История Египта с древнейших времён до персидского завоевания (Брэстед; Викентьев)/Религиозный переворот Эхнатона

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История Египта с древнейших времён до персидского завоевания — XVIII. Религиозный переворот Эхнатона
автор Джеймс Генри Брэстед, пер. Владимир Михайлович Викентьев
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: A History of Egypt from the Earliest Times to the Persian Conquest. — Дата создания: 1905, опубл.: 1915. Источник: Брэстед, Джеймс Генри. История Египта с древнейших времён до персидского завоевания [Текст] : / Джеймс Генри Брэстед ; перевод с английского В. Викентьева. - Москва : Книгоиздательство М. и С. Сабашниковых. 1915 dlib.rsl.ru


Глава XVIII
Религиозный переворот Эхнатона

Ни один народ не нуждался никогда так настоятельно в сильном и дельном правителе, как Египет в момент смерти Аменхотепа III. Но ему выпало на долю иметь во главе в это критическое время юного мечтателя, который, несмотря на небывалое величие своих идей, не мог справиться с положением, требовавшим энергичного практика и опытного военачальника, говоря кратко — человека, подобного Тутмосу III. Аменхотеп IV, юный и неопытный сын Аменхотепа III и царицы Тии, был, поистине, могуч и бесстрашен в известных отношениях, но он совершенно не умел понять реальных нужд своей империи. Взойдя на престол, он сразу столкнулся с очень трудным положением вещей.

Конфликт между новыми силами и традицией, как мы видели, ощущался уже его отцом. Ему надлежало направить эти антагонизирующие силы так, чтобы дать возможность определенно проявиться новой и более современной тенденции и в то же время охранять старые идеи в той мере, чтобы предотвратить катастрофу. Эта проблема была под стать опытному государственному человеку, но Аменхотеп IV видел ее, главным образом, в идейном аспекте. Его мать Тии и жена Нефертити, возможно, азиатского происхождения, и любимый жрец Эйе, муж его кормилицы, составляли его ближайший круг. Тии и Нефертити, вероятно, оказывали на него огромное влияние и принимали значительное участие в правительственных делах или, по меньшей мере, в общественных церемониях, ибо, далеко превосходя в этом отношении своего отца, проявлявшего туже тенденцию, он постоянно появлялся публично вместе со своей матерью и женой. Его возвышенные и далекие от жизни стремления нашли горячий отклик в этих двух влиятельнейших его советницах. Итак, вто время, когда Египет настоятельно нуждался в твердом искусном администраторе, юный царь находился в тесном единении со жрецом и двумя женщинами, быть может, и одаренными, но абсолютно неспособными показать новому фараону, в чем реально нуждалась его империя. Вместо того чтобы собрать армию, в которой так сильно нуждалась Нахарина, Аменхотеп IV углубился сердцем и душой в идеи того времени, и философствующая теология жрецов имела для него большее значение, чем все провинции Азии. Углубленный в размышления, он постепенно развил идеи и тенденции, сделавшие его самым замечательным из всех фараонов и первой личностью в истории человечества.

Царственное положение Египта оказывало глубокое влияние не только на внешние стороны жизни — на нравы и обычаи народа, на богатое и плодовитое искусство, чреватое новыми красотами, — но и на идеи того времени. Эти идеи были преимущественно теологические, и мы должны резко отделять их от того, что подразумевается в наше время под термином «современные идеи». Еще до завоеваний в Азии жрецы сделали большой прогресс в истолковании богов и достигли ступени, на которой, подобно позднейшим грекам, вносили в мифы известный философский смысл, которого они первоначально, разумеется, не имели. Понимание бога, естественно, подсказывалось его положением или функцией в мифе. Так Птах, мемфисский бог искусств, внушил своим жрецам обширный ряд вполне конкретных идей, на которые мог опираться мыслитель той эпохи интеллектуальных начинаний, еще не выработавший философской терминологии. Птах был с древнейших времен богом архитекторов и ремесленников, которым он сообщал планы и рисунки архитектурных работ и произведений прикладного искусства. Созерцая этого бога, мемфисский жрец, как ни мало привык его ум к абстракции, отыскал конкретный путь, следуя по которому он постепенно достиг разумной, и даже, с некоторыми ограничениями, философской концепции мира. Мастерские мемфисского храма, где под руководством Птаха изготовлялись великолепные статуи, предметы культа и жертвенных приношений, развертываются в целый мир, и владыка их Птах вырастает в верховного мастера мировой мастерской. Подобно тому, какой сообщает все планы архитекторам и ремесленникам, так теперь делает он то же самое и по отношению ко всем людям, во всех сферах их деятельности. Он становится высшим разумом, и все вещи проистекают из него. Мир и все сущее пребывало как мысль в его разуме, и эта мысль, подобно его планам строений и произведений искусства, нуждалась лишь быть изреченною в слове, чтобы принять конкретную форму воплощенной реальности. И боги, и люди — все произошли из его разума; все, что они делают, есть лишь разум творящего в них Божества. Жрец Птаха выразил это в небольшой поэме, часть которой смутно и неопределенно показывает, как люди эпохи представляли себе мир:

Птах великий — разум и речь богов…
Птах, от которого произошла сила разума и речи.
Ту, что рождается из каждого разума
И из каждых уст,
Все боги, все люди, все животные, все пресмыкающиеся,
Которые живут, думая и исполняя
Все, что он (Птах) волит.
…Он (разум) рождает всякое плодотворное действие.
Он — речь, повторяющая помыслы разума:
Он (разум) придал форму всем богам…
В то время, когда каждое божественное слово
Возникало к бытию из помысла разума
И из веления речи.

