История упадка и разрушения Римской империи (Гиббон; Неведомский)/Глава LIII

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История упадка и разрушения Римской империи — Часть VI. Глава LIII
автор Эдвард Гиббон, пер. Василий Николаевич Неведомский
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. — Опубл.: 1776—1788, перевод: 1883—1886. Источник: Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи: издание Джоржа Белля 1877 года / [соч.] Эдуарда Гиббона; с примечаниями Гизо, Венка, Шрейтера, Гуго и др.; перевел с английскаго В. Н. Неведомский. - Москва: издание К. Т. Солдатенкова: Тип. В. Ф. Рихтер, 1883-1886. - 23 см. Ч. 6. - 1885. - [2], XII, 613 с.; dlib.rsl.ru


Глава LIII[править]

Положение восточной империи в десятом столетии. - Объем и разделение. - Богатство и государственные доходы. - Константинопольский дворец. - Титулы и должности. - Гордость и могущество императоров. - Тактика греков, арабов и франков. - Латинский язык предан забвению. - Ученые занятия греков и их уединенность. 733-988 г.н.э.

Луч исторического света как будто начинает просвечивать сквозь мрак десятого столетия. Мы с любопытством и с уважением раскрываем сочинения Константина Порфирородного, которые он писал в зрелых летах в поучение своему сыну и которые обещают познакомить нас с положением восточной империи и в мирное, и в военное время, и в ее внутренней организации и в ее внешних сношениях. В первом из этих сочинений он подробно описывает пышные обряды, которые совершались в константинопольской церкви и в константинопольском дворце по церемониалу, установленному частию им самим, частию его предместниками. Во втором он старается изложить точный обзор как европейских, так и азиатских провинций, или фем, как их тогда называли. Система римской тактики, дисциплина и организация римских армий и военные операции на суше и на море описаны в третьем из этих поучительных сборников, составителем которого был или сам Константин, или его отец Лев. В четвертом сочинении, содержанием которого служит администрация империи, автор знакомит нас с тайнами византийской политики как в дружелюбных, так и в неприязненных отношениях к другим народам. Литературные труды этой эпохи и системы, которых придерживались в ту пору на практике во всех, что касалось законодательства, земледелия и изложения исторических сведений, по-видимому, имели целию благосостояние подданных и делали честь монархам Македонской династии. Шестьдесят томов Василик, составляющих кодекс и пандекты гражданской юриспруденции, были написаны при трех представителях этой счастливой династии. Искусство возделывать землю занимало досуг и упражняло перо самых лучших и самых мудрых древних писателей, а их указания по этому предмету Константин собрал в двадцати книгах Геопоник. Исторические примеры пороков и добродетелей были, по его поручению, систематически изложены в пятидесяти трех книгах, и каждый гражданин мог применять к своим современникам или к самому себе поучения или предостережения прошлых времен. Повелитель Востока снизошел с величественной роли законодателя на более скромную роль наставника и писателя, и если его преемники и его подданные не ценили его отеческой заботливости, это не мешает нам воспользоваться оставленным им долговечным наследством.

Правда, более близкое знакомство с этим подарком уменьшает и его цену, и признательность потомства; несмотря на обладание этими царскими сокровищами, мы все-таки жалуемся на нашу бедность и на наше невежество, а слава тех, кто их создал, меркнет от равнодушия или пренебрежения. Василики оказываются не чем иным, как отрывочными извлечениями из законов Юстиниана, как их неполным и искаженным переводом на греческий язык; но над здравым смыслом древних юристов там часто берет верх влияние ханжества, а безусловное запрещение развода, внебрачного сожития и ссуды денег за проценты вредят свободе торговли и счастию домашней жизни. В исторической компиляции подданные Константина могли восхищаться неподражаемыми добродетелями греков и римлян; они могли оттуда узнать, какой высоты достигали в былые времена энергия и благородство человеческого характера. Но на них должно было производить противоположное впечатление новое издание жизнеописаний святых, которое было возложено на великого логофета, или канцлера империи, а баснословные и цветистые легенды Симеона Метафраста еще обогатили этот мрачный запас суеверия. Вся совокупность заслуг и чудес, упоминаемых в списке святых, имеет в глазах здравомыслящего человека менее цены, чем труд одного землепашца, умножающего дары Создателя и доставляющего пропитание своим ближним. Впрочем, коронованные авторы Геопоник прилагали еще более усердия к изложению правил того разрушительного искусства, которое преподавалось со времен Ксенофонта, как исключительное достояние героев и царей. Но Тактика Льва и Константина отзывается духом того времени, в которое она была написана. В ней нет никаких признаков самобытного дарования, так как в ней безотчетно переписаны те правила и принципы, основательность которых подтверждена победами. В ней нет ни стиля, ни метода, так как в ней бессознательно перемешаны самые отдаленные по времени и самые несходные учреждения — фаланга спартанская с фалангой македонской, легионы Катона с легионами Траяна и легионы Августа с легионами Феодосия. Даже польза илипо меньшей мере, важность этих основных правил военного искусства может быть подвергнута сомнению; их общая теория основана на законах разума, но достоинство этой теории, точно так же, как и ее трудность, заключаются в ее практическом применении. Дисциплина солдат развивается не столько от теоретического изучения ее правил, сколько от упражнения; дарования военачальника составляют принадлежность тех одаренных хладнокровием и вместе с тем быстрою сообразительностью людей, которым от природы предназначено решать судьбы армий и народов: первое из этих достоинств зависит от темперамента, а второе от быстроты взгляда, и те сражения, которые были выиграны по правилам тактики, так же редки, как эпические поэмы, написанные благодаря знанию требований критики. Книга, в которой идет речь об обрядах, представляет утомительное, хотя и неполное описание той достойной презрения пышности, которою заразились и церковь, и государство с тех пор, как первая стала утрачивать свою нравственную чистоту, а второе — свое могущество. Обзор фем, или провинций, мог бы доставить нам те достоверные и полезные сведения, которые могут быть добыты только правительственною властию, а не сообщать нам сохранившиеся в предании вымыслы об основании городов и злые эпиграммы на порочность их обитателей. Такими сведениями был бы рад воспользоваться историк; но его молчание на этот счет не может быть поставлено ему в упрек, так как ни Лев Философ, ни его сын Константин ничего не говорят о самых интересных предметах — о населенности столицы и провинций, о размере налогов и государственных доходов, о числе подданных и иностранцев, служивших под императорским знаменем. В трактате о публичной администрации мы находим такие же недостатки; но он отличается одним особым достоинством: если то, что там говорится о древности наций, недостоверно или баснословно, зато география и нравы варварского мира обрисованы с замечательной точностью. Между этими нациями одни франки имели случай, в свою очередь, осмотреть и описать метрополию Востока. Посол Оттона Великого, епископ Кремонский обрисовал положение, в котором находился Константинополь в половине десятого столетия: его слог блестящ, его рассказ полон жизни, его замечания остроумны, и даже предрассудки и страсти Лиутпранда носят на себе оригинальный отпечаток свободы и гения. При помощи этих скудных материалов частию местного, частию иноземного происхождения я опишу внешний вид и внутреннее положение Византийской империи — провинции и богатства греков, их гражданское управление и военные силы, их характер и литературу в шестисотлетний период времени, от царствования Ираклия до успешного нашествия франков, или латинов.

