотрите, прибавилъ онъ, указывая на востокъ: что̀ за край!
И точно, такую панораму врядъ ли гдѣ еще удастся мнѣ видѣть: подъ нами лежала Койшаурская долина, пересѣкаемая Арагвой и другой рѣчкой, какъ двумя серебряными нитями; голубоватый туманъ скользилъ по ней, убѣгая въ сосѣднія тѣснины отъ теплыхъ лучей утра; направо и налѣво гребни горъ, одинъ выше другаго, пересѣкались, тянулись, покрытые снѣгами, кустарникомъ; вдали тѣ же горы, но хоть бы двѣ скалы похожія одна на другую, — и всѣ эти снѣга горѣли румянымъ блескомъ такъ весело, такъ ярко, что, кажется, тутъ бы и остался жить на вѣки; солнце чуть показалось изъ-за темно-синей горы, которую только привычный глазъ могъ бы различить отъ грозовой тучи; но надъ солнцемъ была кровавая полоса, на которую мой товарищъ обратилъ особенное вниманіе. «Я говорилъ вамъ» воскликнулъ онъ, «что ныньче будетъ погода; надо торопиться, а то, пожалуй, она застанетъ насъ на Крестовой. Трогайтесь!» закричалъ онъ ямщикамъ.
Подложили цѣпи подъ колеса вмѣсто тормазовъ, чтобъ они не разкатывались, взяли лошадей подъ уздцы и начали спускаться; направо былъ утесъ, налѣво пропасть такая, что цѣлая деревушка Осетинъ, живущихъ на днѣ ея, казалась гнѣздомъ ласточки; я содрогнулся, подумавъ, что часто здѣсь, въ глухую ночь, по этой дорогѣ, гдѣ двѣ повозки не могутъ разъѣхаться, какой-нибудь куррьеръ разъ десять въ годъ проѣзжаетъ, не вылѣзая изъ своего тряскаго экипажа. Одинъ изъ нашихъ извощиковъ былъ русскій ярославскій мужикъ, другой Осетинъ: Осетинъ велъ коренную подъ уздцы со всѣми возможными предосторожностями, отпрягши заранѣе уносныхъ, — а нашъ безпечный русакъ даже не слѣзъ съ облучка! Когда я ему замѣтилъ, что онъ могъ бы побезпокоиться въ пользу хотя моего чемодана, за которымъ я вовсе не желалъ лазить въ эту бездну, онъ отвѣчалъ мнѣ: «И, баринъ! Богъ дастъ не хуже ихъ доѣдемъ: вѣдь намъ не впервые», — и онъ былъ правъ: мы точно могли бы не доѣхать, однакожь все-таки доѣхали, и еслибъ всѣ люди побольше разсуждали, то убѣдились бы, что жизнь не сто́итъ того, чтобъ объ ней такъ много заботиться.
Но, можетъ быть, вы хотите знать окончаніе исторіи Бэлы? — Во-первыхъ, я пишу не повѣсть, а путевыя записки: слѣдовательно, не могу заставить штабс-капитана разсказывать прежде, нежели онъ началъ разсказывать въ-самомъ-дѣлѣ. Итакъ погодите, или, если хотите, переверните нѣсколько страницъ, только я вамъ этого не совѣтую, потому-что переѣздъ черезъ Крестовую-Гору (или, какъ называетъ ее ученый Гамба, le Mont St. Christophe) достоинъ вашего любопытства. Итакъ мы спускались съ Гудъ-Горы въ Чертову-Долину… Вотъ романтическое названіе! Вы уже видите гнѣздо злаго духа между неприступными утесами, — не тутъ-то было: названіе Чертовой-Долины происходитъ отъ слова «черта», а не «чортъ», — ибо здѣсь когда-то была граница Грузіи. Эта долина была завалена снѣговыми сугробами, напоминавшими довольно-живо Саратовъ, Тамбовъ, и прочія милыя мѣста нашего отечества.
«Вотъ и Крестовая!» сказалъ мнѣ штабс-капитанъ, когда мы съѣхали въ Чертову-Долину, указывая на холмъ, покрытый пеленою снѣга; на его вершинѣ чернѣлся каменный крестъ, и мимо его вела едва-едва замѣтная дорога, по которой проѣзжаютъ только тогда, когда боковая завалена снѣгомъ; наши извощики объявили, что обваловъ еще не было, и, сберегая лошадей, повезли насъ круго̀мъ. При поворотѣ встрѣтили мы человѣкъ пять Осетинъ; они предложили намъ свои услуги, и, уцѣпясь за колеса, съ крикомъ принялись тащить и поддерживать нашу тележку. И точно, дорога опасная: направо висѣли надъ нашими головами груды снѣга, готовыя, кажется, при первомъ порывѣ вѣтра оборваться въ ущелье; узкая дорога частію была покрыта снѣгомъ, который въ иныхъ мѣстахъ проваливался подъ ногами, въ другихъ превращался въ ледъ отъ дѣйствія солнечныхъ лучей и ночныхъ морозовъ, такъ что съ трудомъ мы сами пробирались: лошади падали; — налѣво зіяла глубокая разсѣлина, гдѣ катился потокъ, то скрываясь подъ ледяной корою, то съ пѣною прыгая по чернымъ камнямъ. — Въ два часа едва могли мы обогнуть Крестовую-Гору, — двѣ версты въ два часа! Между-тѣмъ тучи спустились, повалилъ градъ, снѣгъ; вѣтеръ, врываясь въ ущелья, ревѣлъ, свисталъ какъ Соловей-Разбойникъ, и скоро каменный крестъ скрылся въ туманѣ, котораго волны, одна другой гуще и тѣснѣе, набѣгали съ востока… Кстати, объ этомъ крестѣ существуетъ странное, но всеобщее преданіе, будто его поставилъ Императоръ Петръ I-й, проѣзжая черезъ Кавказъ; но, во-первыхъ, Петръ былъ только въ Дагестанѣ, и, во-вторыхъ, на крестѣ было написано крупными буквами, что онъ поставленъ по приказанію г. Ермолова, а именно въ 1824 году. Но преданіе, не смотря на надпись, такъ укоренилось, что, право, не знаешь чему вѣрить, тѣмъ болѣе, что мы не привыкли вѣрить надписямъ.
Намъ должно было спускаться еще верстъ пять по обледенѣвшимъ скаламъ и топкому снѣгу, чтобъ достигнуть станціи Коби. Лошади измучились, мы продрогли; мятель гудѣла сильнѣе и сильнѣе, точно наша родимая, сѣверная; только ея дикіе напѣвы были печальнѣе, заунывнѣе. «И ты, изгнанница,» думалъ я, «плачешь о своихъ широкихъ раздольныхъ степяхъ! Тамъ есть гдѣ развернуть холодныя крылья, а здѣсь тебѣ душно и тѣсно, какъ орлу, который съ крикомъ бьется о рѣшетку желѣзной своей клѣтки.»
— Плохо! — говорилъ штабс-капитанъ: посмотрите, кругомъ ничего не видно; только туманъ да снѣгъ; того и гляди, что свалимся въ пропасть или засядемъ въ трущобу, а тамъ пониже, чай, Байдара такъ разъигралась, что и не переѣдешь. Ужь эта мнѣ Азія! что люди, что рѣчки — никакъ нельзя положиться! — Извощики съ крикомъ и бранью колотили лошадей, которыя фыркали, упирались и не хотѣли ни за что̀ въ свѣтѣ тронуться съ мѣста, не смотря на краснорѣчіе кнутовъ. «Ваше благородіе,» сказалъ наконецъ одинъ: «вѣдь мы ныньче до Коби не доѣдемъ; не прикажете ли, покамѣсть можно, своротить налѣво? Вонъ тамъ что-то на косогорѣ чернѣется, — вѣрно сакли: тамъ всегда-съ проѣзжающіе останавливаются въ погоду; они говорятъ, что проведутъ, если дадите на водку» прибавилъ онъ, указывая на Осетина.
— Знаю, братецъ, знаю безъ тебя! сказалъ штабс-капитанъ: ужь эти бестіи! рады придраться, чтобъ сорвать на водку.
«Признайтесь, однако» сказалъ я, «что безъ нихъ намъ было бы хуже.»
— Все такъ, все такъ, пробормоталъ онъ: ужь эти мнѣ проводники! чутьёмъ слышатъ, гдѣ можно попользоваться, будто безъ нихъ и нельзя найдти дороги.
Вотъ мы свернули налѣво, и кое-какъ, послѣ многихъ хлопотъ, добрались до скуднаго пріюта, состоявшаго изъ двухъ саклей, сложенныхъ изъ плитъ и булыжника и обведенныхъ такою же стѣною; оборванные хозяева насъ приняли радушно. Я послѣ узналъ, что правительство имъ платитъ и кормитъ ихъ съ условіемъ, чтобъ они принимали путешественниковъ, застигнутыхъ бурею. — «Все къ лучшему!» сказалъ я присѣвъ у огня: «теперь вы мнѣ доскажете вашу исторію про Бэлу; я увѣренъ, что этимъ не кончилось.»
— А почему жь вы такъ увѣрены? отвѣчалъ мнѣ штабс-капитанъ, примигивая съ хитрой улыбкою.
«Отъ-того, что это не въ порядкѣ вещей: что̀ началось необыкновеннымъ образомъ, то̀ должно также и кончиться.»
— Вѣдь вы угадали…
«Очень радъ.»
— Хорошо вамъ радоваться, а мнѣ такъ право грустно, какъ вспомню. Славная была дѣвочка, эта Бэла! Я къ ней, наконецъ, такъ привыкъ, какъ къ дочери, и она меня любила. Надо вамъ сказать, что у меня нѣтъ семейства: объ отцѣ и матери я лѣтъ 12-ть ужь не имѣю извѣстія, а запастись женой не догадался раньше, — такъ теперь ужь, знаете, и не къ-лицу; я и радъ былъ, что нашелъ кого баловать. Она, бывало, намъ поетъ пѣсни, иль пляшетъ лезгинку… А ужь какъ плясала! Видалъ я нашихъ губернскихъ барышень, а разъ былъ-съ и въ Москвѣ въ благородномъ собраніи, лѣтъ 20-ть тому назадъ, — только куда имъ! совсѣмъ не то!… Григорій Александровичъ наряжалъ ее какъ куколку, холилъ и лелѣялъ; и она у насъ такъ похорошѣла, что чудо; съ лица и съ рукъ сошелъ загаръ, румянецъ разъигрался на щекахъ, — ужь какая, бывало, веселая и все надо мной, проказница, подшучивала… Богъ ей прости!…
«А что̀, когда вы ей объявили о смерти отца?»
— Мы долго отъ нея это скрывали, пока она не привыкла къ своему положенію; а когда сказали, такъ она дня два поплакала, а потомъ забыла.
— Мѣсяца четыре все шло какъ-нельзя-лучше. Григорій Александровичъ, я ужь кажется говорилъ, страстно любилъ охоту: бывало, такъ его въ лѣсъ и подмываетъ за кабанами или козами, — а тутъ хоть бы вышелъ за крѣпостной валъ. Вотъ, однакожь, смотрю, онъ сталъ снова задумываться, ходитъ по комнатѣ, загнувъ руки назадъ; потомъ разъ, не сказавъ никому, отправился стрѣлять, — цѣлое утро пропадалъ; разъ и другой, все чаще и чаще… Не хорошо, подумалъ я: вѣрно между ними черная кошка проскочила!
— Одно утро захожу къ нимъ — какъ теперь передъ глазами: Бэла сидѣла на кровати въ черномъ шелковомъ бешметѣ, блѣдненькая, такая печальная, что я испугался.
— «А гдѣ Печоринъ? спросилъ я.
«— На охотѣ.
— «Сегодня ушелъ?» — Она молчала, какъ-будто ей трудно было выговорить.
«— Нѣтъ, еще вчера, наконецъ сказала она, тяжело вздохнувъ.
— «Ужь не случилось ли съ нимъ чего?»
«— Я вчера цѣлый день думала, думала, отвѣчала она сквозь слезы: придумывала разныя несчастія: то казалось мнѣ, что его ранилъ дикій кабанъ, то Чеченецъ утащилъ въ горы… А ныньче мнѣ ужь кажется, что онъ меня не любитъ.
— «Право, милая, ты хуже ничего не могла придумать!» — Она заплакала, потомъ съ гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала:
«— Если онъ меня не любитъ, то кто ему мѣшаетъ отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если это такъ будетъ продолжаться, то я сама уйду: я не раба его, — я княжеская дочь!..
— Я сталъ ее уговаривать. — «Послушай, Бэла, вѣдь нельзя же ему вѣкъ сидѣть здѣсь, какъ пришитому къ твоей юбкѣ: онъ человѣкъ молодой, любитъ погоняться за дичью — походитъ да и придетъ; а если ты будешь грустить, то скорѣй ему наскучишь.»
«— Правда, правда, отвѣчала она: я буду весела. — И съ хохотомъ схватила свой бубенъ, начала пѣть, плясать и прыгать около меня; только и это не было продолжительно, она опять упала на постель, и закрыла лицо руками.
— Что было съ нею мнѣ дѣлать? Я, знаете, никогда съ женщинами не обращался: думалъ, думалъ, чѣмъ ее утѣшить, и ничего не придумалъ; нѣсколько времени мы оба молчали… Пренепріятное положеніе-съ!
— Наконецъ я ей сказалъ: «хочешь, пойдемъ прогуляться на валъ, погода славная!» — Это было въ сентябрѣ; и точно, день былъ чудесный, свѣтлый и не жаркій; всѣ горы видны были какъ на блюдичкѣ. — Мы пошли, походили по крѣпостному валу взадъ и впередъ, молча; наконецъ она сѣла на дернъ, и я сѣлъ возлѣ нея. Ну, право, вспомнить смѣшно: я бѣгалъ за нею, точно какая-нибудь нянька.
— Крѣпость наша стояла на высокомъ мѣстѣ, и видъ былъ съ вала прекрасный: съ одной стороны широкая поляна, изрытая нѣсколькими балками[4], оканчивалась лѣсомъ, который тянулся до самаго хребта горъ; кое-гдѣ на ней дымились аулы, ходили табуны; — съ другой бѣжала мелкая рѣчка, и къ ней примыкалъ частый кустарникъ, покрывавшій кремнистыя возвышенности, которыя соединялись съ главной цѣпью Кавказа. Мы сидѣли на углу бастіона, такъ что въ обѣ стороны могли видѣть все. Вотъ смотрю: изъ лѣса выѣзжаетъ кто-то на сѣрой лошади, все ближе и ближе, и наконецъ остановился по ту сторону рѣчки саженяхъ во стѣ отъ насъ, и началъ кружить лошадь свою, какъ бѣшеный. Что̀ за притча!.. «Посмотри-ка, Бэла» сказалъ я: «у тебя глаза молодые, что̀ это за джигитъ: кого это онъ пріѣхалъ тѣшить?..»