Всюду, где мы читаем в этом отрывке слово «разум», египтянин употребляет слово «сердце», которым он обозначал «разум» совершенно так же, как это часто делают евреи и многие другие народы, а также нередко и мы сами, с той только разницей, что египтянин считал сердце и внутренности реальным вместилищем разума. Хотя такие идеи, вероятно, обращались в весьма немногочисленном кругу, тем не менее, они не ограничивались одними жрецами. Иниотеф. придворный глашатай Тутмоса III, утверждает на своей надгробной плите, что он обязан своим успехом руководительству «сердца», которому он следовал безусловно; и он добавляет народное изречение: «То — божественный вещун в каждом теле». «Тело» здесь по обыкновению служит обозначением желудка или внутренностей, вместилищ разума. Таким образом, египтяне прозрели идею единого руководящего разума позади и над всеми проявленными вещами, включая богов. Действенной силой, посредством которой этот разум осуществлял свои предначертания, являлось изреченное «слово», которое, без сомнения, представляет собою зачатки позднейшего учения о Логосе, возникшего в Египте. Ранняя греческая философия также, быть может, основывалась на нем.

Подобные же идеи развивались и в отношении к другим великим богам Египта, но пока царство ограничивалось Нильской долиной, деятельность богов простиралась лишь на владения фараона, и мир, доступный пониманию жрецов, ограничивался этими последними. С древнейших времен фараон являлся наследником богов и владел двумя царствами по верхнему и нижнему течению реки, которыми некогда правили они сами. Таким образом, в мифах жрецы не расширяли египетских владений за пределы речной долины, первоначально же эта последняя простиралась лишь от моря до первых порогов. Но во времена империи дело изменилось: бог следует всюду, куда ведет его меч фараона. Движение вперед пограничных стел фараона в Нубии и Сирии знаменует в то же время расширение сферы божества. Царь называется теперь «тем, кто приобретает мир для него (бога), возведшего его (фараона) на престол». Для царя так же, как и для жреца, весь мир есть только огромная область божества. Все войны фараона записаны на стенах храмов, и даже военное снаряжение запечатлено на их дверях. Государственная теологическая теория сводилась просто к тому, что царь получает мир для передачи его богу и что он молит о расширении своих завоеваний лишь затем, чтобы область божества соответственным образом увеличилась.

Таким образом, теологическое мышление пришло в тесное соприкосновение с политическими условиями, и теологическая теория должна была неизбежно расширить сферу власти божества до пределов тех областей, откуда царь получал дань. Вовсе не случаен тот факт, что идея мирового бога возникла в Египте в то время, когда он получал дань со всего известного в то время мира. Также и власть самого фараона оказывала, без сомнения, могущественное влияние на египетских теологов эпохи. В дни мифотворчества на богов смотрели, как на фараонов, правивших Нильской долиной, ибо создатели мифов процветали при царях, правивших ею. Теперь, живя при фараонах, управлявших мировой империей, жрец имел перед глазами в ощутимой форме идею мирового владычества и мировую концепцию, предварявшие идею мирового бога. В продолжение двухсот лет имел он перед собою покоренную и организованную империю, и от созерцания управляемого фараоном мира он постепенно перешел к идее мирового бога.

До сих пор мы еще не назвали этого бога по имени. Если бы мы спросили мемфисских жрецов, то они сказали бы, что это — Птах, древний бог Мемфиса; жрецы Амона в Фивах приписали бы, как нечто само собою понятное, туже честь Амону, государственному богу; тогда как верховный жрец Ра в Гелиополе, основываясь на том факте, что фараон сын бога солнца и наследник его царства, настаивал бы на том, что Ра должен почитаться за высшего бога всей империи. Малоизвестные божества провинциальных святилищ нашли бы в лице своих жрецов подобных же поборников своего верховенства, ибо теперь они были отождествлены с Ра и заявляли притязания на его преимущества. Но исторически имел всего больше прав, без сомнения, Ра. Амону никогда не удавалось его свергнуть. Вступление официальных документов, как и в древности, содержит воззвание к Ра-Гарахути, и этот же бог управляет миром в народных сказках эпохи. Но ни одно древнее божество Египта не было провозглашено богом империи, хотя фактически жречество Гелиополя и добилось желаемой чести для своего почитаемого бога солнца Ра. Уже при Аменхотепе III древнее наименование видимого солнца — «Атон» — стало употребляться для обозначения солнечного бога. Так, фараон назвал барку, в которой он плыл вместе с Тии по ее великолепному озеру, «Атон сияет». Отряд царских телохранителей назывался по имени нового бога, и в Гелиополе ему была, вероятно, посвящена молельня. Кроме того, солнечный бог неоднократно обозначался современниками Аменхотепа III как «единый бог».