После окончательного разделения империи между сыновьями Феодосия толпы скифских и германских варваров наводнили провинции и уничтожили владычество Древнего Рима. Слабость Константинополя прикрывалась обширностью его владений; его пределы еще были не нарушены или по меньшей мере еще были в целости, а владения Юстиниана были расширены блестящим приобретением Африки и Италии. Но обладание этими вновь завоеванными странами было временно и непрочно, а оружие сарацинов отторгнуло от восточной империи почти целую ее половину. Сирия и Египет подпали под власть арабских халифов, а наместники этих халифов, вслед за покорением Африки, завладели той римской провинцией, из которой образовалась в Испании готская монархия. Острова Средиземного моря не были недоступны для их флотов, и как преданные халифу эмиры, так и те из них, которые не подчинялись его верховной власти, оскорбляли величие императорского трона и императорской столицы, выходя из своих пограничных стоянок — из портов острова Крит и из крепостей Киликии. Провинциям, еще остававшимся под властию императоров, была дана новая форма, а юрисдикция президентов, консуля- ров и графов была заменена учреждением фем, или военных губернаторств, которое оставалось в силе при преемниках Ираклия и было описано пером коронованного автора. Происхождение двадцати девяти фем, из которых двенадцать находились в Европе и семнадцать в Азии, покрыто мраком, а этимология их названий или сомнительна, или произвольна; их границы или не были ясно установлены, или были изменчивы; но некоторые из их названий, кажущихся для нашего слуха особенно странными, происходили от характера и атрибутов тех войск, которые содержались на счет этих провинций и должны были охранять их. Тщеславие греческих монархов жадно хваталось за все, что было похоже на завоевание или напоминало об утраченных владениях. На западном берегу Евфрата была создана новая Месопотамия; название Сицилии и ее претор были переведены на узкую полосу земли в Калабрии, а небольшому остатку герцогства Беневентского было дано громкое название лангобардской фемы. Во время упадка арабского владычества преемники Константина могли удовлетворять свою гордость более солидными приобретениями. Победы Никифора, Иоанна Цимисхия и Василия Второго воскресили славу римского имени и расширили сферу его владычества: провинция Киликия, антиохийская метрополия, острова Крит и Кипр снова признали над собою власть Христа и Цезаря; к владениям константинопольского монарха была присоединена одна треть Италии; царство Болгарское было разрушено, и последние монархи из Македонской династии распространили свое владычество от устьев Тигра до окрестностей Рима. В одиннадцатом столетии новые враги и новые невзгоды снова омрачили горизонт: норманнские удальцы захватили остальную часть итальянских владений, и почти все азиатские ветви были отсечены от римского пня турецкими завоевателями. После этих утрат императоры из дома Комнинов все еще владычествовали от берегов Дуная до Пелопоннеса и от Белграда до Никеи, Трапезунда и извилистого течения Меандра. Их скипетру подчинялись обширные провинции Фракийская, Македонская и Греческая; вместе с Кипром, Родосом и Критом им принадлежали пятьдесят островов Эгейского, или Святого, моря и остатки их империи еще превосходили своими размерами самые большие из европейских государств.

Те же императоры могли основательно гордиться тем, что между всеми христианскими монархами они обладали самою обширною столицей, самыми крупными государственными доходами и самым цветущим и самым многолюдным государством. Вместе с упадком и разрушением империи стали приходить в упадок и разрушаться западные города, а по развалинам Рима, по глиняному валу деревянным лачугам и узким размерам Парижа и Лондона латинские иноземцы не могли составить себе понятия о положении и размерах Константинополя, о его великолепных дворцах и церквах и об искусствах и роскоши его бесчисленных обитателей. Его сокровища служили приманкой для персов и болгар, для арабов и русских; но его самородное могущество отражало их отважные нападения и обещало отражать в будущем. Провинции были менее счастливы и менее неприступны, и лишь немногие округи и города не пострадали от свирепости каких-нибудь варваров, склонность которых к разрушению усиливалась от сознания, что они не могут прочно утвердиться в завоеванной стране. После Юстиниана восточная империя стала постепенно спускаться с высоты своего прежнего величия; сила, стремившаяся к разрушению, брала верх над силой, стремившейся к улучшениям, а бедствия, причиняемые войнами, усиливались от более постоянного вреда, причиняемого правительственной и церковной тиранией. Пленник, вырвавшийся из рук варваров, нередко лишался своего состояния и подвергался тюремному заключению по распоряжению министров своего государя: суеверие греков расслабляло душевные силы молитвами и изнуряло физические силы постами, а множество монастырей и церковных праздников отнимало у мирских интересов народа множество рук и рабочих дней. Тем не менее подданные Византийской империи были самой предприимчивой и самой трудолюбивой из всех наций; их отечество было наделено от природы всеми выгодами почвы, климата и географического положения, а их терпеливость и миролюбие содействовали поддержанию и восстановлению искусств гораздо более, чем господствовавшие в Европе воинственный дух и феодальная анархия. Провинции, еще входившие в состав империи, населялись и обогащались благодаря бедственному положению тех, которые были безвозвратно утрачены. Сирийские, египетские и африканские католики, желая избавиться от ига халифов, переселялись во владения своего законного государя и в среду своих единоверцев; движимые богатства, которые так легко укрыть от розысков тирании, сопровождали их в этом добровольном изгнании и облегчали его горечь, и Константинополь принял в свои недра торговлю, покинувшую Александрию и Тир. Вожди армянские и скифские, бежавшие от неприятеля или от религиозных гонений, находили там гостеприимство; тех, кто их сопровождал, поощряли строить новые города и возделывать заброшенные земли, и во многих местах, как в Европе, так и в Азии, сохранились названия и нравы этих колоний или по меньшей мере, воспоминания о них. Даже варварские племена, утвердившиеся с оружием в руках на территории империи, стали мало-помалу подчиняться законам церковным и государственным, и в то время, как они жили самостоятельною жизнью, не смешиваясь с греками, их сыновья снабжали империю преданными и послушными солдатами. Если бы мы обладали достаточными материалами для описания двадцати девяти фем византийской монархии, наша любознательность могла бы удовлетвориться описанием одной из них, способным дать понятие об остальных; к счастию, до нас дошли самые подробные сведения о самой интересной из них — о Пелопоннесе, одно имя которого должно возбуждать внимание читателя, знакомого с классической древностью.