— Она взглянула, и вскрикнула: это Казбичъ!..
— «Ахъ онъ разбойникъ! смѣяться что̀ ли пріѣхалъ надъ нами?» — Всматриваюсь, точно Казбичъ: его смуглая рожа, оборванный, грязный какъ всегда. — «Это лошадь отца моего» сказала Бэла, схвативъ меня за руку; она дрожала какъ листъ, и глаза ея сверкали. — А-га! подумалъ я: и въ тебѣ, душенька, не молчитъ разбойничья кровь!
— «Подойди-ка сюда» сказалъ я часовому: «осмотри ружье, да ссади мнѣ этого молодца, — получишь рубль серебромъ. — «Слушаю, ваше высокоблагородіе; только онъ не стоитъ на мѣстѣ»… Прикажи! сказалъ я смѣясь… — «Эй, любезный!» закричалъ часовой, махая ему рукой: «подожди маленько, что̀ ты крутишься какъ волчокъ?» — Казбичъ остановился въ-самомъ-дѣлѣ, и сталъ вслушиваться: вѣрно думалъ, что съ нимъ заводятъ переговоры, — ка̀къ не такъ!.. Мой гренадеръ приложился… бацъ!.. мимо; — только-что порохъ на по̀лкѣ вспыхнулъ; Казбичъ толкнулъ лошадь, и она дала скачокъ въ сторону. Онъ привсталъ на стременахъ, крикнулъ что-то по-сво̀ему, погрозилъ нагайкой — и былъ таковъ.
— «Какъ тебѣ не стыдно!» сказалъ я часовому.
«Ваше высокоблагородіе! умирать отправился» отвѣчалъ онъ: «такой проклятый народъ, съ разу не убьешь.»
— Четверть часа спустя, Печоринъ вернулся съ охоты; Бэла бросилась ему на шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека за долгое отсутствіе… Даже я ужь на него разсердился: «Помилуйте» говорилъ я: «вѣдь вотъ сейчасъ тутъ былъ за рѣчкою Казбичъ, и мы по немъ стрѣляли: ну, долго ли вамъ на него наткнуться? Эти горцы народъ мстительный: вы думаете, что онъ не догадывается, что вы частію помогли Азамату? А я бьюсь объ закладъ, что ныньче онъ узналъ Бэлу. Я знаю, что, годъ тому назадъ, она ему больно нравилась — онъ мнѣ самъ говорилъ, — и еслибъ надѣялся собрать порядочный калымъ, то вѣрно бы посватался»… Тутъ Печоринъ задумался: — «Да», отвѣчалъ онъ: «надо быть осторожнѣе… Бэла, съ нынѣшняго дня ты не должна болѣе ходить на крѣпостной валъ.»
— Вечеромъ я имѣлъ съ нимъ длинное объясненіе: мнѣ было досадно, что онъ перемѣнился къ этой бѣдной дѣвочкѣ; кромѣ того, что онъ половину для проводилъ на охотѣ, его обращеніе стало холодно, ласкалъ онъ ее рѣдко, и она замѣтно начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большіе глаза потускнѣли. Бывало, спросишь: о чемъ ты вздохнула, Бэла? ты печальна? «Нѣтъ!» Тебѣ чего-нибудь хочется? «Нѣтъ!» Ты тоскуешь по роднымъ? «У меня нѣтъ родныхъ.» Случалось, по цѣлымъ днямъ, кромѣ «да» да «нѣтъ», отъ нея ничего больше не добьешься.
— Вотъ объ этомъ-то я и сталъ ему говорить. «Послушайте, Максимъ Максимычъ» отвѣчалъ онъ: «у меня несчастный характеръ: воспитаніе ли меня сдѣлало такимъ, Богъ ли такъ меня создалъ, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастія другихъ, то и самъ неменѣе несчастливъ. Разумѣется, это имъ плохое утѣшеніе — только дѣло въ томъ, что это такъ. Въ первой моей молодости, съ той минуты, когда я вышелъ изъ опеки родныхъ, я сталъ наслаждаться бѣшено всѣми удовольствіями, которыя можно достать за деньги, и, разумѣется, удовольствія эти мнѣ опротивили. Потомъ пустился я въ большой свѣтъ, и скоро общество мнѣ также надоѣло; влюблялся въ свѣтскихъ красавицъ, и былъ любимъ, — но ихъ любовь только раздражала мое воображеніе и самолюбіе, а сердце осталось пусто… Я сталъ читать, учиться — науки также надоѣли; я видѣлъ, что ни слава, ни счастье отъ нихъ не зависятъ нисколько, потому-что самые счастливые люди — невѣжды, а слава — удача, и чтобъ добиться ея, надо только быть ловкимъ. Тогда мнѣ стало скучно… Вскорѣ перевели меня на Кавказъ: это самое счастливое время моей жизни. Я надѣялся, что скука не живетъ подъ чеченскими пулями — напрасно: черезъ мѣсяцъ я такъ привыкъ къ ихъ жужжанію и къ близости смерти, что, право, обращалъ больше вниманія на комаровъ, — и мнѣ стало скучнѣе прежняго, потому-что я потерялъ почти послѣднюю надежду. Когда я увидѣлъ Бэлу въ своемъ домѣ, когда въ первый разъ, держа ее на колѣняхъ, цаловалъ ея черные локоны, я, глупецъ, подумалъ, что она ангелъ, посланный мнѣ сострадательной судьбою… Я опять ошибся: любовь дикарки немногимъ лучше любви знатной барыни; невѣжество и простосердечіе одной также надоѣдаютъ, какъ и кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я ей благодаренъ за нѣсколько минутъ довольносладкихъ, я за нее отдамъ жизнь, только мнѣ съ нею скучно… Глупецъ я или злодѣй, не знаю; но то вѣрно, что я также очень достоинъ сожалѣнія, можетъ быть больше, нежели она: во мнѣ душа испорчена свѣтомъ, воображеніе безпокойное, сердце ненасытное; мнѣ все мало: къ печали я такъ же легко привыкаю, какъ къ наслажденію, и жизнь моя становится пустѣе день отъ дня; мнѣ осталось одно средство: путешествовать. Какъ только будетъ можно, отправлюсь, — только не въ Европу, избави Боже! — поѣду въ Америку, въ Аравію, въ Индію, — авось гдѣ-нибудь умру на дорогѣ! По-крайней-мѣрѣ, я увѣренъ, что это послѣднее утѣшеніе не скоро истощится, съ помощію бурь и дурныхъ дорогъ.» — Такъ онъ говорилъ долго, и его слова врѣзались у меня въ памяти, потому-что въ первый разъ я слышалъ такія вещи отъ 25-ти-лѣтняго человѣка, и, Богъ дастъ, въ послѣдній… Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста, — продолжалъ штабс-капитанъ обращаясь ко мнѣ, — вы вотъ, кажется, бывали въ столицѣ, и недавно: не-ужь-то тамошняя молодежь вся такова?
Я отвѣчалъ, что много есть людей, говорящихъ то же самое; что есть, вѣроятно, и такіе, которые говорятъ правду; что впрочемъ разочарованіе, какъ всѣ моды, начавъ съ высшихъ слоевъ общества, спустилось къ низшимъ, которые его донашиваютъ, и что ныньче тѣ, которые больше всѣхъ и въ-самомъ-дѣлѣ скучаютъ, стараются скрыть это несчастіе, какъ порокъ. — Штабс-капитанъ не понялъ этихъ тонкостей, покачалъ головою и улыбнулся лукаво:
— А все, чай, Французы ввели моду скучать?
«Нѣтъ, Англичане.»
— А-га, вотъ что̀!.. отвѣчалъ онъ, — да вѣдь они всегда были отъявленные пьяницы!
Я невольно вспомнилъ объ одной московской барынѣ, которая утверждала, что Байронъ былъ больше ничего, какъ пьяница. — Впрочемъ, замѣчаніе штабс-капитана было извинительнѣе: чтобъ воздерживаться отъ вина, онъ конечно старался увѣрять себя, что всѣ въ мірѣ несчастія происходятъ отъ пьянства.
Между-тѣмъ онъ продолжалъ свой разсказъ такимъ образомъ:
— Казбичъ не являлся снова. Только не знаю почему, я не могъ выбить изъ головы мысль, что онъ недаромъ пріѣзжалъ и затѣваетъ что-нибудь худое.
— Вотъ разъ, уговариваетъ меня Печоринъ ѣхать съ нимъ на кабана; я долго отнѣкивался: ну, что̀ мнѣ былъ за диковинка кабанъ! Однакожь утащилъ-таки онъ меня съ собою. — Мы взяли человѣкъ пять солдатъ, и уѣхали рано утромъ. До десяти часовъ шныряли по камышамъ и по лѣсу, — нѣтъ звѣря. «Ей, не воротиться ли?» говорилъ я: «къ-чему упрямиться? Ужь видно такой задался несчастный день!» Только Григорій Александровичъ, не смотря на зной и усталость, не хотѣлъ воротиться безъ добычи… Таковъ ужь былъ человѣкъ: что̀ задумаетъ, подавай; видно въ дѣтствѣ былъ маменькой избалованъ… Наконецъ въ полдень отъискали проклятаго кабана: — пафъ! пафъ!.. не тутъ то было: ушелъ въ камыши… такой ужь былъ несчастный день!.. Вотъ мы, отдохнувъ маленько, отправились домой.
— Мы ѣхали рядомъ, молча, распустивъ поводья, и были ужь почти у самой крѣпости; только кустарникъ закрывалъ ее отъ насъ. — Вдругъ выстрѣлъ… Мы взглянули другъ на друга: насъ поразило одинаковое подозрѣніе… Опрометью поскакали мы на выстрѣлъ, — смотримъ: на валу солдаты собрались въ кучку и указываютъ въ поле, а тамъ летитъ стремглавъ всадникъ и держитъ что-то бѣлое на сѣдлѣ. — Григорій Александровичъ взвизнулъ нехуже любова Чеченца; ружье изъ чехла — и туда; я за нимъ.
— Къ-счастію, по причинѣ неудачной охоты, наши кони не были измучены: они рвались изъ-подъ сѣдла, и съ каждымъ мгновеніемъ мы были все ближе и ближе… И наконецъ я узналъ Казбича, только не могъ разобрать, что̀ такое онъ держалъ передъ собою. Я тогда поравнялся съ Печоринымъ и кричу ему: «это Казбичъ!»… Онъ посмотрѣлъ на меня, кивнулъ головою, и ударилъ коня плетью.
— Вотъ наконецъ мы были ужь отъ него на ружейный выстрѣлъ; измучена ли была у Казбича лошадь, или хуже нашихъ, только, не смотря на всѣ его старанія, она не больно подавалась впередъ. Я думаю, въ эту минуту онъ вспомнилъ своего Карагёза…
— Смотрю: Печоринъ на скаку приложился изъ ружья… «Не стрѣляйте!» кричу я ему: «берегите зарядъ; мы и такъ его догонимъ.» — Ужь эта молодежь! вѣчно не кстати горячится… Но выстрѣлъ раздался, и пуля перебила заднюю ногу лошади; она сгоряча сдѣлала еще прыжковъ десять, споткнулась и упала на колѣни. Казбичъ соскочилъ, и тогда мы увидѣли, что онъ держалъ на рукахъ своихъ женщину, окутанную чадрою… Это была Бэла… бѣдная Бэла! — Онъ что-то намъ закричалъ по-сво̀ему и занесъ надъ нею кинжалъ… Медлить было нечего: я выстрѣлилъ въ свою очередь, на-удачу; вѣрно пуля попала ему въ плечо, потому-что вдругъ онъ опустилъ руку… Когда дымъ разсѣялся, на землѣ лежала раненная лошадь, и возлѣ нея Бэла; а Казбичъ, бросивъ ружье, по кустарникамъ, точно кошка, карабкался на утесъ; хотѣлось мнѣ его снять оттуда — да не было заряда готоваго! Мы соскочили съ лошадей и кинулись къ Бэлѣ. Бѣдняжка, она лежала неподвижно, и кровь лилась изъ раны ручьями… Такой злодѣй: хоть бы въ сердце ударилъ — ну, такъ ужь и быть, однимъ разомъ все бы кончилъ, а то въ спину… самый разбойничій ударъ! — Она была безъ памяти. Мы изорвали чадру и перевязали рану какъ можно туже; напрасно Печоринъ цаловалъ ея холодныя губы — ничто не могло привести ее въ себя.
— Печоринъ сѣлъ верхомъ; я поднялъ ее съ земли и кое-какъ посадилъ къ нему на сѣдло; онъ обхватилъ ее рукой, и мы поѣхали назадъ. Послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія, Григорій Александровичъ сказалъ мнѣ: «послушайте, Максимъ Максимычъ, мы этакъ ее не довеземъ живую». — Правда! сказалъ я, и мы пустили лошадей во весь духъ. — Насъ у воротъ крѣпости ожидала толпа народа; осторожно перенесли мы раненную къ Печорину, и послали за лекаремъ. Онъ былъ хотя пьянъ, но пришелъ; осмотрѣлъ рану, и объявилъ, что она больше дня жить не можетъ; только онъ ошибся…
«Выздоровѣла?» спросилъ я у штабс-капитана, схвативъ его за руку и невольно обрадовавшись.
— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ: а ошибся лекарь тѣмъ, что она еще два дня прожила.
«Да объясните мнѣ, какимъ образомъ ее похитилъ Казбичъ?»
— А вотъ какъ: не смотря на запрещеніе Печорина, она вышла изъ крѣпости къ рѣчкѣ. Было, знаете, очень жарко; она сѣла на камень и опустила ноги въ воду. Вотъ Казбичъ подкрался, — цапъ-царапъ ее, зажалъ ротъ, и потащилъ въ кусты, а тамъ вскочилъ на коня, да и тягу! Она между-тѣмъ успѣла закричать; часовые всполошились, выстрѣлили, да мимо, а мы тутъ и подоспѣли.
«Да за чѣмъ Казбичъ ее хотѣлъ увезти?»
— Помилуйте! да эти Черкесы извѣстный воровской народъ: что̀ плохо лежитъ, не могутъ не стянуть; другое и не нужно, а все украдетъ… ужь въ этомъ прошу ихъ извинить! Да притомъ она ему давно-таки нравилась.