Конфликт с традиционными тенденциями, в который вовлекли фараона, был настолько сложен сам по себе, что потребовал бы напряжения всех сил любого государственного мужа, даже если бы он не рисковал на новый шаг, имевший следствием опасное столкновение с могущественным жречеством и затрагивавший религиозную традицию, наиболее консервативную силу того времени. Но именно такой опрометчивый шаг и сделал без колебания юный царь. Под именем Атона Аменхотеп IV ввел почитание высшего бога и не сделал при этом никакой попытки установить тождество своего нового божества с древним солнечным богом Ра. Наставляя своего визиря в новой вере, он говорил ему: «Слова Ра перед тобою… моего священного отца, открывшего мне их сущность… Это было познано мною в сердце, разоблачено передо мною…». Таким образом, он приписывает новую веру Ра, как ее источнику, и объявляет себя самого проводником ее откровений. Молодой царь немедленно принял сан верховного жреца нового бога, с тем же титулом «Великого Ясновидца», который носил и верховный жрец Ра в Гелиополе. Но как бы ни представлялось очевидным гелиопольское происхождение новой государственной религии, последняя не являлась простым солнцепочитанием: имя «Атон» употреблялось вместо древнего слова «бог» (нутер), и новый бог ясно отличался от материального солнца. К древнему имени бога солнца была присоединена пояснительная фраза: «согласно его имени — жар, пребывающий в солнце (Атоне)», и его же называли «владыкой солнца (Атона)». Следовательно, царь обожествил жар, который он находил во всех проявлениях жизни. Этот жар играет в новой вере столь же важную роль, как и в ранних космогониях греков. Поэтому, как можно было ожидать, бог представляется действующим всюду посредством своих лучей, и его символом служит диск, посылающий на землю с неба множество расходящихся лучей, оканчивающихся руками, из которых каждая держит знак жизни. Царю, несомненно, оставались абсолютно неведомы физико-химические аспекты его теории, также как и ранним грекам, оперировавшим с подобным же понятием; тем не менее основная мысль поразительно верна и, как мы увидим, на редкость плодотворна. Внешний символ нового бога стал в резкое противоречие с традицией, но он был доступен пониманию многих народов, составлявших империю, него мог уразуметь при первом же взгляде всякий вдумчивый чужеземец, чего нельзя сказать о других традиционных символах египетской религии.

Новое божество, так же как и древние боги, над которыми впоследствии он должен был возвыситься, не могло обходиться без храма. В начале своего царствования Аменхотеп IV послал экспедицию в место добывания песчаника в Сильсиле, чтобы достать необходимый камень, и главным вельможам двора был поручен надзор за работами. Свой храм Аменхотеп расположил в саду Амона, разбитом его отцом между Луксорским и Карнакским храмами. Это было огромное и величественное здание, украшенное многоцветными рельефами. Фивы получили название «Града Сияния Атона», а площадь храма — «Сияния Атона Великого»; само же святилище именовалось «Гем-Атон» — термин, для нас непонятный. Хотя другие боги не изгонялись, как и в прежние времена, тем не менее жрецы Амона неизбежно должны были смотреть с возраставшей завистью на блестящее возвышение чуждого им бога, искусственного создания, о котором они ничего не знали, если не считать того, что многое из числа тех богатств, которые первоначально целиком шли на обогащение святилища Амона, теперь расточалось на самозванца. Один из верховных жрецов Амона при Аменхотепе III был в то же время главным казначеем царства, а другой, Птамос, был великим визирем. То же самое имело место и в царствование Хатшепсут, когда Хапусенеб был в одно и то же время визирем и верховным жрецом Амона. Не считая этих полномочий, верховный жрец Амона был еще и главой жреческой организации, охватившей всю страну.

Тот факт, что верховный жрец Амона обладал такой огромной политической силой, мог усугубить желание юного царя освободиться от жреческой опеки, перешедшей на него по наследству. Его отец, по-видимому, делал некоторые попытки отстранить жреческую руку, столь тяжело легшую на скипетр, ибо он назначил в преемники Птамосу визиря, не бывшего в тоже время верховным жрецом Амона. Новый визирь Рамос польстился на подарки юного царя, и двор рабски следовал его примеру, надзирая, как мы видели, за ломкой камня для нового храма. Жрецы Амона тем не менее составляли в то время богатую и могущественную корпорацию. Они возвели на престол Тутмоса III, и если бы представилась возможность, разумеется, не преминули бы посадить свое го ставленника на место юного мечтателя, занимавшего в это время престол. Но Аменхотеп IV происходил из линии правителей, слишком мощных и славных, чтобы его могло сместить даже самое могущественное жречество в стране; кроме того, он лично обладал безграничной силой характера, и его поддерживали в его оппозиции Амону древнейшие жреческие корпорации в Мемфисе и Гелиополе, давно завидовавшие узурпатору, неизвестному фиванскому богу, о котором на севере ничего не было слышно вплоть до начала Среднего царства.