Еще в восьмом столетии, в то смутное время, когда верховная власть находилась в руках иконоборцев, Грецию и даже Пелопоннес наводнили отряды славонцев, опередившие царское знамя болгар. На этой плодородной почве семена цивилизации и знания были в старину посеяны иноземцами Кадмом, Данаем и Пелопсом, но все, что уцелело от их хворых и высохших корней, было уничтожено северными варварами. Это нашествие совершенно изменило и страну, и ее жителей: греческая кровь утратила свою чистоту, и самые гордые представители пелопоннесской знати были заклеймены названиями иноземцев и рабов. Благодаря усилиям следующих императоров страна была до некоторой степени очищена от варваров, а те из этих варваров, которым было дозволено остаться, были связаны клятвенным обещанием повиноваться, уплачивать дань и нести военную службу, — обещанием, которое они часто возобновляли и часто нарушали. Вследствие какого-то странного стечения обстоятельств осада Патраса была предпринята пелопоннесскими славонцами вместе с африканскими сарацинами. Когда городские жители были доведены до последней крайности, их мужество оживилось от вымышленного благочестием известия, что к ним идет на помощь коринфский претор. Они сделали смелую и удачную вылазку; иноземцы снова сели на свои суда, мятежники покорились, а успешный исход сражения был приписан призраку или неизвестному воину, сражавшемуся в передовых рядах под видом апостола св. Андрея. Рака, в которой хранились мощи этого апостола, была украшена трофеями одержанной победы, а на побежденную расу была навсегда наложена обязанность нести службу при Патрасской епархиальной церкви и находиться в полной от нее зависимости. Два славонских племени, жившие в окрестностях Гелоса и Лакедемона, нередко нарушали своими восстаниями внутреннее спокойствие полуострова. Они то издевались над бессилием византийского правительства, то сопротивлялись его угнетениям, пока приближение их соотечественников не принудило правительство дать им золотую буллу, которая определила права и обязанности эззеритов и миленгов и установила размер их ежегодной дани в тысячу двести золотых монет. Коронованный географ тщательно отличал от этих иноземцев домашнюю и, по всему вероятию, первобытную расу, которая быть может, вела свое происхождение от злосчастных илотов. Великодушие римлян, и в особенности Августа, освободило приморские города от верховенства Спарты, а продолжительное пользование этой привилегией облагородило жителей этих городов названием элевферов, или вольных лаконцев. Во время Константина Порфирородного они получили название майнотов, под которым они бесчестят свои притязания на свободу, безжалостно грабя все суда, которые терпят крушение у их скалистых берегов. Их территория, бедная зерновым хлебом, но богатая оливками, простиралась до Малейского мыса; они получали своего вождя или князя от византийского претора, а небольшая дань в четыреста золотых монет свидетельствовала скорее об их привилегированном положении, чем об их зависимости. Вольные лаконцы вступили в права римлян и долго придерживались религии греков. Они были окрещены в христианскую веру усердием императора Василия, но алтари Венеры и Нептуна привлекали приношения этих грубых приверженцев в течение пятисот лет после того, как языческие боги были лишены в римском мире покровительства законов. В Пелопоннеской феме еще насчитывали сорок городов, а упадок Спарты, Аргоса и Коринфа можно отнести к десятому столетию, то есть к эпохе одинаково отдаленной и от их древнего величия, и от их теперешнего ничтожества. На владельцев земли или доходов была возложена обязанность нести военную службу или лично, или через заместителей; каждый из зажиточных арендаторов должен был уплачивать по пяти золотых монет, и подушная подать в таком же размере разлагалась на нескольких менее зажиточных жителей. Когда была объявлена война с Италией, жители Пелопоннеса отделались от военной службы тем, что добровольно внесли сто фунтов золота (четыре тысячи фунтов стерлингов) и доставили тысячу всадников, которых снабдили оружием и конской сбруей. Церкви и монастыри также доставили свой контингент; продажа церковных почетных должностей сделалась источником святотатственных доходов, и на бедного епископа Левкадии была возложена обязанность вносить по сто золотых монет.