«И Бэла умерла?»
— Умерла; только долго мучилась, и мы ужь съ нею измучились порядкомъ. Около десяти часовъ вечера она пришла въ себя; мы сидѣли у постели; только-что она открыла глаза, начала звать Печорина. — Я здѣсь, подлѣ тебя, моя джанечка (то-есть, по нашему, душенька), отвѣчалъ онъ взявъ ее за руку. — «Я умру!» сказала она. — Мы начали ее утѣшать, говорили, что лекарь обѣщалъ ее вылечить непремѣнно; — она покачала головкой и отвернулась къ стѣнѣ: ей не хотѣлось умирать!…
— Ночью она начала бредить; голова ея горѣла, по всему тѣлу иногда пробѣгала дрожь лихорадки; она говорила несвязныя рѣчи объ отцѣ, братѣ: ей хотѣлось въ горы, домой… Потомъ она также говорила о Печоринѣ, давала ему разныя нѣжныя названія, или упрекала его въ томъ, что онъ разлюбилъ свою джанечку.
— Онъ слушалъ ее молча, опустивъ голову на руки; но только я во все время не замѣтилъ ни одной слезы на рѣсницахъ его; въ самомъ ли дѣлѣ онъ не могъ плакать, или владѣлъ собою — не знаю; что̀ до меня, то я ничего жальче этого не видывалъ.
— Къ утру бредъ прошелъ; съ-часъ она лежала неподвижная, блѣдная, и въ такой слабости, что едва можно было замѣтить, что она дышетъ; потомъ ей стало лучше, и она начала говорить, только ка̀къ вы думаете о чемъ?… Этакая мысль придетъ вѣдь только умирающему!… Начала печалиться о томъ, что она не христіанка, и что на томъ свѣтѣ душа ея никогда не встрѣтится съ душою Григорья Александровича, и что иная женщина будетъ въ раю его подругой. Мнѣ пришло на мысль окрестить ее передъ смертію: я ей это предложилъ; она посмотрѣла на меня въ нерѣшимости, и долго не могла слова вымолвить; наконецъ отвѣчала, что она умретъ въ той вѣрѣ, въ какой родилась. — Такъ прошелъ цѣлый день. Какъ она перемѣнилась въ этотъ день! Блѣдныя щеки впали, глаза сдѣлались большіе, большіе, — губы горѣли. Она чувствовала внутренній жаръ, какъ-будто въ груди у ней лежало раскаленное желѣзо.
— Настала другая ночь; мы не смыкали глазъ, не отходили отъ ея постели. Она ужасно мучилась, стонала, и только-что боль начинала утихать, она старалась увѣрить Григорья Александровича, что ей лучше, уговаривала его идти спать, цаловала его руку, не выпускала ея изъ своихъ. — Передъ утромъ стала она чувствовать тоску смерти, начала метаться, сбила перевязку, и кровь потекла снова. — Когда перевязали рану, она на-минуту успокоилась, и начала просить Печорина, чтобъ онъ ее поцаловалъ. Онъ сталъ на колѣни возлѣ кровати, приподнялъ ея голову съ подушки и прижалъ свои губы къ ея холодѣющимъ губамъ; она крѣпко обвила его шею дрожащими руками, будто въ этомъ поцалуѣ хотѣла передать ему свою душу… Нѣтъ, она хорошо сдѣлала, что умерла! ну, что̀ бы съ ней сталось, еслибъ Григорій Александровичъ ее покинулъ? А это бы случилось, рано или поздно…
— Половину слѣдующаго дня она была тиха, молчалива и послушна, какъ ни мучалъ ее нашъ лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте!» говорилъ я ему: «вѣдь вы сами сказали, что она умретъ непремѣнно, такъ зачѣмъ тутъ всѣ ваши препараты?» — Все-таки лучше, Максимъ Максимычъ, отвѣчалъ онъ, чтобъ совѣсть была покойна». — Хороша совѣсть!
— Послѣ полудня, она начала томиться жаждой. Мы отворили окна; но на дворѣ было жарче, чѣмъ въ комнатѣ; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я зналъ, что эта невыносимая жажда — признакъ приближенія конца, и сказалъ это Печорину. — «Воды, воды!..» говорила она хриплымъ голосомъ, приподнявшись съ постели.
— Онъ сдѣлался блѣденъ какъ полотно, схватилъ стаканъ, налилъ и подалъ ей. Я закрылъ глаза руками и сталъ читать молитву, не помню, какую… Да̀, батюшка, видалъ я много, какъ люди умираютъ въ гошпиталяхъ и на полѣ сраженія, только это все не то, совсѣмъ не то!.. Еще, признаться, меня вотъ что печалитъ: она передъ смертью ни раза не вспомнила обо мнѣ; а, кажется, я ее любилъ какъ отецъ… Ну, да Богъ ее проститъ!.. И въ-правду молвить: что же я такое, чтобъ обо мнѣ вспоминать передъ смертью?..
— Только-что она испила воды, какъ ей стало легче, а минуты черезъ три она скончалась. Приложили зеркало къ губамъ — гладко!.. Я вывелъ Печорина вонъ изъ комнаты, и мы пошли на крѣпостной валъ; долго мы ходили взадъ и впередъ рядомъ, не говоря ни слова, загнувъ руки на спину; его лицо ничего не выражало особеннаго, и мнѣ стало досадно: я бы на его мѣстѣ умеръ съ горя. — Наконецъ онъ сѣлъ на землю, въ тѣни, и началъ что-то чертить палочкой на пескѣ. Я, знаете, больше для приличія хотѣлъ утѣшить его, началъ говорить; онъ поднялъ голову и засмѣялся… У меня морозъ пробѣжалъ по кожѣ отъ этого смѣха… Я пошелъ заказывать гробъ.
— Признаться, я частію для развлеченія занялся этимъ. У меня былъ кусокъ термаламы, я обилъ ею гробъ, и украсилъ его черкесскими серебряными голунами, которыхъ Григорій Александровичъ накупилъ для нея же.
— На другой день рано утромъ мы ее похоронили, за крѣпостью, у рѣчки, возлѣ того мѣста, гдѣ она въ послѣдній разъ сидѣла; кругомъ ея могилки теперь разрослись кусты бѣлой акаціи и бузины. Я хотѣлъ-было поставить крестъ, да, знаете, не ловко: все-таки она была не христіанка…
«А что̀ Печоринъ?» спросилъ я.
— Печоринъ былъ долго нездоровъ, изхудалъ, бѣдняжка; только никогда съ-этихъ-поръ мы не говорили о Бэлѣ: я видѣлъ, что это ему будетъ непріятно, такъ зачѣмъ же? — Мѣсяца три спустя его назначили въ е…..й полкъ, и онъ уѣхалъ въ Грузію. Мы съ-тѣхъ-поръ не встрѣчались… Да, помнится, кто-то недавно мнѣ говорилъ, что онъ возвратился въ Россію, но въ приказахъ по корпусу не было. — Впрочемъ до нашего брата вѣсти поздно доходятъ.
Тутъ онъ пустился въ длинную диссертацію о томъ, ка̀къ непріятно узнавать новости годомъ позже — вѣроятно для того, чтобъ заглушить печальныя воспоминанія.
Я не перебивалъ его, и не слушалъ.
Черезъ часъ явилась возможность ѣхать; мятель утихла, небо прояснилось, и мы отправились. Дорогой невольно я опять завелъ разговоръ о Бэлѣ и о Печоринѣ:
«А не слыхали ли вы, что сдѣлалось съ Казбичемъ?» спросилъ я.
— Съ Казбичемъ? А, право, не знаю… Слышалъ я, что на правомъ флангѣ у Шапсуговъ есть какой-то Казбичъ, удалецъ, который въ красномъ бешметѣ разъѣзжаетъ шажкомъ подъ нашими выстрѣлами и превѣжливо раскланивается, когда пуля прожужжитъ близко; да врядъ ли это тотъ самый!..
Въ Коби мы разстались съ Максимомъ Максимычемъ: я поѣхалъ на почтовыхъ, а онъ, по причинѣ тяжелой поклажи, не могъ за мной слѣдовать. Мы не надѣялись никогда болѣе встрѣтиться, однако встрѣтились, и, если хотите, я разскажу: это цѣлая исторія… Сознайтесь, однакожь, что Максимъ Максимычъ человѣкъ достойный уваженія?.. Если вы сознаетесь въ этомъ, то я вполнѣ буду вознагражденъ за свой, можетъ быть, слишкомъ длинный разсказъ.
Разставшись съ Максимомъ Максимычемъ, я живо проскакалъ Терекское и Дарьяльское Ущелія, завтракалъ въ Казбекѣ, чай пилъ въ Ларсѣ, а къ ужину поспѣшилъ въ Владыкавказъ. Избавляю васъ отъ описанія горъ, отъ возгласовъ, которые ничего не выражаютъ, отъ картинъ, которыя ничего не изображаютъ, особенно для тѣхъ, которые тамъ не были, и отъ статистическихъ замѣчаній, которыхъ рѣшительно никто читать не станетъ.
Я остановился въ гостинницѣ, гдѣ останавливаются всѣ проѣзжіе, и гдѣ между-тѣмъ нѐкому велѣть зажарить фазана и сварить щей, ибо три инвалида, которымъ она поручена, такъ глупы или такъ пьяны, что отъ нихъ никакого толка нельзя добиться.
Мнѣ объявили, что я долженъ прожить тутъ еще три дня, ибо «оказія» изъ Екатеринограда еще не пришла и слѣдовательно отправиться обратно не можетъ. Что за оказія!.. Но дурной каламбуръ не утѣшеніе для русскаго человѣка, и я для развлеченія вздумалъ записывать разсказъ Максима Максимыча о Бэлѣ, не воображая, что онъ будетъ первымъ звѣномъ длинной цѣпи повѣстей; видите, какъ иногда маловажный случай имѣетъ жестокія послѣдствія!.. А вы можетъ быть не знаете, что такое «оказія»? Это — прикрытіе, состоящее изъ полроты пѣхоты и пушки, съ которымъ ходятъ обозы чрезъ Кабарду изъ Владыкавказа въ Екатериноградъ.
Первый день я провелъ очень скучно; на другой, рано утромъ въѣзжаетъ на дворъ повозка… А, Максимъ Максимычъ!.. Мы встрѣтились, какъ старые пріятели. Я предложилъ ему свою комнату. Онъ не церемонился, даже ударилъ меня по плечу и скривилъ ротъ на-манеръ улыбки. Такой чудакъ!..
Максимъ Максимычъ имѣлъ глубокія свѣдѣнія въ поваренномъ искусствѣ: онъ удивительно хорошо зажарилъ фазана, удачно полилъ его огуречнымъ разсоломъ, и я долженъ признаться, что безъ него пришлось бы остаться на сухояденіи. Бутылка кахетинскаго помогла намъ забыть о скромномъ числѣ блюдъ, которыхъ было всего одно, и закуривъ трубки, мы усѣлись: я у окна, онъ у затопленной печи, — потому что день былъ сырой и холодный. Мы молчали. О чемъ было намъ говорить?.. Онъ ужь разсказалъ мнѣ о себѣ все, что̀ было занимательнаго, а мнѣ было нечего разсказывать. Я смотрѣлъ въ окно. Множество низенькихъ домиковъ, разбросанныхъ по берегу Терека, который разбѣгается шире и шире, мелькали изъ-за деревъ, а дальше синѣлись зубчатою стѣною горы и изъ-за нихъ выглядывалъ Казбекъ въ своей бѣлой кардинальской шапкѣ. Я съ ними мысленно прощался: мнѣ стало ихъ жалко…
Такъ сидѣли мы долго. Солнце пряталось за холодныя вершины, и бѣловатый туманъ начиналъ расходиться въ долинахъ, когда на улицѣ раздался звонъ дорожнаго колокольчика, и крикъ извощиковъ. Нѣсколько повозокъ съ грязными Армянами въѣхало на дворъ гостинницы и за ними пустая дорожная коляска; ея легкій ходъ, удобное устройство и щегольской видъ имѣли какой-то заграничный отпечатокъ. За нею шелъ человѣкъ съ большими усами, въ венгеркѣ, довольно-хорошо одѣтый для лакея; въ его званіи нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, съ которой онъ вытряхивалъ золу изъ трубки и покрикивалъ на ямщика. Онъ явно былъ балованный слуга лѣниваго барина, — нѣчто въ родѣ русскаго фигаро. — Скажи, любезный, закричалъ я ему въ окно, что̀ это — оказія пришла, что ли? — Онъ посмотрѣлъ довольно дерзко поправилъ галстукъ и отвернулся; шедшій возлѣ него Армянинъ, улыбаясь отвѣчалъ за него, что точно пришла оказія и завтра утромъ отправится обратно. — «Слава Богу!» сказалъ Максимъ Максимычъ, подошедшій къ окну въ это время. «Экая чудная коляска!» прибавилъ онъ: «вѣрно какой-нибудь чиновникъ ѣдетъ на слѣдствіе въ Тифлисъ. Видно, не знаетъ нашихъ горокъ! Нѣтъ, шутишь, любезный: онѣ не свой братъ, разтрясутъ хоть англійскую!» — А кто бы это такое былъ — подойдемте-ка узнать… Мы вышли въ коридоръ. Въ концѣ коридора была отворена дверь въ боковую комнату. Лакей съ извощикомъ перетаскивали въ нее чемоданы.
«Послушай, братецъ» спросилъ у него штабсъ-капитанъ: «чья эта чудесная коляска?.. а?.. прекрасная коляска!..» Лакей не оборачиваясь бормоталъ что-то про-себя, развязывая чемоданъ. Максимъ Максимычъ разсердился; онъ тронулъ неучтивца по плечу и сказалъ: «я тебѣ говорю, любезный…»
— Чья коляска?.. моего господина…
«А кто твой господинъ?»
— Печоринъ…
«Что ты? что ты? Печоринъ?.. Ахъ Боже мой!.. да не служилъ ли онъ на Кавказѣ?..» воскликнулъ Максимъ Максимычъ, дернувъ меня за рукавъ. У него въ глазахъ сверкала радость.
— Служилъ, кажется — да я у нихъ недавно. «Ну такъ!.. такъ!.. Григорій Александровичъ?.. Та̀къ вѣдь его зовутъ?. Мы съ твоимъ бариномъ были пріятели» прибавилъ онъ, ударивъ дружески по плечу лакея, такъ что заставилъ его пошатнуться…
— Позвольте, сударь; вы мнѣ мѣшаете, сказалъ тотъ нахмурившись.