В результате произошел конфликт, окончившийся весьма плачевно и имевший самые бедственные последствия для жречества Амона. Фивы стали в оппозицию к юному царю, и вскоре после того, как он окончил постройку нового храма, он решил принять крутые меры. Он хотел порвать со жреческими корпорациями и сделать Атона единым богом не только в своих мыслях, но и фактически; Амон же должен был очутиться в положении нисколько не лучшем, чем все остальные почитавшиеся в это время боги его отцов. Не «Сумерки богов» рисовались взору царя, а полное их уничтожение. Поскольку дело касалось их внешнего и вещественного проявления и обстановки, задача не представлялась сложной и была выполнена без промедления. Жречество, включая и корпорацию Амона, лишилось своих владений, официальное служение различным богам прекратилось по всей стране, и их имена были стерты всюду на памятниках, где только их могли найти. Преследование Амона было особенно ожесточенным. Не было пощажено при этом и фиванское кладбище: ненавистное имя Амона было стерто в гробницах предков всюду, где его находили вырезанным на камне. Той же участи подверглись бесконечные ряды статуй вельмож древних и славных дней империи, расположенные вдоль стен Карнакского храма: имя бога всюду стиралось на них. Даже статуи предков нового фараона, включая и его отца, не встретили к себе лучшего отношения; напротив, так как имя Аменхотепа III заключало Амона, то молодой царь счел себя вынужденным стереть имя своего собственного отца, чтобы имя бога не встречалось больше написанным огромными знаками во всех фиванских храмах. Великолепная плита, поставленная его отцом в своем заупокойном храме и содержавшая список всех больших зданий, возведенных им в честь Амона, была безжалостно обезображена и сделана неудобочитаемой. Даже слову «боги» не позволялось фигурировать ни на одном из древних памятников, и стены фиванских храмов были тщательно осмотрены с целью уничтожения всюду компрометирующего слова. Далее следовало что-либо предпринять относительно имени самого царя, также Аменхотепа («Амон покоится»), которого нельзя было ни произносить, ни воспроизводить на памятниках. Оно также было по необходимости отвергнуто, и вместо него царь принял имя «Эхнатон», что значит «Дух Атона».

В Фивах находилось слишком много древних ассоциаций, чтобы они могли служить подходящей резиденцией для такого радикального реформатора. Когда он смотрел на западную равнину, расстилавшуюся за городом, он видел на ней ряд величественных заупокойных храмов, на целостность которых он посягнул. Теперь они стояли молчаливые и пустынные. Высокие пилоны и обелиски Карнака и Луксора были неприятным напоминанием всего того, что сделали его предки для славы Амона, и неоконченный зал его отца в Луксоре с великолепными колоннами нефа все еще без крыши едва ли мог вызвать приятное воспоминание в душе молодого реформатора. В результате был приведен в исполнение, без сомнения, уже давно задуманный план. Государственный бог Атон должен был иметь свой город в каждой из трех частей империи — в Египте, Азии и Нубии, — и место пребывания бога в Египте должно было стать царской резиденций. Это предприятие требовало для своего осуществления известного времени, по истечении которого три города были, как следует, основаны. Город Атона в Нубии был расположен против современного Дулго у подножия третьих порогов, следовательно, в центре египетской провинции. Он получил название «Гем-Атон» по имени храма Атона в Фивах. В Сирии город Атона неизвестен, но, несомненно, Эхнатон сделал там для Атона не меньше, чем его предки для Амона. В 6-м году своего царствования, вскоре после того как он переменил имя, царь жил в городе Атона в Египте. Он построил его в чудной долине, ограниченной скалами, около 160 миль выше Дельты и приблизительно 800 миль ниже Фив. Скалы отходят в этом месте приблизительно на три мили от реки, образуя полукруг диаметром около пяти миль. В обширной равнине, окруженной с трех сторон скалами, а с четвертой, западной, рекой, Эхнатон основал свою новую резиденцию и священный город Атона. Он назвал его Ахетатон, «Небосклон Атона». В новейшие времена город стал известен под названием Тель-эль-Амарна. Кроме резиденции, также и вся окрестная территория по обеим сторонам реки была объявлена собственностью бога. На скалах по ту и по другую сторону реки были высечены в живом камне четырнадцать больших стел с надписями, определяющими границы священной области вокруг города; из них одна имеет в высоту не менее 26 футов. Из надписей явствует, что священная область имела с севера на юг приблизительно 8 миль в ширину и более 12-17 миль в длину, считая от скалы до скалы. Дарственная клятва царя запечатлена на двух крайних стелах, северной и южной, в таких словах: "Его величество воздел свою руку к небу, к тому, кто создал его, к Атону, говоря: «Вот моя клятва навеки, и вот мое свидетельство навеки — этот пограничный камень (стела)… Я построил Ахетатон как обиталище для моего отца… Я обозначил границы Ахетатона на юг от него, на север, на запад и на восток. Не переступлю я южную границу Ахетатона, по направлению к югу, и не переступлю я северную границу Ахетатона, по направленно к северу… Он сам сотворил свой рубеж, он поставил себе алтарь посередине (священной области), на котором я приношу ему жертвы». Утверждение, что он никогда не переступит через границу области, будь то северную или южную, восточную или западную, есть ли то простая юридическая формула, посредством которой собственник земли признает, что у него нет прав на территорию за ее пределами, или же царь выполнил буквально эту клятву и остался до самой смерти в Ахетатоне, — решить этого мы не можем. Но фраза не найдена ни на одном другом известном нам пограничном камне. Область, определенная таким образом в своих границах, была затем законным образом передана в собственность Атону по декрету самого царя, гласившему так: «Что же касается площади определенной… пограничными камнями от восточной горы до западной горы, напротив Ахетатона, то она принадлежит моему отцу Атону, одаренному жизнью на веки веков: будь то горы или скалы, или болота… или нагорья, или поля, или воды, или города, или берега, или люди, или скот, или деревья, или что-либо другое, сотворенное моим отцом Атоном… Я сделал это для Атона, моего отца, на веки веков». А на другой стеле он говорит, что все это должно принадлежать, как жертва, на веки веков храму Атона в Ахетатоне. Кроме священной области, богу были еще пожертвованы доходы с других земель в Египте и Нубии и также, вероятно, в Сирии. Основанный таким образом город, должен был стать подлинной столицей империи, ибо царь заявляет сам: «Все страны будут приходить сюда, ибо великолепное обиталище Ахетатон будет другим обиталищем (столицей), и я стану принимать их здесь, живи они на севере или на юге, на западе или на востоке». Царский архитектор Бек был послан к первым порогам за камнем для нового храма или, вернее, храмов, ибо не менее трех святилищ было построено в новом городе: один для царицы-матери Тии и другой для принцессы Бекетатон («Служанки Атона»), не считая главного (государственного) храма самого царя. Вокруг храмов находились дворец царя и палаты его вельмож, из которых один описывает город в таких словах: «Ахетатон, отменно привлекательный, владыка приятных церемоний, богатый владениями, с даяниями Ра в средоточии своем. При виде его красот бывает ликование. Он привлекателен и красив, когда видишь его, он кажется небесным лучом. Его нельзя измерить. Когда Атон восходит над ним, он наполняет его своими лучами и обнимает (ими) возлюбленное чадо, сына вечности, который произошел от Атона, и предлагает землю ему, посадившему его на свой престол, и отдает землю в собственность ему, сотворившему его». В день, когда храм был закончен и мог принять первую причитавшуюся ему часть доходов, царь проследовал к нему на колеснице в сопровождении своих четырех дочерей и богатой свиты. Их встретили в храме криками: «Добро пожаловать». Высокий алтарь на дворе храма покрылся богатыми жертвоприношениями, и кладовые вокруг двора были набиты доверху доходами, внесенными натурой. Царь лично принимал участие в церемониях, в то время как царица «с систрами в обеих прекрасных руках сладкозвучно призывала Атона отдохнуть от трудов». Но Эхнатон не исполнял больше сам обязанностей верховного жреца; они были поручены им одному из фаворитов Мерира («Возлюбленному Ра»), который явился для этого однажды со своими друзьями к балкону дворца, на котором торжественно появились царь и царица. При этом царь формально возвел его в высокий сан, говоря: "Вот я тебя назначил вместо себя Великим Ясновидцем (верховным жрецом) Атона в храме Атона в Ахетатоне… Я передаю тебе должность со словами: «Ты будешь вкушать от яств фараона, твоего владыки, в доме Атона». Мерира выказал такую верность при управлении храмом, что царь всенародно наградил его «золотом» — обычным отличием, дававшимся ревностным слугам фараона. У двери одного из храмовых зданий царь, царица и две их дочери вручили счастливому Мерира награду за верность, и царь сказал свите: «Повесьте золото ему на шею, спереди и сзади, и золото ему на ноги за то, что он внимал поучениям фараона относительно каждого речения в этих великолепных чертогах, произносимых фараоном в святилище, в храме Атона в Ахетатоне». Отсюда явствует, что Мерира внимательно слушал поучения фараона, касавшиеся храмового ритуала, или, как он говорит, «каждого речения в этих великолепных чертогах».