Но для богатства провинций и для доходов государственной казны служили источником обильные продукты торговой и промышленной предприимчивости, и мы усматриваем некоторые признаки либеральной политики в том законе, который освобождал от всяких личных налогов пелопоннесских моряков и рабочих, занимавшихся выделкой пергамента и пурпура. Под эти названия, как кажется, подходила выделка полотна, шерсти и в особенности шелка: из этих видов промышленной деятельности два первых процветали со времен Гомера, а последний возник, как кажется, еще в царствование Юстиниана. Они были в ходу в Коринфе, Фивах и Аргосе и доставляли пропитание и занятие многочисленным рабочим; в них участвовали и мужчины, и женщины, и дети сообразно с возрастом и физическими силами каждого, и если многие из этих рабочих принадлежали к числу домашних рабов, зато те, которые руководили этими рабочими и пользовались барышами, принадлежали к разряду людей свободных и знатных. Подарки, присланные богатою и щедрою пелопоннесскою матроной ее приемышу, императору Василию, без сомнения, были продуктом греческих мануфактур. Даниэлис подарила ему ковер из тонкой шерсти, на котором были изображены крапины павлиньего хвоста и который был так велик, что им устлали весь пол новой церкви, воздвигнутой во имя Христа, Михаила Архангела и пророка Илии. Сверх того, она подарила ему шестьсот кусков шелковых и полотняных материй, предназначенных для разнообразного употребления и носивших различные названия; шелковые материи были окрашены в тирскую краску и украшены вышивками; полотно было так тонко, что целый его кусок, свернутый в трубку, мог уместиться внутри трости. Один сицилийский историк, описывая произведения греческих мануфактур, определяет их ценность соразмерно с весом и достоинством шелка, с плотностью ткани, с красотою цветов и с изяществом вышивок. Обыкновенные ткани были в одну нить, в две и в три; но выделывались и более прочные и более дорогие ткани в шесть нитей. Между цветами упомянутый писатель хвалит с натянутым красноречием огненный отблеск алой краски и более мягкий отблеск зеленой краски. Вышивки делались или шелком, или золотом; более простые украшения, состоявшие из окружающих материю кайм, представляли искусственное подражание цветам; одеяния, которые изготовлялись для дворца или для алтарей, нередко блестели драгоценными каменьями, а очертания изображенных на них фигур состояли из восточного жемчуга. До двенадцатого столетия Греция была единственная христианская страна, обладавшая теми насекомыми, которых сама природа научила приготовлять материал для этой изящной роскоши, и такими рабочими, которые умели обрабатывать этот материал. Но арабы благодаря своей ловкости и усиленным стараниям похитили эту тайну; и восточные и западные халифы считали за личное для себя унижение необходимость обращаться к неверным за материями для своей мебели и для своей одежды, и два испанских города, Альмерия и Лиссабон, стали славиться выделкой шелковых материй, их употреблением и даже вывозом за границу. Норманны ввели это производство в Сицилии, а тем, что Роджер перенес туда это искусство, он дал своей победе такой отпечаток, какого не имеют однообразные и бесплодные войны всех веков. После разграбления Коринфа, Афин и Фив его наместник увез с собою захваченных в плен ткачей и мастеровых обоего пола; это был трофей, столько же славный для его повелителя, сколько оскорбительный для греческого императора. Король Сицилии понял цену этого подарка и при возвращении пленников удержал лишь тех фивских и коринфских мастеровых обоего пола, которые, по словам византийского историка, работали на своего варварского повелителя точно так, как в старину работали на Дария эретрияне. Для этой трудолюбивой колонии было воздвигнуто рядом с палермским дворцом великолепное здание, а ее искусство распространили ее дети и ученики, так что она была в состоянии удовлетворять постоянно возраставший на Западе спрос. Упадок этой промышленности в Сицилии следует приписать внутренним смутам и соперничеству итальянских городов. В 1314 году из всех итальянских республик одна Лукка пользовалась этой доходной монополией. Внутренний переворот разогнал мастеровых, которые удалились во Флоренцию, в Болонью, Венецию, Милан и даже в страны, лежащие по ту строну Альп, и через тринадцать лет после этого события моденский статут предписывает разведение тутовых деревьев и вводит налог на шелк-сырец. Климат северных стран менее благоприятен для разведения шелковичных червей, но французские и английские фабрики получают свой сырец из Италии и из Китая.

Я принужден еще раз пожалеть о том, что неясные и скудные письменные памятники того времени не дают мне возможности с точностью определить размер налогов, государственных доходов и денежных средств греческой империи. Из всех провинций, как европейских, так и азиатских, реки золота и серебра постоянно текли в императорское казнохранилище. Оттого что некоторые ветви были отсечены от пня, значение Константинополя увеличилось, и принципы деспотизма сузили государство до размеров столицы, столицу до размеров дворца, а весь дворец олицетворили в особе монарха. Еврейский путешественник, объезжавший Восток в двенадцатом столетии, был поражен при виде богатств Византии. «Здесь, — говорит Вениамин Тудельский, — в этой царице городов, ежегодно складываются доходы со всей греческой империи, а высокие башни наполняются драгоценными запасами шелка, пурпура и золота. Константинополь, как рассказывают, ежедневно уплачивает своему государю по двадцати тысяч золотых монет, которые собираются с лавок, трактиров и рынков, с приезжающих в столицу и морем, и сухим путем купцов персидских и египетских, русских и венгерских, итальянских и испанских», без сомнения, очень весок во всем, что касается денег; но так как триста шестьдесят пять дней дали бы ежегодный доход с лишком в семь миллионов фунт, стерлингов, то я полагаю, что следовало бы исключить, по меньшей мере, многочисленные праздники греческого календаря. Сокровища, накопленные Феодорой и Василием Вторым, дают нам блестящее, хотя и не совсем ясное понятие об их доходах и денежных средствах. Перед тем, чтобы удалиться в монастырь, мать Михаила попыталась сдержать или вывести наружу расточительность своего неблагодарного сына, и с этой целью составили откровенный и верный отчет о доставшихся ему по наследству богатствах; эти богатства состояли из ста девяти тысяч фунтов золота и трехсот тысяч фунтов серебра, которые представляли плод и ее собственной бережливости, и бережливости ее покойного супруга. Василий славился столько же своей скупостью, сколько своей храбростью и счастием; он выплачивал своим победоносным армиям жалованье и выдавал им денежные награды, не трогая тех двухсот тысяч фунтов золота (почти восьми миллионов фунтов стерлингов), которые он схоронил в подземных кладовых своего дворца. Политика нашего времени не одобряет ни в теории, ни на практике такого накопления денег, и мы более склонны судить о богатстве народов по тому, в какой мере они пользуются и злоупотребляют государственными займами. Впрочем, старинного принципа до сих пор придерживаются один монарх, который страшен для своих врагов, и одна республика, которая пользуется уважением своих союзников; и этот монарх, и эта республика достигли своих целей: первый — военного могущества, а вторая — внутреннего спокойствия.