«Экой ты братецъ!.. Да знаешь ли? мы съ твоимъ бариномъ были друзья закадычные, жили вмѣстѣ… Да гдѣ жь онъ самъ остался?..»
Слуга объявилъ, что Печоринъ остался ужинать и ночевать у полковника Н…
«Да не зайдетъ ли онъ вечеромъ сюда?» сказалъ Максимъ Максимовичъ: «или ты, любезный, не пойдешь ли къ нему за чѣмъ-нибудь?.. Коли пойдешь, такъ скажи, что здѣсь Максимъ Максимычъ; такъ и скажи… ужь онъ знаетъ… Я тебѣ дамъ восьмигривенный на водку…»
Лакей сдѣлалъ презрительную мину, слыша такое скромное обѣщаніе, однако увѣрилъ Максима Максимыча, что онъ исполнитъ его порученіе…
— Вѣдь сей-часъ прибѣжитъ!.. сказалъ мнѣ Максимъ Максимычъ съ торжествующимъ видомъ: пойду за ворота его дожидаться… Эхъ! жалко, что я незнакомъ съ Н…
Максимъ Максимычъ сѣлъ за воротами на скамейку, а я ушелъ въ свою комнату. Признаюсь, я также съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ ждалъ появленія этого Печорина; хотя, по разсказу штабс-капитана, я составилъ себѣ о немъ не-очень выгодное понятіе, однако нѣкоторыя черты въ его характерѣ показались мнѣ замѣчательными. Черезъ часъ инвалидъ принесъ кипящій самоваръ и чайникъ. — «Максимъ Максимычъ, не хотите ли чаю?» закричалъ я ему въ окно.
— Благодарствуйте; что-то не хочется.
«Эй выпейте! смотрите, вѣдь ужь поздно, холодно.»
— Ничего; благодарствуйте…
«Ну, какъ угодно!» Я сталъ пить чай одинъ; минутъ черезъ десять входитъ мой старикъ: — А вѣдь вы правы: все лучше выпить чайку, — да я все ждалъ… Ужь человѣкъ его давно къ нему пошелъ, да видно что-нибудь задержало.
Онъ на̀-скоро выхлебнулъ чашку, отказался отъ второй, и ушелъ опять за ворота въ какомъ-то безпокойствѣ; явно было, что старика огорчало небреженіе Печорина и тѣмъ болѣе, что онъ мнѣ недавно говорилъ о своей съ нимъ дружбѣ, и еще часъ тому назадъ былъ увѣренъ, что онъ прибѣжитъ, какъ только услышитъ его имя.
Уже было поздно и темно, когда я снова отворилъ окно и сталъ звать Максима Максимыча, — говоря, что пора спать; онъ что-то пробормоталъ сквозь зубы; я повторилъ приглашеніе, — онъ ничего не отвѣчалъ.
Я легъ на диванъ, завернувшись въ шинель и оставивъ свѣчу на лежанкѣ, скоро задремалъ, и проспалъ бы покойно, если бъ, уже очень поздно, Максимъ Максимычъ, войдя въ комнату, не разбудилъ меня. Онъ бросилъ трубку на столъ, сталъ ходить по комнатѣ, шевырять въ печи, наконецъ легъ, — но долго кашлялъ, плевалъ, ворочался…
— Не клопы ли васъ кусаютъ? спросилъ я.
«Да, клопы…» отвѣчалъ онъ, тяжело вздохнувъ.
На другой день утромъ я проснулся рано; но Максимъ Максимычъ предупредилъ меня. Я нашелъ его у воротъ сидящаго на скамейкѣ. — «Мнѣ надо сходить къ коменданту» сказалъ онъ, «такъ пожалуйста, если Печоринъ придетъ, пришлите за мной…»
Я обѣщался. Онъ побѣжалъ, какъ будто члены его получили вновь юношескую силу и гибкость.
Утро было свѣжее и прекрасное. Золотыя облака громоздились на горахъ, какъ новый рядъ воздушныхъ горъ; передъ воротами разстилалась широкая площадь; за нею базаръ кипѣлъ народомъ потому что было воскресенье: босые мальчики-Осетины, неся за плечами котомки съ сотовымъ медомъ, вертѣлись вокругъ меня; я ихъ проклиналъ: мнѣ было не до нихъ; я начиналъ раздѣлять безпокойство добраго штабс-капитана.
Не прошло десяти минутъ, какъ на концѣ площади показался тотъ, котораго мы ожидали. Онъ шелъ съ полковникомъ Н…, который, доведя его до гостинницы, простился съ нимъ, и поворотилъ въ крѣпость. Я тотчасъ же послалъ инвалида за Максимомъ Максимычемъ.
На-встрѣчу Печорина вышелъ его лакей и доложилъ, что сей-часъ станутъ закладывать; подалъ ему ящикъ съ сигарами, и, получивъ нѣсколько приказаній, отправился хлопотать. Его господинъ, закуривъ сигару, зѣвнулъ раза два, и сѣлъ на скамью по другую сторону воротъ. Теперь я долженъ нарисовать вамъ его портретъ.
Онъ былъ средняго роста; стройный, тонкій станъ его и широкія плечи доказывали крѣпкое сложеніе, способное переносить всѣ трудности кочевой жизни и перемѣны климатовъ, непобѣжденное ни развратомъ столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучекъ его, застегнутый только на двѣ нижнія пуговицы, позволялъ разглядѣть ослѣпительно-чистое бѣлье, изобличавшее привычки порядочнаго человѣка; его запачканныя перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической рукѣ, и когда онъ снялъ одну перчатку, то я былъ удивленъ худобой его блѣдныхъ пальцевъ. Его походка была небрежна и лѣнива, но я замѣтилъ, что онъ не размахивалъ руками, — вѣрный признакъ нѣкоторой скрытности характера. Впрочемъ это мои собственныя замѣчанія, основанныя на моихъ же наблюденіяхъ, и я вовсе не хочу васъ заставить вѣровать въ нихъ слѣпо. Когда онъ опустился на скамью, то прямой станъ его согнулся, какъ-будто у него въ спинѣ не было ни одной косточки; положеніе всего его тѣла изобразило какую-то нервическую слабость; онъ сидѣлъ, какъ сидитъ бальзакова 30-лѣтняя кокетка на своихъ пуховыхъ креслахъ послѣ утомительнаго бала. Съ перваго взгляда на лицо его, я бы не далъ ему болѣе 23 лѣтъ, хотя послѣ я готовъ былъ дать ему 30. Въ его улыбкѣ было что-то дѣтское. Его кожа имѣла какую-то женскую нѣжность; бѣлокурые волосы, вьющіеся отъ природы, такъ живописно обрисовывали его блѣдный, благородный лобъ, на которомъ, только по долгомъ наблюденіи, можно было замѣтить слѣды морщинъ, пересѣкавшихъ одна другую, и вѣроятно обозначавшихся гораздо явственнѣе въ минуты гнѣва, или душевнаго безпокойства. Не смотря на свѣтлый цвѣтъ его волосъ, усы его и брови были черные, — признакъ породы въ человѣкѣ, такъ какъ черная грива и черный хвостъ у бѣлой лошади; чтобы докончить портретъ, я скажу, что у него былъ немного-вздернутый носъ, зубы ослѣпительной бѣлизны и каріе глаза; о глазахъ я долженъ сказать еще нѣсколько словъ.
Во-первыхъ, они не смѣялись, когда онъ смѣялся! — Вамъ не случалось замѣчать такой странности у нѣкоторыхъ людей?.. Это признакъ — или злаго нрава, или глубокой постоянной грусти. Изъ-за полу-опущенныхъ рѣсницъ они сіяли какимъ-то фосфорическимъ блескомъ, если можно такъ выразиться. То не было отраженіе жара душевнаго, или играющаго воображенія: то былъ блескъ, подобный блеску гладкой стали, ослѣпительный, но холодный; взглядъ его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлялъ по себѣ непріятное впечатлѣніе нескромнаго вопроса, и могъ бы казаться дерзкимъ, если бъ не былъ столь равнодушно-спокоенъ. Всѣ эти замѣчанія пришли мнѣ на умъ, можетъ быть, только потому, что я зналъ нѣкоторыя подробности его жизни, и можетъ быть на другаго видъ его произвелъ бы совершенно различное впечатлѣніе; но такъ какъ вы о немъ не услышите ни отъ кого, кромѣ меня, то по неволѣ должны довольствоваться этимъ изображеніемъ. Скажу въ заключеніе, что онъ былъ вообще очень недуренъ и имѣлъ одну изъ тѣхъ оригинальныхъ физіономій, которыя особенно нравятся женщинамъ.
Лошади были уже заложены; колокольчикъ по-временамъ звенѣлъ подъ дугою, и лакей уже два раза подходилъ къ Печорину съ докладомъ, что все готово, а Максимъ Максимычъ еще не являлся. Къ-счастію, Печоринъ былъ погруженъ въ задумчивость, глядя на синіе зубцы Кавказа, и, кажется, вовсе не торопился въ дорогу. Я подошелъ къ нему: «Если вы захотите еще немного подождать» сказалъ я, то будете имѣть удовольствіе увидѣться съ старымъ пріятелемъ…
— Ахъ точно! — быстро отвѣчалъ онъ: мнѣ вчера говорили, — но гдѣ же онъ? — Я обернулся къ площади и увидѣлъ Максима Максимыча, бѣгущаго что было мочи… Черезъ нѣсколько минутъ онъ былъ уже возлѣ насъ; онъ едва могъ дышать; потъ градомъ катился съ лица его; мокрые клочки сѣдыхъ волосъ, вырвавшись изъ-подъ шапки, приклеились ко лбу его; колѣни его дрожали… онъ хотѣлъ кинуться на шею Печорину, но тотъ довольно холодно, хотя съ привѣтливой улыбкой, протянулъ ему руку. Штабс-капитанъ на-минуту остолбенѣлъ, но потомъ жадно схватилъ его руку обѣими руками: онъ еще не могъ говорить. — Какъ я радъ, дорого̀й Максимъ Максимычъ. Ну, какъ вы поживаете? сказалъ Печоринъ.
«А… ты?.. а вы?.. пробормоталъ со слезами на глазахъ старикъ… сколько лѣтъ… сколько дней… да куда это?..
— Ѣду въ Персію — и дальше…
«Неужто сей-часъ?.. Да подождите, дражайшій!.. Неужто сей-часъ разстанемся?.. столько времени не видались…
— Мнѣ пора, Максимъ Максимычъ, — былъ отвѣтъ.
«Боже мой, Боже мой! да куда это такъ спѣшите?.. Мнѣ столько бы хотѣлось вамъ сказать… столько разспросить… Ну, что̀? въ отставкѣ?.. какъ?.. что подѣлывали?..»
— Скучалъ! отвѣчалъ Печоринъ, улыбаясь…
«А помните наше житье-бытье въ крѣпости?.. Славная страна для охоты!.. Вѣдь вы были страстный охотникъ стрѣлять… А Бэла!…
Печоринъ чуть-чуть поблѣднѣлъ и отвернулся…
— Да, помню! сказалъ онъ, почти тотчасъ принужденно зѣвнувъ…
Максимъ Максимычъ сталъ его упрашивать остаться съ нимъ еще часа два. «Мы славно пообѣдаемъ» говорилъ онъ: «у меня есть два фазана; а кахетинское здѣсь прекрасное… разумѣется, не то, что̀ въ Грузіи, однако лучшаго сорта… Мы поговоримъ… вы мнѣ разскажете про свое житье въ Петербургѣ… А?..»
— Право, мнѣ нѐчего разсказывать, дорого̀й Максимъ Максимычъ… Однако прощайте, мнѣ пора… я спѣшу… Благодарю, что не забыли… прибавилъ онъ, взявъ его за руку.
Старикъ нахмурилъ брови… Онъ былъ печаленъ и сердитъ, хотя старался скрыть это. «Забыть!» — проворчалъ онъ: «я-то не забылъ ничего… Ну, да Богъ съ вами!.. Не такъ я думалъ съ вами встрѣтиться…»
— Ну полно, полно! — сказалъ Печоринъ, обнявъ его дружески, — неужели я не тотъ же?.. Что дѣлать?.. всякому своя дорога… Удастся ли еще встрѣтиться — Богъ знаетъ!.. Говоря это, онъ уже сидѣлъ въ коляскѣ и ямщикъ уже началъ подбирать возжи.
«Постой, постой!» — закричалъ вдругъ Максимъ Максимычъ, ухватясь за дверцы коляски: «совсѣмъ было-забылъ… У меня остались ваши бумаги, Григорій Александровичъ… я ихъ таскаю съ собой… думалъ найти васъ въ Грузіи, а вотъ гдѣ Богъ далъ свидѣться… Что мнѣ съ ними дѣлать?..
— Что хотите! отвѣчалъ Печоринъ. Прощайте…
«Такъ вы въ Персію?.. а когда вернетесь?.. «кричалъ въ-слѣдъ Максимъ Максимычъ…
Коляска была уже далеко; но Печоринъ сдѣлалъ знакъ рукой, который можно было перевести слѣдующимъ образомъ: врядъ ли! да и нѐ за чѣмъ!..
Давно уже не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колесъ по кремнистой дорогѣ, — а бѣдный старикъ еще стоялъ на томъ же мѣстѣ въ глубокой задумчивости.
«Да» — сказалъ онъ наконецъ, стараясь принять равнодушный видъ, хотя слеза досады по временамъ сверкала на его рѣсницахъ: «конечно, мы были пріятели, — ну, да что̀ пріятели въ нынѣшнемъ вѣкѣ!.. Что̀ ему во мнѣ? Я не богатъ, не чиновенъ, да и по лѣтамъ совсѣмъ ему не пара… Вишь, какимъ онъ франтомъ сдѣлался, какъ побывалъ опять въ Петербургѣ… Что̀ за коляска!.. сколько поклажи… и лакей такой гордый!..» Эти слова были произнесены съ иронической улыбкой. «Скажите» — продолжалъ онъ, обратясь ко мнѣ — «ну, что вы объ этомъ думаете?.. ну какой бѣсъ несетъ его теперь въ Персію?.. Смѣшно, ей Богу, смѣшно!.. Да я всегда зналъ, что онъ вѣтреный человѣкъ, на котораго нельзя надѣяться… А, право, жаль, что онъ дурно кончитъ… да и нельзя иначе!.. Ужь я всегда говорилъ, что нѣтъ проку въ томъ, кто старыхъ друзей забываетъ!..» Тутъ онъ отвернулся, чтобы скрыть свое волненіе, и пошелъ ходить по двору около своей повозки, показывая, будто осматриваетъ колеса, тогда какъ глаза его поминутно наполнялись слезами.