Становится все более и более очевидным, что все, что задумывалось и совершалось в новом городе и что касалось распространения религии Атона, непосредственно исходило от царя и несло на себе печать его индивидуальности. Царь, стерший без колебания на памятниках имя собственного отца с целью уничтожить Амона, великого противника его реформационного движения, был не из тех, кто останавливается на полпути, и окружавшие его люди, по-видимому, невольно подчинялись его непреоборимой воле.

Эхнатон, достаточно понимавший древнюю политику фараонов, знал, что ему следует удерживать свою партию путем вещественных наград, и главные сторонники движения, вроде Мерира, пользовались обильными щедротами от рук его. Так, один из жрецов Атона, в то же время заведовавший царской лошадью по имени Эйе, которому посчастливилось жениться на царской кормилице, повествует: «Он удваивает свои ко мне милости золотом и серебром», или еще, обращаясь к царю: «Как благоденствует тот, кто внимает твоему поучению жизни! Он удовлетворен тем, что постоянно видит тебя!» Начальник войск Май, пользовавшийся подобными же милостями, хвастается ими следующим образом: «Он умножил свои ко мне милости, как песок. Я глава чиновников над всем народом, мой владыка возвысил меня, ибо я следовал его поучениям, и я внимаю постоянно его словам. Мои глаза созерцают твою красоту каждый день, о мой владыка, мудрый как Атон, удовлетворенный истиной. Как благоденствует тот, кто внимает твоему поучению жизни!» Хотя и была, несомненно, группа людей, действительно, сочувствовавших идеальным сторонам учения царя, тем не менее из вышеприведенных слов ясно, что большинство привлекалось «хлебом и рыбами».