Что бы ни тратилось на удовлетворение ежедневных государственных нужд и что бы ни откладывалось на удовлетворение этих нужд в будущем, главным и самым священным долгом считалось покрытие расходов на пышность и на удовольствие императора, а размер этих расходов вполне зависел от его произвола. Образ жизни константинопольских монархов был очень далек от естественной простоты; тем не менее, когда наступала хорошая погода, они, по личному влечению или по установившемуся обыкновению, удалялись от столичной копоти и суматохи и отправлялись подышать чистым воздухом. Они с искренним или с притворным удовольствием присутствовали на деревенских празднествах по случаю сбора винограда; они употребляли свой досуг на занятия охотой и на более спокойные занятия рыбной ловлей, а в летнюю жару укрывались в тени от солнечных лучей и наслаждались освежающей близостью моря. Берега и острова Азии и Европы были усеяны их великолепными виллами; но они наполняли свои сады не теми скромными произведениями искусства, которые как будто стараются укрыться от человеческих глаз и только украсят созданный природою ландшафт, а мраморными сооружениями, выставлявшими напоказ богатство хозяина и искусство архитектора. Путем наследства и конфискаций константинопольские монархи сделались собственниками в столице и в предместиях множества великолепных зданий, из числа которых двенадцать были заняты министрами; но большой дворец, бывший постоянной резиденцией императора, находился в течение одиннадцати столетий на одном и том же месте между ипподромом, Софийским собором и садами, которые спускались множеством террас до берегов Пропонтиды. Это здание было первоначально построено Константином, старавшимся подражать древним римским постройкам или даже превзойти их; постоянные улучшения, которые делались его преемниками, были задуманы с целью соперничать с чудесами древнего мира, и в десятом столетии византийский дворец возбуждал удивление, по меньшей мере между латинами, тем, что бесспорно превосходил все другие дворцы своей прочностью, своими размерами и своим великолепием. Но труды и сокровища стольких веков произвели обширную и беспорядочную груду построек; каждое отдельное здание носило на себе отпечаток своего времени и вкусов своего основателя, а недостаток свободного места мог служить оправданием для тех императоров, которые, быть может не без тайного удовольствия, разрушали постройки своих предшественников. Бережливость императора Феофила давала лишь более широкий простор роскоши и великолепию его домашней жизни. Один из его послов, пользовавшийся его особым расположением и удивлявший даже Аббассидов своим высокомерием и своею щедростью, привез ему модель дворца, только что построенного багдадским халифом на берегу Тигра. Эта модель тотчас сделалась предметом подражания и была превзойдена; рядом с новыми сооружениями Феофила были разведены сады и были построены пять церквей, между которыми одна отличалась своими огромными размерами и своей красотой; над ней возвышались три купола; ее кровлю, сделанную из позолоченной бронзы, поддерживали колонны из итальянского мрамора, а ее стены были обложены мраморами различных цветов. Пятнадцать колонн из фригийского мрамора поддерживали построенный перед входом в церковь полукруглый портик, который имел внешнюю форму греческой сигмы и носил это название; общему характеру здания соответствовала и постройка подземных сводов. Сквер перед сигмой был украшен фонтаном, а края бассейна были обложены серебряными плитами. В начале каждого сезона этот бассейн наполняли вместо воды самыми вкусными фруктами, которые предоставлялись черни для забавы монарха. Он наслаждался этим шумным зрелищем с блестевшего золотом и драгоценными каменьями трона, поставленного на возвышении, к которому вела мраморная лестница. Внизу трона помещались офицеры его гвардии, должностные лица и вожди партий цирка; народ занимал нижние ступени, а находившееся перед троном пространство наполняли группы танцовщиков, певцов и пантомимов. Вокруг сквера возвышались здания судебной палаты и арсенала и различные заведения, предназначавшиеся или для деловых занятий, или для удовольствий; там же находилась и пурпуровая комната, получившая свое название от того, что в ней сама императрица ежегодно раздавала красные и пурпуровые одеяния. Длинный ряд апартаментов был приспособлен к различным временам года и украшен мрамором и порфиром, произведениями живописи и скульптуры, мозаиками и огромным количеством золота, серебра и драгоценных каменьев. На его фантастическое великолепие было потрачено искусство и терпение лучших художников, какие были в то время; но тонкий вкус афинян пренебрег бы этими неизящными и дорогими произведениями, в числе которых находились: золотое дерево, между листьями и ветвями которого укрывалось множество искусственных птиц, подражавших настоящему птичьему пению, и два льва, сделанные из цельного золота в натуральную величину, которые ворочали глазами и рычали, как настоящие львы. Преемники Феофила, принадлежавшие к династиями Василия и Комнина, также старались оставить какие-нибудь памятники своего царствования, и та часть дворца, которая считалась самой роскошной и самой величественной, получила от них почетное название золотого триклиниума. Богатые и знатные греки старались, с приличною скромностью, подражать своему государю, и когда они проезжали верхом по улицам в своих шелковых и украшенных вышивками одеяниях, мальчишки принимали их за царей. Пелопоннесская матрона, покровительство которой подготовило Василия Македонянина к его блестящей будущности, задумала — из сердечной привязанности или из тщеславия посетить своего приемыша в самом центре его величия. Вследствие своих преклонных лет или вследствие привычки ни в чем себя не стеснять Даниэлис не захотела утомлять себя ездой на лошадях или в экипаже, и на всем протяжении в пятьсот миль, отделяющем Патрасе от Константинополя, ее носилки или постель несли на своих плечах десять сильных рабов; а так как они часто сменялись, то для этой службы был назначен отряд из отборных трехсот человек. Василий принял ее в византийском дворце с сыновним уважением и с царскими почестями, и каков бы ни был источник ее богатства, привезенные ею подарки не были недостойны императорского величия. Я уже упоминал о подаренных ею изящных полотняных, шелковых и шерстяных материях, которые были продуктом пелопоннесских мануфактур; но самым приятным из ее подарков были триста красивых юношей, между которыми сто были евнухи, «так как ей не было безвестно, — говорит историк, — что дворцовая атмосфера еще более благоприятна для таких насекомых, чем молочная ферма для летних мушек». Она еще при жизни распределила большую часть своих пелопоннесских поместий и по завещанию назначила своим единственным наследником Васильева сына Льва. После выдачи назначенных по завещанию сумм император присоединил к своим поместьям восемьдесят вилл, или ферм, а три тысячи принадлежавших Даниэлис рабов получили от своего нового господина свободу и были переселены на итальянский берег, где образовали особую колонию. По богатству этой женщины, принадлежавшей к числу подданных императора, мы можем составить себе понятие о богатстве и роскоши самих императоров. Наслаждения, доставляемые богатством частным людям, конечно, вставлены в более узкие рамки; но как бы они ни были велики или ничтожны, ими пользуется более невинно и более безопасно тот, кто тратит на них свое собственное состояние, нежели тот, кто распоряжается общественным достоянием.