— Максимъ Максимычъ — ска́залъ я, подошедши къ нему, — а что̀ это за бумаги вамъ оставилъ Печоринъ?
«А Богъ его знаетъ! какія-то записки…»
— Что вы изъ нихъ сдѣлаете?
«Что? Я велю надѣлать патроновъ.»
— Отдайте ихъ лучше мнѣ.
Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ, проворчалъ что-то сквозь зубы, и началъ рыться въ чемоданѣ; вотъ онъ вынулъ одну тетрадку и бросилъ ее съ презрѣніемъ на землю; по̀томъ другая, третья и десятая имѣли ту же участь: въ его досадѣ было что-то дѣтское; мнѣ стало смѣшно и жалко.
— Вотъ онѣ всѣ, — сказалъ онъ: поздравляю васъ съ находкою…
«И я могу дѣлать съ ними все, что̀ хочу?»
— Хоть въ газетахъ печатайте. Какое мнѣ дѣло?.. Что, я развѣ другъ его какой, или родственникъ?.. Правда, мы жили долго подъ одной кровлей… Да мало ли съ кѣмъ я не жилъ?..
Я схватилъ бумаги и поскорѣе унесъ ихъ, боясь, чтобъ штабс-капитанъ не раскаялся. Скоро пришли намъ объявить, что черезъ часъ тронется оказія: я велѣлъ закладывать. Штабс-капитанъ вошелъ въ комнату въ то время, когда я уже надѣвалъ шапку; онъ, казалось, не готовился къ отъѣзду: у него былъ какой-то принужденный, холодный видъ.
«А вы, Максимъ Максимычъ, развѣ не ѣдете?
— Нѣтъ-съ.
«А что такъ?»
— Да я еще коменданта не видалъ, а мнѣ надо сдать кой-какія казенныя вещи…
«Да вѣдь вы же были у него?»
— Былъ, конечно, сказалъ онъ заминаясь… да его дома не было… а я не дождался.
Я понялъ его: бѣдный старикъ, въ первый разъ отъ роду, можетъ быть, бросилъ дѣла службы, для собственной надобности, говоря языкомъ бумажнымъ, — и какъ же онъ былъ награжденъ!
— Очень жаль, — сказалъ я ему, — очень жаль, Максимъ Максимычъ, что намъ до срока надо разстаться.
«Гдѣ намъ, необразованнымъ старикамъ, за вами гоняться!.. вы молодёжь свѣтская, гордая: еще покамѣстъ подъ черкескими пулями, такъ вы туда-сюда… а послѣ встрѣтитесь, такъ стыдитесь и руку протянуть нашему брату.
— Я не за служилъ этихъ упрековъ, Максимъ Максимычъ.
«Да я, знаете, такъ, къ слову говорю; а впрочемъ желаю вамъ всякаго счастія и веселой дороги.»
Мы простились довольно сухо. Добрый Максимъ Максимычъ сдѣлался упрямымъ, сварливымъ штабс-капитаномъ! И отъ-чего? Отъ-того, что Печоринъ въ разсѣянности, или отъ другой причины протянулъ ему руку, когда тотъ хотѣлъ кинуться ему на шею! Грустно видѣть, когда юноша теряетъ лучшія свои надежды и мечты, когда предъ нимъ отдергивается розовый флёръ, сквозь который онъ смотрѣлъ на дѣла и чувства человѣческія, хотя есть надежда, что онъ замѣнитъ старыя заблужденія новыми, неменѣе проходящими, но за то не менѣе сладкими… Но чѣмъ ихъ замѣнить въ лѣта Максима Максимыча? По-неволѣ сердце очерствѣетъ и душа закроется…
Я уѣхалъ одинъ.
Недавно я узналъ, что Печоринъ, возвращаясь изъ Персіи, умеръ. Это извѣстіе меня очень обрадовало: оно давало мнѣ право печатать эти записки, и я воспользовался случаемъ поставить свое имя надъ чужимъ произведеніемъ. Дай Богъ, чтобъ читатели меня не наказали за такой невинный подлогъ!
Теперь я долженъ нѣсколько объяснить причины, побудившія меня предать публикѣ сердечныя тайны человѣка, котораго я никогда не зналъ. Добро бы я былъ еще его другомъ: коварная нескромность истиннаго друга понятна каждому; но я видѣлъ его только разъ въ моей жизни на большой дорогѣ; слѣдовательно, не могу питать къ нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь подъ личиною дружбы, ожидаетъ только смерти или несчастія любимаго предмета, чтобъ разразиться надъ его головою градомъ упрековъ, совѣтовъ, насмѣшекъ и сожалѣній.
Перечитывая эти записки, я убѣдился въ искренности того, кто такъ безпощадно выставлялъ наружу собственныя слабости и пороки. Исторія души человѣческой, хотя бы самой мелкой души, едва-ли не любопытнѣе и не полезнѣе исторіи цѣлаго народа, особенно когда она — слѣдствіе наблюденій ума зрѣлаго надъ самимъ-собою, и когда она писана безъ тщеславнаго желанія возбудить участіе или удивленіе. Исповѣдь Руссо имѣетъ уже тотъ недостатокъ, что онъ читалъ ее своимъ друзьямъ.
И такъ одно желаніе пользы заставило меня напечатать отрывки изъ журнала, доставшагося мнѣ случайно. Хотя я перемѣнилъ всѣ собственныя имена, но тѣ, о которыхъ въ немъ говорится, вѣроятно себя узнаютъ; и можетъ быть они найдутъ оправданія поступкамъ, въ которыхъ до сей поры обвиняли человѣка, уже неимѣющаго отнынѣ ни чего общаго съ здѣшнимъ міромъ: мы почти всегда извиняемъ то, что̀ понимаемъ.
Я помѣстилъ въ этой книгѣ только то, что относилось къ пребыванію Печорина на Кавказѣ. Въ моихъ рукахъ осталась еще толстая тетрадь, гдѣ онъ разсказываетъ всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на судъ свѣта; но теперь я не смѣю взять на себя эту отвѣтственность по многимъ важнымъ причинамъ.
Можетъ быть, нѣкоторые читатели захотятъ узнать мое мнѣніе о характерѣ Печорина. Мой отвѣтъ — заглавіе этой книги. — «Да это злая иронія!» скажутъ они. — Не знаю.
Тамань — самый скверный городишка изъ всѣхъ приморскихъ городовъ Россіи. Я тамъ чуть-чуть не умеръ съ голода, да еще въ-добавокъ меня хотѣли утопить. Я пріѣхалъ на перекладной тележкѣ поздно ночью. Ямщикъ остановилъ усталую тройку у воротъ единственнаго каменнаго дома, что̀ при въѣздѣ. Часовой, черноморскій казакъ, услышавъ звонъ колокольчика, закричалъ съ просонья дикимъ голосомъ «кто идетъ?» Вышелъ урядникъ и десятникъ. Я имъ объяснилъ, что я офицеръ, ѣду въ дѣйствующій отрядъ по казенной надобности и сталъ требовать казенную квартиру. Десятникъ насъ повелъ по городу. Къ которой избѣ ни подъѣдемъ — занята. Было холодно, я три ночи не спалъ, измучился, и началъ сердиться. «Веди меня куда-нибудь, разбойникъ! хоть къ чорту, только къ мѣсту!» закричалъ я. — Есть еще одна фатера — отвѣчалъ десятникъ, почесывая затылокъ: только вашему благородію не понравится; тамъ нечисто. Не понявъ точнаго значенія послѣдняго слова, я велѣлъ ему идти впередъ, и послѣ долгаго странствованія по грязнымъ переулкамъ, гдѣ по сторонамъ я видѣлъ одни только ветхіе заборы, мы подъѣхали къ небольшой хатѣ, на самомъ берегу моря.
Полный мѣсяцъ свѣтилъ на камышевую крышку и бѣлыя стѣны моего новаго жилища; на дворѣ, обведенномъ оградой изъ булыжника, стояла избочась другая лачужка, менѣе и древнѣе первой. Берегъ обрывомъ спускался къ морю почти у самыхъ стѣнъ ея, и внизу съ безпрерывнымъ ропотомъ плескались темно-синія волны. Луна тихо смотрѣла на безпокойную, но покорную ей стихію, и я могъ различить при свѣтѣ ея, далеко отъ берега, два корабля, которыхъ черныя снасти, подобно паутинѣ, неподвижно рисовались на блѣдной чертѣ небосклона. Суда въ пристани есть, подумалъ я: завтра отправлюсь въ Геленджикъ.
При мнѣ исправлялъ должность деньщика линейскій казакъ. Велѣвъ ему выложить чемоданъ и отпустить извощика, я сталъ звать хозяина — молчатъ; стучу — молчатъ… что это? Наконецъ изъ сѣней выползъ мальчикъ лѣтъ 14-ти.
«Гдѣ хозяинъ?» - Не-ма̀. — «Какъ, совсѣмъ нѣту?» — Совсимъ.. — «А хозяйка!» — Побигла въ слободку. — «Кто же мнѣ отопретъ дверь?» сказалъ я, ударивъ въ нее ногою. Дверь сама отворилась; изъ хаты повѣяло сыростью. Я засвѣтилъ сѣрную спичку и поднесъ ее къ носу мальчика: она озарила два бѣлые глаза. Онъ былъ слѣпой, совершенно-слѣпой отъ природы. Онъ стоялъ передо мною неподвижно, и я началъ разсматривать черты его лица.
Признаюсь, я имѣю сильное предубѣжденіе противъ всѣхъ слѣпыхъ, кривыхъ, глухихъ, нѣмыхъ, безногихъ, безрукихъ, горбатыхъ, и проч. Я замѣчалъ, что всегда есть какое-то странное отношеніе между наружностью человѣка и его душою: какъ-будто, съ потерею члена, душа теряетъ какое-нибудь чувство.
Итакъ я началъ разсматривать лицо слѣпаго; но что̀ прикажете прочитать на лицѣ, у котораго нѣтъ глазъ?.. Долго я глядѣлъ на него съ невольнымъ сожалѣніемъ, какъ вдругъ едва-примѣтная улыбка пробѣжала по тонкимъ губамъ его, и, не знаю отъ-чего, она произвела на меня самое непріятное впечатлѣніе. Въ головѣ моей родилось подозрѣніе, что этотъ слѣпой не такъ слѣпъ, какъ оно кажется; напрасно я старался увѣрить себя, что бѣльмы поддѣлать невозможно, да и съ какой цѣлью? Но что̀ дѣлать? я часто склоненъ къ предубѣжденіямъ…
«Ты хозяйскій сынъ?» спросилъ я его наконецъ. — Ни. — «Кто же ты?» — Сирота, убогій. — «А у хозяйки есть дѣти?» — Ни; была дочь, да утикла за море съ Татариномъ. — «Съ какимъ Татариномъ?» — А бисъ его знаетъ! крымскій Татаринъ, лодочникъ изъ Керчи.
Я вошелъ въ хату: двѣ лавки и столъ, да огромный сундукъ возлѣ печи составляли всю ея мёбель. На стѣнѣ ни одного образа — дурной знакъ! Въ разбитое стекло врывался морской вѣтеръ. Я вытащилъ изъ чемодана восковой огарокъ и, засвѣтивъ его, сталъ разкладывать вещи, поставилъ въ уголъ шашку и ружье, пистолеты положилъ на столъ, разостлалъ бурку на лавкѣ, казакъ свою на другой; черезъ десять минутъ онъ захрапѣлъ, но я не могъ заснуть: передо мной во мракѣ все вертѣлся мальчикъ съ бѣлыми глазами.
Такъ прошло около часа. Мѣсяцъ свѣтилъ въ окно, и лучъ его игралъ по земляному полу хаты. Вдругъ на яркой полосѣ, пересѣкающей полъ, промелькнула тѣнь. Я привсталъ и взглянулъ въ окно: кто-то вторично пробѣжалъ мимо его, и скрылся Богъ знаетъ куда. Я не могъ полагать, чтобъ это существо сбѣжало по отвѣсу берега, однако иначе ему нѐкуда было дѣваться. Я всталъ, накинулъ бешметъ, опоясалъ кинжалъ и тихо-тихо вышелъ изъ хаты; на-встрѣчу мнѣ слѣпой мальчикъ. Я притаился у забора, и онъ вѣрной, но осторожной поступью прошелъ мимо меня. Подъ мышкой онъ несъ какой-то узелъ, и, повернувъ къ пристани, сталъ спускаться по узкой и крутой тропинкѣ. Въ тотъ день нѣмые возопіютъ и слѣпые прозрятъ, подумалъ я, слѣдуя за нимъ въ такомъ разстояніи, чтобы не терять его изъ вида.
Между-тѣмъ луна начала одѣваться тучами, и на морѣ поднялся туманъ; едва сквозь него свѣтился фонарь на кормѣ ближняго корабля; у берега сверкала пѣна валуновъ, ежеминутно грозящихъ его потопить. Я, съ трудомъ спускаясь, пробирался по крутизнѣ, и вотъ вижу: слѣпой пріостановился, потомъ повернулъ низомъ на-право; онъ шелъ такъ близко отъ воды, что, казалось, сей-часъ волна его схватитъ и унесетъ; но видно это была не первая его прогулка, судя по увѣренности, съ которой онъ ступалъ съ камня на камень и избѣгалъ рытвинъ. Наконецъ онъ остановился, будто прислушиваясь къ чему-то, присѣлъ на землю и положилъ возлѣ себя узелъ. Я наблюдалъ за его движеніями, спрятавшись за выдавшеюся скалою берега. Спустя нѣсколько минутъ, съ противоположной стороны показалась бѣлая фигура; она подошла къ слѣпому и сѣла возлѣ него. Вѣтеръ по-временамъ приносилъ мнѣ ихъ разговоръ.
«Что̀, слѣпой?» сказалъ женскій голосъ: «буря сильна; Янко не будетъ.» — Янко не боится бури, отвѣчалъ тотъ. — «Туманъ густѣетъ» возразилъ опять женскій голосъ, съ выраженіемъ печали. — Въ туманѣ лучше пробраться мимо сторожевыхъ судовъ, былъ отвѣтъ. «А если онъ утонетъ?» — Ну что жь? въ воскресенье ты пойдешь въ церковь безъ новой ленты.
Послѣдовало молчаніе; меня однако поразило одно: слѣпой говорилъ со мною малороссійскимъ нарѣчіемъ, а теперь изъяснялся чисто по-русски.
— Видишь, я правъ, сказалъ опять слѣпой, ударивъ въ ладоши: Янко не боится ни моря, ни вѣтровъ, ни тумана, ни береговыхъ сторожей; прислушайся-ка: это не вода плещетъ, меня не обманешь, — это его длинныя весла.