Действительно, одна только царская милость была приятна им всем без исключения. Царь приказал своим рабочим высечь в восточных скалах могилу для каждого из фаворитов. Древние погребальные обычаи были не все уничтожены Эхнатоном, и человеку по-прежнему нужно было быть погребенным в «вечном доме», обставленном всем необходимым для умершего в потустороннем мире. Но этот вечный дом уже не был более обезображен ликами чудовищных демонов и гротескных монстров, с которыми надлежало встретиться умершему в грядущей жизни; и магические формулы, дававшие возможность обнаружить и победить темные силы загробного мира, наполнявшие прежде фиванские гробницы, были теперь совершенно изгнаны. В смысле уничтожения низкого и отталкивающего обмана, тяготевшего по милости извращенного воображения бессмысленных жрецов над безответным народом, реформа царя оказалась наиболее плодотворной. Гробница стала памятником умершему; стены молельни стали покрываться новыми естественными картинами из жизни обитателей Ахетатона, преимущественно эпизодами служебной карьеры умершего и притом предпочтительно, когда он фигурировал перед царем. Благодаря этому город Ахетатон теперь лучше известен нам на основании своих гробниц, нежели своих руин. Во всех гробницах вельможам доставляет удовольствие повторять, будь то на рельефах или в письменах, о близких отношениях между царем и Атоном. Снова и снова изображают они царя и царицу, стоящих вместе под диском Атона, лучи которого, оканчивающиеся руками, спускаются вниз и окружают царя. Богиня Мут, которая со времени седой Тинисской эпохи появлялась в виде коршуна на всех памятниках, охранительно простирая свои крылья над головой фараона, была изгнана. Вельможи молятся за царя богу, говоря, что «он произошел из твоих лучей», или что «ты сотворил его из своих собственных лучей», и всюду в их молитвах рассеяны многочисленные стереотипные формулы религии Атона, заменившие собою литании древней ортодоксальной религии, которые было теперь неудобно употреблять. Таким путем старались вельможи выказать, насколько они были ревностны в принятии и усвоении нового учения царя. В торжественных случаях, вместо прежних условных фраз, содержащих бесчисленные ссылки на традиционных богов, каждый вельможа, желавший пользоваться расположением царя, был, по-видимому, обязан обнаружить свое знакомство с религией Атона и отношением к нему царя путем обильных цитат соответствующего содержания. Даже сирийские вассалы были настолько умны, что делали грамоты приятными для чтения путем упоминания в них о верховенстве нового бога солнца.

Источником цитат являлся, в действительности, как мы уже говорили не раз, сам царь, и кое-что изучения, откуда они заимствовались и которое столь часто приписывалось ему, сохранилось в вышеупомянутых гробницах. Для богослужения в храме или для собственных молитв царь составил два гимна в честь Атона, которые были оба вырезаны вельможами на стенах молелен их гробниц. Изо всех документов, сохранившихся от эпохи этого единственного в своем роде переворота, гимны Эхнатона являются наиболее интересными; по ним мы можем составить представление о поучениях, над распространением которых так потрудился молодой мыслитель-фараон. Они неизменно озаглавлены: «Славословие Атону царя Эхнатона и царицы Нефер-нефру-Атон». Самый длинный и совершенный из двух гимнов заслуживает известности в современной литературе. Заголовки отдельных строф присоединены переводчиком, который при переложении гимна на современный язык задавался лишь точной передачей смысла. Сто третий псалом Давида обнаруживает замечательное сходство с нашим гимном как по смыслу, так и по выражениям, вследствие чего интересно сопоставить наиболее отвечающие друг другу параллели из обоих памятников:

Великолепие Атона

Твой восход прекрасен на горизонте,
О живой Атон, зачинатель жизни!
Когда ты поднимаешься на восточном горизонте,
Ты наполняешь каждую страну своею красотою.
Ибо ты прекрасен, велик, блестящ, высоко над землею
Твои лучи объемлют все страны, которые ты сотворил,
Ты Ра, и ты полонил их все;
Ты связываешь их своей любовью.
Хотя ты и далеко, но твои лучи на земле;
Хотя ты и высоко, но следы ног твоих — день.

Ночь

Когда ты заходишь на западном горизонте неба.
Мир во тьме, подобно мертвецу.
Они спят в своих жилищах,
Их головы закутаны,
Их ноздри замкнуты, и один не видит другого.
Украдены все вещи, которые у них под головой,
И не знают они этого.
Львы выходят из своих берлог,
Змеи жалят.
Царствует тьма (?),
Мир в безмолвии.
Тот, кто создал их, почил за горизонтом.
Ты простираешь тьму и бывает ночь:
Во время нее бродят все лесные звери;
Львы рыкают о добыче
И просят у Бога пищу себе.
(Псал. CIII, ст. 20-21).

День и человек

Светла земля,
Когда ты поднимаешься на горизонте,
Когда ты сияешь днем, как Атон.
Тьма изгнана,
Когда ты посылаешь свои лучи;
Обе Страны (Египет) справляют ежедневно праздник,
Бодрствуя и стоя на ногах.
Ибо ты поднял их.
Омыв члены, они надевают одежды,
Их руки воздеты, поклоняясь твоему восходу.
Затем во всем мире они делают работу.
Восходит солнце,
(И) они собираются и ложатся в свои логовища;
Выходит человек на дело свое
И на работу свою до вечера.
(Стихи 22-23).

День, животные и растения

Скот наслаждается на пастбище.
Деревья и травы цветут,
Птицы порхают в болотах
С поднятыми крыльями, в знак поклонения тебе.
Овцы прыгают на своих ногах,
Крылатые твари летают:
Они живут, когда ты осветил их.