При деспотической форме правления, ставящей на один уровень людей и знатного, и низкого происхождения, монарх есть единственный источник почетных отличий и как на службе при дворе, так и в государственной службе, официальное положение каждого зависит от тех титулов и должностей, которые он раздает и отнимает по своему личному произволу. В течение с лишком тысячи лет, протекших со времен Веспасиана до царствования Алексея Комнина, Цезарь был вторым лицом в империи или по меньшей мере, считался вторым по своему рангу, между тем как высший титул Августа более щедро раздавался сыновьям и братьям царствующего монарха. Хитрый Алексей из желания не нарушать обещания, данного своему могущественному соправителю, мужу своей сестры, а уклониться от его исполнения, и из желания наградить своего брата Исаака за преданность, не создавая себе равного, придумал новое звание, более высокое, чем звание Цезаря. Благодаря гибкости греческого языка он соединил в одно слово названия Августа и императора (sebastos и autocrator), и из этого соединения вышел звучный титул Севастократора. Этот Севастократор был поставлен выше Цезаря на верхней ступени трона; его имя произносилось в публичных приветствиях, и он отличался от монарха только головным убором и обувью. Один император мог носить пурпуровые или красные полусапожки и диадему или корону, употребление которой было заимствовано от персидских царей. Это была высокая, в форме пирамиды, шерстяная или шелковая шапка, почти вся усеянная жемчугом и драгоценным каменьями; горизонтальный обод и две золотые дуги образовывали корону; на верхушке, в том месте, где сходились эти дуги, находился шар или крест, а по обеим сторонам висели нитки или завязки из жемчуга. Севастократор и Цезарь носили вместо красных полусапожек зеленые, а на их коронах не было верхней покрышки, и они были менее густо усеяны драгоценными каменьями. Кроме того, фантазия Алексея создала титулы Паниперсеваста и Протосеваста, которые были ниже титула Цезаря, но по своему благозвучию и значению могли быть приятны для греческого слуха. Они означали превосходство и первенство над безыскусственным названием Августа, а этот священный и первоначальный титул римских монархов был унижен до того, что императоры стали раздавать его своим родственникам и придворным. Дочь Алексея восхищается такой удачно придуманной градацией надежд и отличий; но умение выдумывать новые слова доступно для самых ограниченных умов, и высокомерные преемники Алексея могли без большого труда обогащать этот лексикон тщеславия. Своим любимым сыновьям и братьям они давали более надменное название господ, или деспотов, которому были присвоены новые внешние украшения и прерогативы и которое давало право занимать место непосредственно вслед за особой самого императора. Эти пять титулов: 1) Деспот , 2) Севастократор , 3) Цезарь , 4) Пантиперсеваст , 5) Протосеваст обыкновенно раздавались только принцам его крови; они были эманациями его величия; но так как они не налагали никаких постоянных обязанностей, то их существование было бесплодно, а их значение непрочно.

Но во всех монархиях сущность правительственной власти распределяется между министрами, которые заведуют дворцом и финансами, флотом и армией. Только титулы этих министров изменяются, так что графы и префекты, преторы и квесторы с течением времени утратили свое прежнее значение, между тем как их подчиненные достигли высших государственных должностей.

1. В монархии, где все возводится к особе государя, самым важным ведомством считается то, на которое возложена забота о дворцовом церемониале. Куропалату, игравшего столь блестящую роль во времена Юстиниана, заменил протовестиар, обязанности которого первоначально ограничивались надзором за гардеробом. Впоследствии его ведомству были подчинены многочисленные служители, удовлетворявшие требования пышности и роскоши, и он стал присутствовать с серебряным жезлом в руке на публичных и частных аудиенциях.

2. В старинной системе, введенной Константином, названием логофетов, или счетоводов, обозначали сборщиков податей; высшие чиновники по этой части назывались логофетами государственных иму-ществ, почт, армии, личной императорской казны и государственного казначейства, а великого логофета, этого верховного блюстителя законов и хранителя государственных сокровищ, сравнивали с канцлерами латинских империй. Под его надзором находилась вся светская администрация, и в этих трудах ему помогали его подчиненные — городской епарх, или префект, главный секретарь и хранители государственной печати, архивов и красных или пурпуровых чернил, предназначенных для священной подписи одного императора. Сановник, вводивший иностранных послов и служивший для них переводчиком, носил названия великого чиауса и драгомана, которые были турецкого происхождения и до сих пор в употреблении при Оттоманской Порте.

3. Дворцовые служители, несмотря на свое низкое название, мало-помалу возвысились от обязанностей телохранителей до звания генералов; военные фемы восточные и западные, и легионы как европейские, так и азиатские нередко разделялись между несколькими начальниками, пока верховная и безусловная власть над всеми сухопутными силами не была вверена главному служителю . Обязанности протостратора первоначально заключались в том, что он помогал императору садиться на коня; потом он стал заменять главного служителя во время похода, и его заведованию были поручены конюшни, кавалерия, царская охота и соколиный двор. Стратопедарх был лагерным верховным судьей; протоспафарий командовал телохранителями; констабл, великий этериарх и аколит были начальниками франков, варваров и варангов или англичан — тех иноземных наемников, которые в эпоху упадка национального мужества составляли главную силу византийских армий.

4. Морские силы находились под начальством великого герцога ; в его отсутствие они подчинялись великому друнгарию  флота, а этого последнего заменял эмир, или адмирал ; этот титул был сарацинского происхождения, но вошел во все новейшие европейские языки. Из этих должностных лиц и из множества других, перечисление которых было бы бесцельно, состояла гражданская и военная иерархия. На то, чтобы установить их почетное положение и жалованье, их форменную одежду и титулы, их взаимные поклоны и первенство ранга было потрачено более усиленного труда, чем нужно для составления конституции свободного народа, и этот кодекс был доведен почти до совершенства, когда все это химерическое здание, служившее памятником высокомерия и раболепия, было навсегда погребено под развалинами империи.