Женщина вскочила и стала всматриваться въ даль съ видомъ безпокойства.
«Ты бредишь, слѣпой» сказала она: «я ничего не вижу.»
Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалекѣ что-нибудь наподобіе лодки, но безуспѣшно. Такъ прошло минутъ десять; и вотъ показалась между горами волнъ черная точка: она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь на хребты волнъ, быстро спускаясь съ нихъ, приближалась къ берегу лодка. Отваженъ былъ пловецъ, рѣшившійся въ такую ночь пуститься чрезъ проливъ на разстояніе 20 верстъ, и важная должна быть причина, его къ тому побудившая! Думая такъ, я, съ невольнымъ біеніемъ сердца, глядѣлъ на бѣдную лодку; но она, какъ утка, ныряла, и потомъ, быстро взмахнувъ веслами, будто крыльями, выскакивала изъ пропасти среди брызговъ пѣны; и вотъ, я думалъ, она ударится съ-розмаха объ берегъ, и разлетится въ дребезги; но она ловко повернулась бокомъ, и вскочила въ маленькую бухту невредима. Изъ нея вышелъ человѣкъ средняго роста, въ татарской бараньей шапкѣ; онъ махнулъ рукою, и всѣ трое принялись вытаскивать что̀-то изъ лодки; грузъ былъ такъ великъ, что я до-сихъ-поръ не понимаю, ка̀къ она не потонула. Взявъ на плечи каждый по узлу, они пустились вдоль по берегу, и скоро я потерялъ ихъ изъ вида. Надо было вернуться домой; но, признаюсь, всѣ эти странности меня тревожили, и я на-силу дождался утра.
Казакъ мой былъ очень удивленъ, когда, проснувшись, увидалъ меня совсѣмъ одѣтаго; я ему однакожь не сказалъ причины. Полюбовавшись нѣсколько времени изъ окна на голубое небо, усѣянное разорванными облачками, на дальній берегъ Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесомъ, на вершинѣ коего бѣлѣется маячная башня, я отправился въ крѣпость Фанагорію, чтобъ узнать отъ коменданта о часѣ моего отъѣзда въ Геленджикъ.
Но, увы, комендантъ ничего не могъ сказать мнѣ рѣшительнаго! Суда, стоящія въ пристани, были всѣ — или сторожевыя, или купеческія, которыя еще даже не начинали нагружаться. «Можетъ-быть, дня черезъ три, четыре, прійдетъ почтовое судно» сказалъ комендантъ: «и тогда — мы увидимъ.» Я вернулся домой угрюмъ и сердитъ. Меня въ дверяхъ встрѣтилъ казакъ мой съ испуганнымъ лицомъ.
— Плохо, ваше благородіе! сказалъ онъ мнѣ.
«Да, братъ, Богъ знаетъ, когда мы отсюда уѣдемъ!» Тутъ онъ еще больше встревожился, и, наклонясь ко мнѣ, сказалъ шопотомъ: Здѣсь нечисто! Я встрѣтилъ сегодня черноморскаго урядника; онъ мнѣ знако̀мъ, — былъ прошлаго года въ отрядѣ; какъ я ему сказалъ, гдѣ мы остановились, а онъ мнѣ: — здѣсь, братъ, нечисто, люди недобрые!.. Да и въ-самомъ-дѣлѣ, что̀ это за слѣпой! ходитъ вездѣ одинъ, и на базаръ, за хлѣбомъ, и за водой… ужь видно здѣсь къ этому привыкли…
«Да что̀ жь? по-крайней-мѣрѣ, показалась ли хозяйка?»
— Сегодня безъ васъ пришла старуха и съ ней дочь.
«Какая дочь? у нея нѣтъ дочери.» — А Богъ ее знаетъ, кто она, коли не дочь; да вонъ старуха сидитъ теперь въ своей хатѣ.
Я вошелъ въ лачужку. Печь была жарко натоплена, и въ ней варился обѣдъ довольно-роскошный для бѣдняковъ. Старуха на всѣ мои вопросы отвѣчала, что она глуха, не слышитъ. Что̀ было съ ней дѣлать? Я обратился къ слѣпому, который сидѣлъ передъ печью и подкладывалъ въ огонь хворостъ. «Ну-ка, слѣпой чертёнокъ,» сказалъ я, взявъ его за ухо: «говори, куда ты ночью таскался съ узломъ, а?» Вдругъ мой слѣпой заплакалъ, закричалъ, заохалъ: «куды я ходивъ?.. никуды не ходивъ… съ узломъ, якимъ узломъ?» Старуха на этотъ разъ услышала, и стала ворчать: «вотъ выдумываютъ, да еще на убогаго! за что вы его? что̀ онъ вамъ сдѣлалъ?» Мнѣ это надоѣло, и я вышелъ, твердо рѣшившись достать ключъ этой загадки.
Я завернулся въ бурку и сѣлъ у забора на камень, поглядывая въ даль; предо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, и однообразный шумъ его, подобный ропоту засыпающаго города, напомнилъ мнѣ старые годы, перенесъ мои мысли на сѣверъ, въ нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаніями, я забылся… Такъ прошло около часа, можетъ-быть, и болѣе… Вдругъ что̀-то похожее на пѣсню поразило мой слухъ. Точно, это была пѣсня, и женскій, свѣжій голосокъ, — но откуда?.. Прислушиваюсь — напѣвъ стройный, то протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь — никого нѣтъ кругомъ; прислушиваюсь снова — звуки какъ-будто падаютъ съ неба. Я поднялъ глаза: на крышѣ хаты моей стояла дѣвушка въ полосатомъ платьѣ, съ распущенными косами, настоящая русалка. Защитивъ глаза ладонью отъ лучей солнца, она пристально всматривалась въ даль, то смѣялась и разсуждала сама съ собой, то запѣвала снова пѣсню.
Я запомнилъ эту пѣсню отъ слова до слова:
Какъ по вольной волюшкѣ —
По зелену морю,
Ходятъ все кораблики
Бѣлопарусники.
Промежъ тѣхъ корабликовъ
Моя лодочка,
Лодка неснащёная,
Двухвесельная.
Буря ль разъиграется —
Старые кораблики
Приподымутъ крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низёхонько:
«Ужь не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везетъ моя лодочка
Вещи драгоцѣнныя,
Править ею въ темну ночь
Буйная головушка.»
Мнѣ невольно пришло на мысль, что ночью я слышалъ тотъ же голосъ; я на-минуту задумался, и когда снова посмотрѣлъ на крышу, дѣвушки тамъ не было. Вдругъ она пробѣжала мимо меня, напѣвая что̀-то другое, и, прищелкивая пальцами, вбѣжала къ старухѣ, и тутъ начался между ними споръ. Старуха сердилась, она громко хохотала. И вотъ вижу, бѣжитъ опять въ припрыжку моя ундина; поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрѣла мнѣ въ глаза, какъ-будто удивленная моимъ присутствіемъ; потомъ небрежно обернулась, и тихо пошла къ пристани. Этимъ не кончилось: цѣлый день она вертѣлась около моей квартиры; пѣньё и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо! На лицѣ ея не было никакихъ признаковъ безумія; напротивъ, глаза ея съ бойкою проницательностію останавливались на мнѣ, и эти глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякій разъ они какъ-будто-бы ждали вопроса. Но только я начиналъ говорить, она убѣгала, коварно улыбаясь.
Рѣшительно, я никогда подобной женщины не видывалъ. Она была далеко не красавица, но я имѣю свои предубѣжденія также и на-счетъ красоты. Въ ней было много породы… порода въ женщинахъ, какъ и въ лошадяхъ, великое дѣло; это открытіе принадлежитъ юной Франціи. Она, т. е. порода, а не юная Франція, большею частью изобличается въ поступи, въ рукахъ и ногахъ; особенно носъ очень много значитъ. Правильный носъ въ Россіи рѣже маленькой ножки. Моей пѣвуньѣ, казалось, не болѣе 18 лѣтъ. Необыкновенная гибкость ея стана, особенное, ей только свойственное наклоненіе головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отливъ ея слегка-загорѣлой кожи на шеѣ и плечахъ, и особенно, правильный носъ, все это было для меня обворожительно. Хотя въ ея косвенныхъ взглядахъ я читалъ что̀-то дикое и подозрительное, хотя въ ея улыбкѣ было что̀-то неопредѣленное, но такова сила предубѣжденій: правильный носъ свелъ меня съ ума; я вообразилъ, что нашелъ гётеву Миньйону, это причудливое созданіе его нѣмецкаго воображенія; — и точно, между ими было много сходства: тѣ же быстрые переходы отъ величайшаго безпокойства къ полной неподвижности, тѣ же загадочныя рѣчи, тѣ же прыжки, странныя пѣсни…
По̀дъ-вечеръ, остановивъ ее въ дверяхъ, я завелъ съ нею слѣдующій разговоръ:
«Скажи-ка мнѣ, красавица» спросилъ я: «что̀ ты дѣлала сегодня на кровлѣ?» — А смотрѣла откуда вѣтеръ дуетъ. — «Зачѣмъ тебѣ?» — Откуда вѣтеръ, оттуда и счастье. — «Что же, развѣ ты пѣснею зазывала счастье?» — Гдѣ поётся, тамъ и счастливится. — «А какъ неравно напоёшь себѣ горе?» — Ну что̀ жь? гдѣ не будетъ лучше, тамъ будетъ хуже, а отъ худа до добра опять недалеко. — «Кто жь тебя выучилъ эту пѣсню?» — Никто не выучилъ; вздумается — запою; кому услыхать, тотъ услышитъ, а кому не должно слышать, тотъ не пойметъ. — «А какъ тебя зовутъ, моя пѣвунья?» — Кто крестилъ, тотъ знаетъ. — «А кто крестилъ? — Почему я знаю. — «Экая скрытная! а вотъ я кое-что про тебя узналъ» (она не измѣнилась въ лицѣ, не пошевельнула губами, какъ-будто не объ ней дѣло). «Я узналъ, что ты вчера ночью ходила на берегъ.» И тутъ я очень важно пересказалъ ей все, что̀ видѣлъ, думая смутить ее — ни мало! Она захохотала во все горло: Много видѣли, да мало знаете, а что знаете, такъ держите подъ замочкомъ. — «А если бъ я, напримѣръ, вздумалъ донести коменданту?» и тутъ я сдѣлалъ очень серьёзную, даже строгую мину. Она вдругъ прыгнула, запѣла и скрылась, какъ птичка, выпугнутая изъ кустарника. Послѣднія слова мои были вовсе не-у-мѣста; я тогда не подозрѣвалъ ихъ важности, но въ-послѣдствіи имѣлъ случай въ нихъ раскаяться.
Только-что смерклось, я велѣлъ казаку нагрѣть чайникъ по-походному, засвѣтилъ свѣчу, и сѣлъ у стола, покуривая изъ дорожной трубки. Ужь я доканчивалъ второй стаканъ чая, какъ вдругъ дверь скрипнула, легкій шорохъ платья и шаговъ послышался за мной; я вздрогнулъ и обернулся, — то была она, моя ундина! Она сѣла противъ меня тихо и безмолвно, и устремила на меня глаза свои, и, не знаю почему, но этотъ взоръ показался мнѣ чудно нѣженъ; онъ мнѣ напомнилъ одинъ изъ тѣхъ взглядовъ, которые въ старые годы такъ самовластно играли моею жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчалъ, полный неизъяснимаго смущенія. Лицо ея было покрыто тусклой блѣдностью, изобличавшей волненіе душевное; рука ея безъ цѣли бродила по столу, и я замѣтилъ въ ней легкій трепетъ; грудь ея то высоко подымалась, то, казалось, она удерживала дыханіе. Эта комедія начинала мнѣ надоѣдать, и я готовъ былъ прервать молчаніе самымъ прозаическимъ образомъ, то-есть предложить ей стаканъ чая, какъ вдругъ она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцѣлуй прозвучалъ на губахъ моихъ. Въ глазахъ у меня потемнѣло, голова закружилась, я сжалъ ее въ моихъ объятіяхъ со всею силою юношеской страсти, но она какъ змѣя скользнула между моими руками, шепнувъ мнѣ на ухо: «ныньче ночью, какъ всѣ уснутъ, выходи на берегъ» и стрѣлою выскочила изъ комнаты. Въ сѣняхъ она опрокинула чайникъ и свѣчу, стоявшую на полу. «Экій бѣсъ дѣвка!» закричалъ казакъ, расположившійся на соломѣ и мечтавшій согрѣться остатками чая. Только тутъ я опомнился.
Часа черезъ два, когда все на пристани умолкло, я разбудилъ своего казака: «Если я выстрѣлю изъ пистолета» сказалъ я ему: «то бѣги на берегъ». Онъ выпучилъ глаза и машинально отвѣчалъ: «слушаю, ваше благородіе». Я заткнулъ за поясъ пистолетъ и вышелъ. Она дожидалась меня на краю спуска; ея одежда была болѣе нежели легкая, небольшой платокъ опоясывалъ ея гибкій станъ.
«Идите за мной!» сказала она, взявъ меня за руку, и мы стали спускаться. Не понимаю, ка̀къ я не сломилъ себѣ шеи; внизу мы повернули направо, и пошли по той же дорогѣ, гдѣ наканунѣ я слѣдовалъ за слѣпымъ. Мѣсяцъ еще не вставалъ, и только двѣ звѣздочки, какъ два спасительные маяка, сверкали на темно-синемъ сводѣ. Тяжелыя волны мѣрно и ровно катились одна за другой, едва приподнимая одинокую лодку, причаленную къ берегу. «Войдемъ въ лодку» сказала моя спутница. Я колебался — я не охотникъ до сантиментальныхъ прогулокъ по морю; но отступать было не время. Она прыгнула въ лодку, я за ней, и не успѣлъ еще опомниться, какъ замѣтилъ, что мы плывемъ. «Что̀ это значитъ?» сказалъ я сердито. — Это значитъ, отвѣчала она, сажая меня на скамью и обвивъ мой станъ руками: это значитъ, что я тебя люблю… И щека ея прижалась къ моей, и я почувствовалъ на лицѣ моемъ ея пламенное дыханіе. Вдругъ что-то шумно упало въ воду: я хвать за поясъ — пистолета нѣтъ. О, тутъ ужасное подозрѣніе закралось мнѣ въ душу, кровь хлынула мнѣ въ голову! Оглядываюсь — мы отъ берега около пятидесяти сажень, а я не умѣю плавать! Хочу оттолкнуть ее отъ себя — она какъ кошка вцѣпилась въ мою одежду, и вдругъ сильный толчокъ едва не сбросилъ меня въ море. Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бѣшенство придавало мнѣ силы, но я скоро замѣтилъ, что уступаю моему противнику въ ловкости… «Чего ты хочешь?» закричалъ я, крѣпко сжавъ ея маленькія руки; пальцы ея хрустѣли, но она не вскрикнула: ея змѣиная натура выдержала эту пытку.