День и воды

Барки плывут вверх и вниз по течению.
Пути открыты, когда ты взошел.
Рыба в реке прыгает перед тобой,
И твои лучи посреди великого моря.
Это — море великое и пространное:
Там пресмыкающиеся, которым нет числа,
Животные малые и большие;
Там плавают корабли,
Там этот левиафан, которого
Ты сотворил играть в нем.
(Стихи 25-26).

Сотворение человека

Ты производишь человеческий зародыш в женщине,
Ты создаешь семя в мужчине.
Ты даешь жизнь сыну в теле матери.
Ты убаюкиваешь его, чтобы он не плакал.
Кормилица (даже) и в утробе.
Ты сообщаешь дыхание для оживления всякой твари;
Когда она выходит из тела, … в день своего рождения,
Ты открываешь ей рот для речи.
Ты удовлетворяешь ее нужды.

Сотворение животных

Когда цыпленок пищит в яичной скорлупе.
Ты сообщаешь ему дыхание в ней, чтобы сохранить его живым.
Когда ты довершишь его
Так, чтобы он мог пробить яйцо.
Он вылупляется из яйца,
Чтобы пищать изо всех сил;
Он бегает на своих двух лапках,
После того, как он выйдет оттуда.

Все творение

Как разнообразны все твои произведения!
Они скрыты от нас,
О ты, единый бог, силами его никто не владеет.
Ты сотворил землю по своему желанию,
Когда ты был один:
Люди, всякий скот, крупный и мелкий,
Все, что на земле,
Что шагает на своих ногах;
Все, что в вышине,
Что летает на своих крыльях;
Страны Сирии и Нубию,
Землю Египетскую.
Ты ставишь всякого человека на его место;
Ты удовлетворяешь его нужды.
У каждого своя собственность,
И дни его исчислены.
Их (людей) речь различествует по наречиям,
А также их внешний вид и их окраска,
Ибо ты, разделитель, разделил народы.
Как многочисленны дела Твои, Господи!
Все соделал Ты премудро;
Земля полна произведений Твоих.
(Стих 24).

Орошение земли

Ты сотворил Нил в Исподнем мире,
Ты явил его по своему желанию, чтобы сохранить народ живым.
О владыка всех, охваченных слабостью,
О владыка каждого дома, поднимающийся ради него,
О солнце дня, ужас всякой дальней страны.
Ты сотворил (также) их (людей) жизнь.
Ты явил Нил на небе,
Чтобы он мог падать для них,
Образуя потоки на горах, подобно великому морю,
И орошая их поля между городами.
Как чудны твои замыслы, о владыка вечности!
Нил на небесах — для чужестранцев
И для скота каждой страны, шагающего на ногах;
Но Нил исходит из Исподнего мира для Египта.
Так, твои лучи питают каждый сад;
Когда ты поднимаешься, он живет и растет.
благодаря тебе.

Времена года

Ты творишь времена года, чтобы произвести все свои создания:
Зиму, приносящую им свежесть,
(А также) и (летний) жар.
Ты сотворил отдаленное небо, чтобы подниматься на нем,
С целью видеть все, что ты сделал.
Когда ты был один,
Поднимаясь в своем облике, как живой Атон,
Всходя, освещая далеко кругом и возвращаясь назад.

Красота, проистекающая из света

Ты создаешь красоту формы через себя одного.
Селения, города и деревни,
На дороге или на реке -
Все глаза видят тебя над ними,
Ибо ты Атон дневной над землею.

Отношение к царю

Ты в моем сердце,
Нет никого иного, кто знал бы тебя,
Исключая твоего сына Эхнатона.
Ты посвятил его в свои замыслы
И в свое могущество.
Мир в твоей руке
Таким, как ты создал их (людей).
Когда ты всходишь, они живут;
Когда ты заходишь, они умирают
Ибо ты длительность, превыше своих членов;
Тобою живы люди,
И их глаза смотрят на твою красоту.
Пока ты не зайдешь.
Всякий труд откладывается прочь,
Когда ты зайдешь на западе;
Когда ты поднимаешься, их заставляют произрастать… для царя.
С тех пор, как ты утвердил землю,
Ты воздвиг их для своего сына,
Происшедшего от твоих чресл.
Царя, живущего по истине,
Владыки Обеих Стран, Нефер-хепру-Ра, Уан-Ра,
Сына Ра, живущего по истине, владыки венцов,
Эхнатона, чья жизнь продолжительна;
И для великой царской супруги, возлюбленной им,
Госпожи Обеих Стран, Нефер-нефру-Атон, Нефертити,
Живущей и процветающей вовеки веков.