Самые высокие из тех титулов и самые смиренные из тех поз, с которыми благочестие обращается к Верховному Существу, употреблялись из лести и из страха в обращении к таким существам, у которых такая же натура, как у всякого из нас. Обыкновение поклоняться императорам, падая перед ними, и целуя их ноги, было заимствовано Диоклетианом от персидского раболепия; но оно сохранилось и совершенствовалось до последних времен греческой монархии. Только за исключением воскресных дней, когда оно откладывалось в сторону для соблюдения религиозной пышности, такого унизительного поклонения требовали от всякого, кто допускался в присутствие императора, — и от принцев, носивших диадему и пурпуровую мантию, и от послов, приезжавших в качестве представителей своих независимых монархов, халифов азиатских, египетских или испанских, королей Франции и Италии, и латинских императоров Древнего Рима. Кремонский епископ Лиутпранд вел себя в деловых переговорах с мужеством франка и с достоинством Оттонова представителя. Однако его искренность не дозволила ему умолчать о том унижении, которое он вынес на своей первой аудиенции. Когда он приблизился к трону, сидевшие на золотом дереве птицы начали петь, а это пение сопровождалось рычанием двух золотых львов. Лиутпранд был вынужден, вместе с двумя своими товарищами, преклонить колена и пасть ниц, и он три раза прикоснулся лбом к полу. Затем он встал на ноги, но в этот короткий промежуток времени трон был поднят при помощи особой машины от пола к потолку; император появился в новом и еще более блестящем одеянии, и аудиенция окончилась среди надменного и величественного безмолвия. В своем добросовестном и интересном рассказе кремонский епископ описывает те церемонии византийского двора, которые до сих пор соблюдаются в Оттоманской Порте и которых еще придерживались в прошедшем столетии великие князья Московии или России. После продолжительного переезда частию морем, частию сухим путем из Венеции в Константинополь посол остановился у Золотых Ворот и дожидался там прибытия особых чиновников, которые проводили его до гостеприимного дворца, приготовленного для его приема; но этот дворец оказался тюрьмой, и его недоверчивые сторожа не дозволяли послу вступать ни в какие сношения ни с чужеземцами, ни с туземцами. На своей первой аудиенции он предложил императору подарки от своего государя, состоявшие из рабов, из золотых ваз и из дорогих лат. Произведенная в его присутствии выдача жалованья офицерам и солдатам выставила перед его глазами богатства империи; он был приглашен к императорскому столу, за которым послы различных наций были рассажены соответственно тому уважению или тому презрению, которое они внушали грекам; в знак особой милости император посылал со своего собственного стола кушанья, которых он отведал, а своим фаворитам он раздавал парадные одежды. Каждый день, утром и вечером, его гражданские и военные служители являлись во дворец для исполнения своих обязанностей; их труд вознаграждался взглядом или улыбкой их повелителя, а свою волю он выражал или легким наклонением головы, или каким-нибудь знаком; но в его присутствии безмолвствовало и преклонялось всякое земное величие. Каждый мог его видеть, когда он совершал свои обычные или экстраординарные торжественные шествия по улицам столицы, а так как придуманные политикой обряды находились в связи с обрядами религиозными, то он посещал главные церкви в праздники, установленные греческим календарем. Накануне этих процессий глашатаи объявили во всеобщее сведение об этом милостивом или благочестивом намерении монарха. Улицы чистились и приводились в порядок: мостовую усыпали цветами, в окнах и на балконах выставляли самые дорогие домашние украшения, золотую и серебряную посуду и шелковые занавеси, а строгая дисциплина удерживала чернь от бесчинств и от шумного говора. Шествие открывали военные чины во главе войск; за ними следовала длинная вереница гражданских чиновников и министров; особу императора охраняли его евнухи и дворцовые служители, а при входе в церковь его торжественно встречал патриарх со всем духовенством. Радостные приветствия не выражались грубыми голосами народной толпы и не зависели от ее произвола. Члены партий цирка синей и зеленой размещались группами на самых удобных местах, а когда-то потрясавшая столицу их яростная борьба мало-помалу перешла в соперничество из-за раболепия. И та, и другая сторона, как бы в ответе одна другой, повторяли мелодию, прославлявшую императора; их поэты и музыканты управляли хором, а припевом для каждой мелодии служили пожелания долголетия и победы. Одними и теми же приветствиями оглашались и зала аудиенций, и зала банкета, и церковь, и, как бы в доказательство беспредельности императорской власти, они повторялись на языках латинском, готском, персидском, французском и даже английском теми наемниками, которые были действительными или подставными представителями тех народов. Эту науку придворного этикета и лести Константин Порфирородный изложил в полном напыщенности и пустословия волюме, а тщеславие его преемников могло обогащать этот сборник обширными дополнениями. Однако одна минута спокойного размышления должна бы была навести их на мысль, что одни и те же приветствия раздавались во все царствования, каковы бы ни были личные достоинства императора, а те из них, которые возвысились до престола из положения частных людей, могли бы припомнить, что в ту минуту, когда они сами всех громче и всех усерднее славили своего предшественника, они завидовали его фортуне или замышляли покушение на его жизнь.

Северные монархи, царствовавшие над теми народами, у которых, как говорит Константин, не было ни чести, ни доброго имени, старались породниться с Цезарями или вступлением в брак с одной из принцесс императорской крови, или выдачей своих дочерей за одного из римских принцев. В своих наставлениях сыну престарелый монарх разоблачает тайные правила, придуманные политикой и высокомерием, и указывает самые благовидные мотивы для отказа в таких дерзких и неблагоразумных предложениях. Каждое животное, говорит осторожный император, ищет для себя самку между животными одной с ним породы, а человеческий род разделяется на различные племена вследствие различий языка, религии и нравов. Благоразумное старание сохранить чистоту рода поддерживает гармонию и в общественной жизни и в семейной, а примесь чужой крови порождает беспорядок и раздоры. Так всегда думали и так всегда поступали мудрые римляне; их законодательство воспрещало браки между гражданами и иностранцами; во времена свободы и доблестей сенатор отверг бы с пренебрежением предложение выдать свою дочь за царя; слава Марка Антония была занятна его браком с Египтянкой, а общее порицание принудило императора Тита отослать Беренику, несмотря на то, что ни он, ни она не желали разлучаться. В подкрепление этого вечного запрета делалась ссылка на вымышленную санкцию великого Константина. Послам различных наций, и в особенности тех наций, которые не перешли в христианство, формально давали знать, что такие необычайные брачные союзы запрещены основателем церкви и столицы. Этот неизменный закон был надписан на алтаре св. Софии, и было объявлено, что тот нечестивый монарх, который запятнает императорское достоинство позором, будет отлучен от мирского и церковного общения с римлянами. Если бы какой-нибудь лукавец познакомил послов с византийской историей, они могли бы указать на три достопамятных нарушения этого вымышленного закона — на бракосочетание Льва или, верней, его отца Константина Четвертого, с дочерью хазарского хана, на свадьбу внучки Романа с болгарским принцем и на брачный союз французской или итальянской принцессы Берты с сыном самого Константина Порфирородного, юным Романом. На эти возражения были приготовлены три ответа, разъяснявшие недоразумение и охранявшие обязательную силу закона.