— Ты видѣлъ, отвѣчала она: ты донесешь! и сверхестественнымъ усиліемъ повалила меня на бортъ; мы оба по поясъ свѣсились изъ лодки; ея волосы касались воды; минута была рѣшительная. Я уперся колѣнкою во дно, схватилъ ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно сбросилъ ее въ волны.
Было уже довольно темно; голова ея мелькнула раза два среди морской пѣны, и больше я ничего не видалъ…
На днѣ лодки я нашелъ половину стараго весла, и кое-какъ, послѣ долгихъ усилій, причалилъ къ пристани. Пробираясь берегомъ къ своей хатѣ, я невольно всматривался въ ту сторону, гдѣ наканунѣ слѣпой дожидался ночнаго пловца; луна уже катилась по небу, и мнѣ показалось, что кто-то въ бѣломъ сидѣлъ на берегу; я подкрался, подстрекаемый любопытствомъ, и прилегъ въ травѣ надъ обрывомъ берега; высунувъ немного голову, я могъ хорошо видѣть съ утеса все, что̀ внизу дѣлалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнавъ мою русалку. Она выжимала морскую пѣну изъ длинныхъ волосъ своихъ; мокрая рубашка обрисовывала гибкій станъ ея и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка, быстро приблизилась она; изъ нея, какъ наканунѣ, вышелъ человѣкъ въ татарской шапкѣ, но остриженъ онъ былъ по-казацки, и за ременнымъ поясомъ его торчалъ большой ножъ. «Янко» сказала она: «все пропало!» Потомъ разговоръ ихъ продолжался, но такъ тихо, что я ничего не могъ разслушать. — А гдѣ же слѣпой? сказалъ наконецъ Янко, возвыся голосъ. «Я его послала» былъ отвѣтъ. Чрезъ нѣсколько минутъ явился слѣпой, таща на спинѣ мѣшокъ, который положили въ лодку.
«Послушай, слѣпой!» сказалъ Янко: «ты береги то мѣсто… знаешь? тамъ богатые товары… скажи (имени я не разслушалъ), что я ему больше не слуга; дѣла пошли худо, онъ меня больше не увидитъ; теперь опасно; поѣду искать работы въ другомъ мѣстѣ, а ему ужь такого удальца не найти. Да скажи, кабы онъ получше платилъ за труды, такъ и Янко бы его не покинулъ; а мнѣ вездѣ дорога, гдѣ только вѣтеръ дуетъ и море шумитъ!» Послѣ нѣкотораго молчанія Янко продолжалъ: «Она поѣдетъ со мною; ей нельзя здѣсь оставаться; а старухѣ скажи, что, де-скать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Насъ же больше не увидитъ.»
— А я? сказалъ слѣпой жалобнымъ голосомъ.
«На что̀ мнѣ тебя?» былъ отвѣтъ.
Между-тѣмъ моя ундина вскочила въ лодку и махнула товарищу рукою; онъ что-то положилъ слѣпому въ руку, примолвивъ: «На, купи себѣ пряниковъ.» — Только? сказалъ слѣпой. — «Ну, вотъ тебѣ еще» — и упавшая монета зазвенѣла ударясь о камень. Слѣпой ея не поднялъ. Янко сѣлъ въ лодку; вѣтеръ дулъ отъ берега: они подняли маленькій парусъ, и быстро понеслись. Долго при свѣтѣ мѣсяца мелькалъ бѣлый парусъ между темныхъ волнъ; слѣпой все сидѣлъ на берегу, и вотъ мнѣ послышалось что-то похожее на рыданіе: слѣпой мальчикъ точно плакалъ, и долго, долго… Мнѣ стало грустно. И зачѣмъ было судьбѣ кинуть меня въ мирный кругъ честныхъ контрбандистовъ? Какъ камень, брошенный въ гладкій источникъ, я встревожилъ ихъ спокойствіе, и какъ камень едва самъ не пошелъ ко дну!
Я возвратился домой. Въ сѣняхъ трещала догорѣвшая свѣча въ деревянной тарелкѣ, и казакъ мой, вопреки приказанію, спалъ крѣпкимъ сномъ, держа ружье обѣими руками. Я его оставилъ въ покоѣ, взялъ свѣчу и вошелъ въ хату. Увы! моя шкатулка, шашка съ серебряной оправой, дагестанскій кинжалъ, — подарокъ пріятеля, — все исчезло. Тутъ-то я догадался, какія вещи тащилъ проклятый слѣпой. Разбудивъ казака довольно-невѣжливымъ толчкомъ, я побранилъ его, посердился, а дѣлать было нѐчего. И не смѣшно ли было бы жаловаться начальству, что слѣпой мальчикъ меня обокралъ, а восьмнадцатилѣтняя дѣвушка чуть-чуть не утопила? Слава Богу, по-утру явилась возможность ѣхать, и я оставилъ Тамань. Что̀ сталось съ старухой и съ бѣднымъ слѣпымъ — не знаю. Да и какое дѣло мнѣ до радостей и бѣдствій человѣческихъ, мнѣ, странствующему офицеру, да еще съ подорожной по казенной надобности?..
11-го Мая.
Вчера я пріѣхалъ въ Пятигорскъ, нанялъ квартиру на краю города, на самомъ высокомъ мѣстѣ, у подошвы Машука: во время грозы облака будутъ спускаться до моей кровли. Ныньче въ пять часовъ утра, когда я открылъ окно, моя комната наполнилась запахомъ цвѣтовъ, растущихъ въ скромномъ полисадникѣ. Вѣтки цвѣтущихъ черешенъ смотрятъ мнѣ въ окно, и вѣтеръ иногда усыпаетъ мой письменный столъ ихъ бѣлыми лепестками. Видъ съ трехъ сторонъ у меня чудесный. На западъ пятиглавый Бэшту синѣетъ, какъ «послѣдняя туча разсѣянной бури»; на сѣверъ поднимается Машукъ, какъ мохнатая персидская шапка, и закрываетъ всю эту часть небосклона. На востокъ смотрѣть веселѣе: внизу передо мною пестрѣетъ чистенькій, новенький городокъ; шумятъ цѣлебные ключи, шумитъ разноязычная толпа, - а тамъ, дальше, амѳитеатромъ громоздятся горы все синѣе и туманнѣе, а на краю горизонта тянется серебряная цѣпь снѣговыхъ вершинъ, начинаясь Казбекомъ и оканчиваясь двуглавымъ Эльборусомъ… Весело жить въ такой землѣ! Какое-то отрадное чувство разлито во всѣхъ моихъ жилахъ. Воздухъ чистъ и свѣжъ, какъ поцалуй ребенка; солнце ярко, небо синë, — чего-бы, кажется, больше? За чѣмъ тутъ страсти, желанія, сожалѣнiя?.. Однако пора. Пойду къ Елисаветинскому Источнику: тамъ, говорятъ, утромъ собирается все водяное общество.
Спустясь въ средину города, я пошелъ бульваромъ, гдѣ встрѣтилъ нѣсколько печальныхъ группъ, медленно подымающихся въ гору; то были большею частію семейства степныхъ помѣщиковъ: объ этомъ можно было тотчасъ догадаться по истертымъ, старомоднымъ сюртукамъ мужей, и по изысканнымъ нарядамъ женъ и дочерей: видно у нихъ вся водяная молодёжь была уже на перечетѣ, потому что они на меня посмотрѣли съ нѣжнымъ любопытствомъ: Петербургскій покрой сюртука ввелъ ихъ въ заблужденіе, но скоро узнавъ армейскіе эполеты, они съ негодованіемъ отвернулись.
Жены мѣстныхъ властей, такъ сказать, хозяйки водъ, были благосклоннѣе; у нихъ есть лорнеты, онѣ менѣе обращаютъ вниманія на мундиръ, онѣ привыкли на Кавказѣ встрѣчать подъ нумерованной пуговицей пылкое сердце, и подъ бѣлой фуражкой образованный умъ. Эти дамы очень милы, и долго милы! Всякой годъ ихъ обожатели смѣняются новыми, и въ этомъ-то можетъ быть секретъ ихъ неутомимой любезности. Подымаясь по узкой тропинкѣ къ Елисаветинскому Источнику, я обогналъ толпу мужчинъ статскихъ и военныхъ, которые, какъ я узналъ послѣ, составляютъ особенной классъ людей между чающими движенiя воды. Они пьютъ — однако не воду, гуляютъ мало, волочатся только мимоходомъ: они играютъ и жалуются на скуку. Они франты: опуская свой оплетенный стаканъ въ колодезь кислосѣрной воды, они принимаютъ академическiя позы; статскіе носятъ свѣтло-голубые галстуки, военные выпускаютъ изъ-за воротника брызжи. Они исповѣдываютъ глубокое презрѣніе къ провинціальнымъ дамамъ, и вздыхаютъ о столичныхъ аристократическихъ гостиныхъ, куда ихъ не пускаютъ.
Наконецъ вотъ и колодезь!.. На площадкѣ близь него построенъ домикъ съ красной кровлею надъ ванной, а подальше галлерея, гдѣ гуляютъ во время дождя. Нѣсколько раненыхъ офицеровъ сидѣло на лавкѣ, подобравъ костыли, блѣдные, грустные. Нѣсколько дамъ скорыми шагами ходило взадъ и впередъ по площадкѣ, ожидая дѣйствія водъ. Между ними были два-три хорошенькія личика. — Подъ виноградными аллеями, покрывающими скатъ Машука, мелькала порою пестрая шляпка, любительницы уединенія вдвоемъ, потому что всегда возлѣ такой шляпки я замѣчалъ или военную фуражку, или безобразную круглую шляпу. На крутой скалѣ, гдѣ построенъ павильйонъ, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видовъ и наводили телескопъ на Эльборусъ; между ними были два гувернёра съ своими воспитанниками, пріѣхавшими лечиться отъ золотухи.
Я остановился, запыхавшись, на краю горы, и, прислонясь къ углу домика, сталъ разсматривать живописную окрестность, какъ вдругъ слышу за собой знакомый голосъ:
«Печоринъ! давно ли здѣсь?»
Оборачиваюсь: Грушницкій! Мы обнялись. Я познакомился съ нимъ въ дѣйствующемъ отрядѣ. Онъ былъ раненъ пулей въ ногу и поѣхалъ на воды съ недѣлю прежде меня.
Грушницкій - юнкеръ. Онъ только годъ въ службѣ, носитъ, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. У него георгіевскій солдатскій крестикъ. Онъ хорошо сложенъ, смуглъ и черноволосъ; ему на видъ можно дать 25 лѣтъ, хотя ему едва ли 21 год. Онъ закидываетъ голову назадъ когда говоритъ, и поминутно крутитъ усы лѣвой рукой, ибо правою опирается на костыль. Говорить онъ скоро и вычурно: онъ изъ тѣхъ людей, которые на всѣ случаи жизни имѣютъ готовыя пышныя фразы, которыхъ просто-прекрасное не трогаетъ, и которые важно драпируются въ необыкновенныя чувства, возвышенныя страсти и исключительныя страданія. Производить эффект - ихъ наслаждение: они нравятся романтическимъ провинціалкамъ до безумія. Подъ старость они делаются либо мирными помѣщиками, либо пьяницами, - иногда тѣмъ и другимъ. Въ ихъ душѣ часто много добрыхъ свойствъ, но ни на грошъ поэзіи. Грушницкаго страсть была декламировать: онъ закидывалъ васъ словами, какъ скоро разговоръ выходилъ изъ круга обыкновенныхъ понятій; спорить съ нимъ я никогда не могъ. Онъ не отвѣчаеть на ваши возраженія, онъ вась не слушаетъ. Только-что вы остановитесь, онъ начинает длинную тираду, по-видимому имѣющую какую-то связь съ тѣмъ, что вы сказали, но которая въ самомъ дѣлѣ есть только продолженіе его собственной рѣчи.
- Онъ довольно остеръ: эпиграммы его часто забавны, но никогда не бываютъ метки и злы: онъ никого не убьетъ однимъ словомъ; онъ не знаетъ людей и ихъ слабыхъ струнъ, потому что занимался целую жизнь однимъ собою. Его цель сдѣлаться героемъ романа. Онъ такъ часто старался увѣрить другихъ въ томъ, что онъ существо несозданное для міра, обреченное каким-то тайнымъ страданіямъ, что онъ самъ почти въ этомъ увѣрился. Отъ-того онъ такъ гордо носить свою толстую солдатскую шинель. Я его понялъ, и онъ за это меня не любитъ, хотя мы наружно въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ. Грушницкій слывет отличнымъ храбрецомъ; я его видѣлъ въ дѣлѣ: онъ махаетъ шашкой, кричить и бросается впередъ, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!..
Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь съ нимъ столкнемся на узкой дорогѣ, и одному изъ насъ не сдобровать.
Пріѣздъ его на Кавказъ — также слѣдствіе его романтическаго фанатизма: я увѣренъ, что наканунѣ отъезда изъ отцовской деревни, онъ говорилъ съ мрачнымъ видомъ какой-нибудь хорошенькой соседкѣ, что онъ ѣдеть не такъ, просто, служить, но что ищетъ смерти, потому что… тутъ онъ вѣрно закрывъ глаза рукою, продолжаетъ такъ: «нѣтъ вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да къ-чему? Что я для васъ? Поймете ли вы меня?..» и так далее.
Онъ мнѣ самъ говорилъ, что причина, побудившая его вступить въ К. полкъ, останется вѣчною тайной между имъ и небесами.
Впрочемъ въ тѣ минуты, когда сбрасываеть трагическую мантію, Грушницкій довольно милъ и забавен. Мнѣ любопытно видѣть его съ женщинами: туть-то онъ, я думаю, старается!
Мы встрѣтились старыми пріятелями. Я началъ его разспрашивать объ образѣ жизни на водахъ и о примѣчательныхъ лицахъ.