В этом гимне универсализм империи находит свое полное выражение, царственный певец переводит свой взор от отдаленных порогов нубийского Нила до крайних стран Сирии. Подобные идеи мы не привыкли приписывать людям, жившим около четырнадцати столетий до н. э. Новый дух повеял над омертвелым традиционализмом Египта. Читая впервые эти строки, невольно проникаешься удивлением перед молодым царем, в чьей душе возникли в подобный век такие мысли. Он постиг идею мирового владыки, как творца природы, в которой царь видел обнаружение благих замыслов творца в отношении ко всем своим творениям, даже самым ничтожным; птицы, порхавшие в светло-зеленых нильских болотах, казалось ему, поднимали крылья в знак поклонения перед своим создателем; и даже рыба в реке прыгала, славословя бога. Его голос заставляет распускаться цветы, питает цыпленка и вызывает мощный разлив Нила. Молодой царь называл Атона «отцом и матерью всего сотворенного им», и доброта этого Отца всего сущего, которую он до некоторой степени сумел прозреть, заставляет нас вспомнить о Том. Кто призывал взглянуть на полевые лилии. Вселенский промысел Бога, по мнению Эхнатона, выражался в его отеческой заботе, равной для всех, независимо от расы или национальности. Царь указывал гордым и самодовлеющим египтянам на всеобъемлющую доброту Отца всего человечества и, перечисляя страны, даже поместил Сирию и Нубию впереди Египта. Эта сторона ума Эхнатона в особенности замечательна. Он первый пророк в истории. В то время как обычно государственный бог был для фараонов торжествующим покорителем, сокрушающим народы и влекущим их, обремененных данью, впереди колесниц фараона, Эхнатон увидел в нем благого Отца всех людей. Впервые в истории испытующий взор проник в великую вселенскую истину. С другой стороны, движение в целом было возвращением к природе, как следствие свободного признания проявленных в ней красоты и блага, соединенного с сознанием разлитой в ней всюду тайны. Мистический элемент, присущий такой религии, ясно выражен в следующих строках гимна:

Как разнообразны все твои произведения!
Они скрыты от нас,
О ты, единый Бог, силами которого никто не владеет.

Хотя Эхнатон тем самым ясно признавал могущество, а также в необычайной степени и благость Бога, тем не менее он не приписывал своему божеству более высоких духовных и этических качеств, чем те, которые уже раньше приписывались Амону. Царь не возвысился заметным образом от идеи благости бога к идее справедливости и требования им этой последней от людей. Тем не менее в его «учении», поскольку оно частично сохранилось в гимнах и надписях в гробницах вельмож, имеются постоянные настойчивые указания на «правду», которых мы не находим ни до, ни после. Царь постоянно присоединяет к своему имени фразу «живущий по правде»; и что эти слова не являлись пустым звуком, видно из его обихода. Для него это означало простое, лишенное условности принятие повседневной жизни. В его представлении все было истинно и находило свое оправдание в самом факте своего существования. Поэтому его семейная жизнь не была скрыта от глаз народа. Он черпал в своих детях величайшую радость и появлялся с ними и с их матерью-царицей при всех возможных случаях, как если бы он был самым простым писцом храма Атона. Он изображался на памятниках среди простых интимных радостей семейной жизни, и всякий раз, как он появлялся для принесения жертвы в храме, рядом с ним неизменно находились царица и его дочери от нее. Все естественное было для него истинным, и он никогда не уклонялся оттого, чтобы засвидетельствовать это на деле, как ни радикально приходилось ему при этом сталкиваться с традицией.

Такой принцип должен был неизбежно повлиять на искусство эпохи, к которому царь был исполнен живейшего интереса. Его главный скульптор Бек присоединил к своему титулу слова «которого учил сам царь». Эхнатон внушал придворным художникам, что резец и кисть должны запечатлевать действительно виденное. Следствием этого был простой и прекрасный реализм, более остро воспринимавший, чем какое бы то ни было искусство до того. Художники схватывали мгновенные положения животных: бегущей собаки, летящей дичи, дикого быка, несущегося в болотах; ибо все это было причастие к той «правде», по которой жил Эхнатон. Особа царя не была изъята из канона нового искусства. Памятники эпохи запечатлели то, на что они никогда не дерзали раньше, — фараона, не застывшего в условной позе, требовавшейся традицией придворного этикета. Лепка человеческой фигуры в то время была настолько пластичной, что при первом взгляде можно подумать, что это произведение греческого искусства. Также впервые стали тогда понимать сложные композиции скульптурных групп. Недавно открытые фрагменты свидетельствуют о том, что на дворцовом дворе в Ахетатоне стояла группа из камня, изображавшая царя, несущегося на колеснице за раненым львом. Это была, поистине, новая страница в искусстве, ныне, к сожалению, потерянная. В известном отношении она остается для нас все еще темной, странная трактовка нижних конечностей художниками Эхнатона есть все еще не решенная проблема, и она не разъясняется всецело из одного лишь предположения фактической ненормальности в строении тела самого царя. Это один из тех нездоровых симптомов, которые обнаруживаются также и в политике. К этой последней должны мы теперь обратиться, если желаем узнать, насколько губителен для материальных интересов государства был насильственный разрыв с традицией.



PD-icon.svg Это произведение находится в общественном достоянии в России.
Произведение было опубликовано (или обнародовано) до 7 ноября 1917 года (по новому стилю) на территории Российской империи (Российской республики), за исключением территорий Великого княжества Финляндского и Царства Польского, и не было опубликовано на территории Советской России или других государств в течение 30 дней после даты первого опубликования.

Несмотря на историческую преемственность, юридически Российская Федерация (РСФСР, Советская Россия) не является полным правопреемником Российской империи. См. письмо МВД России от 6.04.2006 № 3/5862, письмо Аппарата Совета Федерации от 10.01.2007.

Это произведение находится также в общественном достоянии в США, поскольку оно было опубликовано до 1 января 1925 года.

Flag of Russia.svg