«Мы ведем жизнь довольно прозаическую» сказалъ онъ вздохнувъ: « пьющіе утромъ воду — вялы, какъ всѣ больные, а пьющіе вино по-вечеру несносны, какъ всѣ здоровые. Женскія общества есть; только отъ нихъ небольшое утѣшеніе: онѣ играютъ въ висть, одѣваются дурно, и ужасно говорять по-французски. Нынѣшній годъ изъ Москвы одна только княгиня Лиговская съ дочерью; но я съ ними незнакомъ. Моя солдатская шинель какъ печать отверженія. Участіе, которое она возбуждаетъ - тяжело, какъ милостыня.»
Въ эту минуту прошли къ колодцу мимо насъ двѣ дамы: одна пожилая, другая молоденькая, стройная. Ихъ лиць за шляпками я не разглядѣлъ, но онѣ одеты были по строгимъ правиламъ лучшаго вкуса: ничего лишняго. На второй было закрытое платье gris de perles; легкая шелковая косынка вилась вокругъ ее гибкой шеи. Ботинки couleur puce стягивали у щиколки ея сухощавую ножку такъ мило, что даже непосвященный въ таинства красоты непременно бы ахнуль, хотя отъ удивленія. Ея легкая, но благородная походка имѣла въ себѣ что-то дѣвственное, ускользающее отъ опредѣленія, но понятное взору, Когда она прошла мимо насъ, отъ нея повѣяло тѣмъ неизъяснимымъ ароматомъ, которым дышетъ иногда записка милой женщины.
«Вотъ княгиня Лиговская» сказалъ Грушницкій «и съ нею дочь ея Мери, какъ она ее называет на англійскій манерь. Онъ здѣсь только три дня.»
— Однако ты ужь знаешь ее имя?
«Да, я случайно слышалъ» отвѣчалъ онъ покраснѣвъ: «признаюсь, я не желаю съ ними познакомиться. Эта гордая знать смотрить на насъ армейцевъ, какъ на дикихъ. И какое имъ дѣло, есть ли умъ подъ нумерованной фуражкой, и сердце подъ толстой шинелью!»
— Бедная шинель! сказалъ я усмѣхаясь: а кто этотъ господинъ, который къ нимъ подходить и такъ услужливо подаетъ имъ стакань?
«О! это московскій франтъ Раевичь! Онъ игрокъ: это видно тотчасъ по зо- лотой огромной цѣпи, которая извивается по его голубому жилету. А что за тол- стая трость, точно у Робинзона Крузое! Да и борода кстати, и прическа à la mougik.»
— Ты озлобленъ противъ всего рода человѣческаго.
«И есть за что…»
— О! право? Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/21 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/22 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/23 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/24 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/25 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/26 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/27 его взгляда улыбнулась, и что мой дерзкій лорнетъ разсердилъ ее не на шутку. И какъ, въ самомъ дѣлѣ, смѣетъ кавказскій армеецъ наводить стеклышко на московскую княжну !
13-го Мая.
Ныньче поутру зашелъ ко мнѣ докторъ; его имя Вернеръ, но онъ русскій. Что тутъ удивительнаго? Я зналъ одного Иванова, который былъ Нѣмецъ.
Вернеръ человѣкъ замѣчательный по многимъ причинамъ. Онъ скептикъ и матерьялистъ, какъ всѣ почти медики, а вмѣстѣ съ этимъ поэтъ, и не на шутку, — поэтъ на дѣлѣ всегда и часто на словахъ, хотя въ жизнь свою не написалъ двухъ стиховъ. Онъ изучалъ всѣ живыя струны сердца человѣческаго, какъ Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/29 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/30 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/31 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/32 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/33 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/34 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/35 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/36 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/37 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/38 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/39 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/40 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/41 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/42 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/43 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/44 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/45 ко, и вѣроятно съ намѣреніемъ кольнуть меня. «А-га!» подумалъ я: «вы не на-шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то̀ ли еще будетъ!»
Грушницкій слѣдилъ за нею, какъ хищный звѣрь, и не спускалъ ее съ глазъ: бьюсь объ закладъ, что завтра онъ будетъ просить, чтобы его кто-нибудь представилъ княгинѣ. Она будетъ очень рада, потому что ей скучно.
16-го Мая.
Въ продолженіи двухъ дней
мои дѣла ужасно подвинулись. Княжна
меня рѣшительно ненавидитъ; мнѣ уже
пересказывали двѣ-три эпиграммы на
мой счетъ, довольно колкія, но вмѣстѣ
очень лестныя. Ей ужасно странно, что
я, который привыкъ къ хорошему
обществу, который такъ коротокъ съ ея петербургскими кузинами и тетушками, не
стараюсь познакомиться съ нею. Мы
встрѣчаемся каждый день у колодца, на
бульварѣ; я употребляю всѣ свои силы
на то, чтобъ отвлекать ея обожателей,
блестящихъ адъютантовъ, блѣдныхъ
москвичей и другихъ, — и мнѣ почти
всегда удаётся. Я всегда ненавидѣлъ
гостей у себя, теперь у меня каждый
день полонъ домъ, обѣдаютъ, ужинаютъ
и играютъ - и, увы, мое шампанское
торжествуетъ надъ силою
магнетическихъ ея глазокъ!
Вчера я ее встрѣтилъ въ магазинѣ Челахова: она торговала чудесный персидскій коверъ. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этотъ коверъ такъ украсилъ бы ея кабинетъ!.. Я далъ 40 рублей лишнихъ и перекупилъ его; за это я былъ вознагражденъ взглядомъ, гдѣ блистало самое восхитительное бѣшенство. Около обѣда я велѣлъ нарочно провести мимо ея оконъ мою черкесскую лошадь, покрытую этимъ ковромъ. Вернеръ былъ у нихъ въ это время и говорилъ мнѣ, что эффектъ этой сцены былъ самый драматическій. Княжна хочетъ проповѣдывать противъ меня ополченіе; я даже замѣтилъ, что ужь два адъютанта при ней со мною очень сухо кланяются, однако всякій день у меня обѣдають.
Грушницкій принялъ таинственный видъ: ходитъ закинувъ руки за спину и никого не узнаётъ; нога его вдругъ выздоровѣла: онъ едва хромаетъ. Онъ нашелъ случай вступить въ разговоръ съ княгиней и сказать какой-то комплиментъ княжнѣ; она видно не очень разборчива, ибо съ тѣхъ поръ отвѣчаетъ на его поклонъ самой милой улыбкою.
«Ты рѣшительно не хочешь познакомиться съ Лиговскими?» сказалъ онъ мнѣ вчера.
- Рѣшительно.
«Помилуй! самый пріятный домъ на водахъ! Все здѣшнее лучшее общество…
- Мой другъ, мнѣ и не здѣшнее ужасно надоѣло. А ты у нихъ бываешь?
«Нѣтъ еще; я говорилъ раза два съ княжной, не болѣе. Знаешь, какъ-то напрашиваться въ домъ неловко, здѣсь это и водится… Другое дѣло, если бы я носилъ эполеты…»
- Помилуй! да этакъ ты гораздо интереснѣе! Ты просто не умѣешь пользоваться своимъ выгоднымъ положеніемъ… Да солдатская шинель въ глазахъ всякой чувствительной барышни тебя дѣлаетъ героемъ, страдальцемъ. Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/50 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/51 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/52 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/53 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/54 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/55 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/56 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/57 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/58 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/59 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/60 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/61 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/62 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/63 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/64 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/65 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/66 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/67 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/68 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/69 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/70 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/71 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/72 «Желаю тебѣ проиграться...»
Я пошелъ домой.
21-го Мая.
Прошла почти недѣля, а я
еще не
познакомился съ Лиговскими. Жду удобнаго случая. Грушницкій, какъ тѣнь,
слѣдуетъ за княжной вездѣ; ихъ разговоры безконечны: когда же онъ ей
наскучитъ?.. Мать не обращаетъ на это
вниманія, потому что онъ не женихъ.
Вотъ
логика матерей! Я подметилъ
два, три нѣжные взгляда, — надо этому положить конецъ.
Вчера у колодца въ первый разъ явилась Вѣра.. Она, съ тѣхъ поръ, какъ мы встрѣтилисъ въ гротѣ, не выходила изъ дома. Мы въ одно время опустили стаканы, и, наклонясь, она мнѣ сказала шопотомъ: — Ты не хочешь познакомиться съ Лиговскими!.. Мы только тамъ можемъ видѣться...
Упрекъ!.. скучно! Но я его заслужилъ...
Кстати: завтра балъ по подпискѣ въ залѣ рестораціи, и я буду танцовать съ княжной мазурку.
29-го Мая.
Зала рестораціи превратилась въ залу
благороднаго собранія. Въ 9 часовъ
всѣ съѣхались. Княгиня съ дочерью
явилась изъ послѣднихъ; многія дамы
посмотрѣли на нее съ завистію и недоброжелательствомъ, потому что княжна
Мери одѣвается со вкусомъ. Тѣ, которыя
почитаютъ себя здѣшними аристократками, утаивъ зависть, примкнулись къ
ней. Какъ быть? Гдѣ есть общество Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/75 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/76 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/77 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/78 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/79 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/80 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/81 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/82 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/83 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/84 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/85 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/86 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/87 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/88 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/89 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/90 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/91 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/92 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/93 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/94 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/95 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/96 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/97 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/98 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/99 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/100 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/101 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/102 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/103 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/104 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/105 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/106 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/107 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/108 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/109 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/110 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/111 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/112 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/113 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/114 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/115 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/116 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/117 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/118 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/119 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/120 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/121 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/122 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/123 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/124 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/125 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/126 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/127 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/128 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/129 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/130 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/131 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/132 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/133 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/134 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/135 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/136 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/137 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/138 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/139 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/140 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/141 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/142 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/143 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/144 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/145 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/146 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/147 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/148 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/149 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/150 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/151 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/152 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/153 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/154 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/155 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/156 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/157 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/158 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/159 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/160 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/161 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/162 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/163 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/164 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/165 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/166 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/167 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/168 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/169 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/170 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/171 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/172 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/173 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/174 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/175 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/176 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/177 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/178 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/179 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/180 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/181 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/182 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/183 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/184 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/185 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/186 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/187 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/188 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/189 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/190 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/191 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/192 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/193 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/194 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/195 бость характера должны были
торжествовать!.. Я хотѣлъ дать себѣ полное
право не щадить его, если бы судьба
меня помиловала. Кто не заключалъ
такихъ условій съ своею совѣстью?
— Бросьте жеребій, докторъ! — сказалъ капитанъ.
Докторъ вынулъ изъ кармана серебряную монету и поднялъ ее къ верху.
«Рѣшетка!» закричалъ Грушницкій поспѣшно, какъ человѣкъ, котораго вдругъ разбудила дружескій толчокъ.
— Орелъ! — сказал я.
Монета взвилась, и упала звѣня; всѣ бросились къ ней.
— Вы счастливы, сказалъ я Грушницкому: вамъ стрѣлять первому! Но помните, что если вы меня не убьете, то я не промахнусь — даю вамъ честное
слово. Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/197 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/198 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/199 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/200 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/201 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/202 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/203 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/204 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/205 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/206 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/207 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/208 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/209 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/210 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/211 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/212 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/213 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/214 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/215 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/216 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/217 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/218 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/219 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/220 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/221 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/222 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/223 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/224 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/225 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/226 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/227Мнѣ какъ-то разъ случилось прожить двѣ недѣли въ казачьей станицѣ на лѣвомъ флангѣ; тутъ же стоялъ батальйонъ пѣхоты; офицеры собирались другъ у друга поочередно, по вечерамъ играли въ карты. Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/229 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/230 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/231 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/232 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/233 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/234 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/235 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/236 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/237 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/238 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/239 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/240 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/241 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/242 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/243 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/244 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/245 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/246 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/247 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/248 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/249 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/250 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/251 Страница:Герой нашего времени, 1-е изд., часть 2 (1840).pdf/252
Въ эту минуту у меня въ головѣ промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я вздумалъ испытать судьбу.
«Погодите» сказалъ я майору: «я его возьму живаго.» Велѣвъ есаулу завести съ нимъ разговоръ и поставивъ у дверей трехъ казаковъ, готовыхъ ее выбить и броситься мнѣ на помощь при данномъ знакѣ, я обошелъ хату и приблизился къ роковому окну: сердце мое сильно билось.
— Ахъ, ты окаянный! кричалъ есаулъ: что̀ ты над нами смеешься, что ли? али думаешь, что мы съ тобой не совладаемъ? — Онъ сталъ стучать въ дверь изо всей силы: я, приложив глазъ къ щели, слѣдилъ за движеніями казака, неожидавшаго съ этой стороны нападенія, и вдругъ оторвалъ ставень и бросился въ окно головой внизъ. выстрѣлъ раздался у меня надъ самымъ ухомъ, пуля сорвала эполетъ. Но дымъ, наполнившій комнату, помѣшалъ моему противнику найдти шашку, лежавшую возле него. Я схватилъ его за руки; казаки ворвались, и не прошло трехъ минутъ, какъ преступникъ былъ уже связанъ и отведенъ подъ конвоемъ. Народъ разошелся, офицеры меня поздравляли — и точно, было съ чѣмъ.
Послѣ всего этого, ка̀къ бы, кажется, не сделаться фаталистомъ? Но кто знаетъ наверное, убѣжденъ ли онъ въ чемъ, или нѣтъ?.. И какъ часто мы принимаемъ за убѣжденіе обманъ чувствъ, или промахъ разсудка!.. Я люблю сомневаться во всемъ: это расположеніе не мешаетъ рѣшительности характера; напротивъ, что̀ до меня касается, то я всегда смѣлѣе иду вперед, когда не знаю, что̀ меня ожидаетъ. Вѣдь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!
Возвратясь въ крѣпость, я разсказалъ Максиму Максимычу все, что случилось со мною и чему былъ я свидѣтель, и пожелалъ узнать его мнѣніе на-счетъ предопредѣленія. Онъ сначала не понималъ этого слова, но я объяснилъ его какъ могъ, и тогда он сказалъ, значительно покачавъ головою:
— «Да-съ, конечно-съ! Это штука довольно-мудрёная!.. Впрочемъ, эти азіатскіе курки часто осѣкаются, если дурно смазаны, или недовольно крѣпко прижмешь пальцемъ. Признаюсь, не люблю я также винтовокъ черкесскихъ; онѣ нашему брату не приличны: прикладъ маленькій, — того и гляди, носъ обожжетъ... За-то ужь шашки у нихъ — просто мое почтеніе!»
Потомъ онъ примолвилъ, нѣсколько подумавъ:
— «Да, жаль бъднягу… Чортъ же его дернулъ ночью съ пьянымъ разговаривать!.. Впрочемъ, видно ужь такъ у него на роду было написано!..»
Больше я отъ него ничего не могъ добиться: онъ вообще не любитъ метафизическихъ преній.