I. Бракосочетание Константина Копронима признавалось за преступление. Этот родившийся в Исаврии еретик, осквернивший купель и объявивший войну святым иконам, действительно взял в жены дочь варвара. Но этим нечестивым брачным союзом он преисполнил меру своих беззаконий и навлек на себя порицания церкви и потомства.

II. На Романа нельзя ссылаться как на законного императора; он был плебей и узурпатор; он не был знаком с законами монархии и не дорожил ее честью. Отец невесты сын Романа Христофор, занимал между принцами третьестепенное место и был в одно и то же время и подданным, и сообщником своего преступного отца. Болгары были искренние и набожные христиане, и от заключения этого неестественного брака зависели безопасность империи и освобождение нескольких тысяч пленников. Тем не менее никакие посторонние соображения не могли освободить от обязанности подчиняться закону Константина; и духовенство, и сенат, и народ порицали поведение Романа, и как при своей жизни, так и после своей смерти он считался виновником публичного позора.

III. Чтоб оправдать супружество своего собственного сына с дочерью короля Италии Гугона, мудрый Порфирородный придумал более благородные мотивы. Великий и святой Константин ценил преданность и мужество франков, а благодаря своему дару предвидения он знал, какое величие ожидает их в будущем. В пользу их одних было сделано исключение из общего запрета: король Франции Гугон происходил в прямой линии от Карла Великого, а его дочь Берта унаследовала прерогативы своего рода и своей нации. Голос правды или злобы с течением времени разоблачил ложь или ошибку императорского двора. Наследственные владения Гугона заключались не в королевстве французском, а лишь в графстве Арелатском; впрочем, никто не отвергал того, что Гугон, пользуясь тогдашними смутами, захватил верховную власть над Провансом и вторгнулся во владения короля Италии. Его отец был частный человек знатного происхождения, а если Берта и происходила по женской линии от Карла Великого, то каждая степень этого родства была запятнана незаконностью рождения или развратом. Бабка Гугона, знаменитая Вальдрада, была скорее наложницей, чем женой второго Лотара, который своим прелюбодейством, своим разводом и своим вторичным браком навлек на себя громы Ватикана. Его мать, прозванная великой Бертой, была замужем сначала за графом Арелатским, а потом за маркизом Тосканским; Франция и Италия были скандализованы ее любовными приключениями, и пока она не достигла шестидесяти лет, ее любовники всякого разряда были усердными служителями ее честолюбия. Король Италии был так же невоздержен, как его мать и бабка, и три любимые наложницы Гугона были украшены классическими именами Венеры, Юноны и Семелы. Дочь Венеры была уступлена византийскому двору по его настоятельным просьбам; ее имя, Берта, было заменено именем Евдокии, и она была выдана замуж или, верней, помолвлена за будущего наследника восточной империи юного Романа. Довершение этого брачного союза с чужестранкой было отложено ввиду нежного возраста обоих супругов, а по прошествии пяти лет и самый союз был расторгнут смертию девственной супруги. Второй женой императора Романа была девушка плебейского, но римского происхождения, а их две дочери, Феофана и Анна, были выданы за двух членов царственных домов. Старшая была выдана в качестве мирного залога за старшего сына Оттона Великого, который искал этого родственного союза с оружием в руках или через своих послов. Мог возникнуть вопрос о том, по какому праву саксонец пользуется привилегиями французской нации; но все колебания смолкли перед славой и благочестием героя, восстановившего западную империю. После смерти своего тестя и своего мужа Феофана управляла Римом, Италией и Германией во время малолетства своего сына, третьего Оттона, и латины ценили добродетели императрицы, которая жертвовала воспоминаниями о своей родине, исполняя лежавшие на ней высокие обязанности. При бракосочетании ее сестры Анны необходимость и страх заглушили все предрассудки и одержали верх над заботой о личном достоинстве членов императорского семейства. Царствовавший на севере язычник русский великий князь Владимир изъявил желание вступить в брак с одной из принцесс императорского дома, а чтоб подкрепить свои притязания, он угрожал войной, обещал обратиться в христианство и предлагал могущественное содействие в борьбе с нарушавшим внутреннее спокойствие империи мятежником. В качестве жертвы за свою религию и за свое отечество греческая принцесса была принуждена покинуть дворец своих предков и царствовать над варварским народом, живя в вечном изгнании на берегах Борисфена, или вблизи от Полярного круга. Впрочем, супружество Анны было счастливо и плодовито; для дочери ее внука Ярослава послужило рекомендацией происхождение от императорского дома, и король Франции Генрих I нашел себе жену на окраинах Европы и христианского мира.

Внутри византийского дворца император был первым рабом того церемониала, которому подчинял своих подданных, и тех строгих правил этикета, которые регулировали каждое слово и каждое телодвижение, держали его внутри дворца в осадном положении и нарушили досуг его сельского уединения. Но жизнь и состояние миллионов людей зависели от его произвола, а самые благородные умы, недоступные для приманок пышности и роскоши, способны увлечься более соблазнительным удовольствием повелевать себе равными. Власти законодательная и исполнительная сосредоточивались в особе монарха, а Лев Философ искоренил последние остатки авторитета сената. Летаргия рабства притупила умы греков: среди самых необузданных взрывов мятежа они никогда не помышляли о свободной конституции, и личный характер монарха считался единственным источником и единственным мерилом их общественного благоденствия. Суеверие скрепляло их оковы; когда патриарх короновал императора в Софийском соборе, они клялись у подножия алтаря в слепом и безусловном повиновении его правительству и его семейству. Он со своей стороны обязывался по мере возможности воздерживаться от смертных казней и от изувечий, собственноручно подписывал свой православный символ веры и обещал подчиняться как постановлениям семи соборов, так и уставам святой церкви. Но свое обещание быть милосердным он высказывал в форме неясной и неопределенной; свою клятву он давал не народу, а невидимому судье, и, за исключением тех случаев, когда на нем лежала неизгладимая виновность в ереси, исполнители воли Небес всегда были готовы отстаивать неотъемлемые права своего государя и извинять его мелкие прегрешения. Греческое духовенство само находилось в полной зависимости от светской власти: мановение тирана создавало епископов, переводило их с одного места на другое, низлагало их или наказывало позорною смертью; как бы они ни были богаты или влиятельны, они никогда не могли основать, подобно латинскому духовенству, независимую республику, и константинопольский патриарх, осуждая светское могущество своего римского собрата, втайне ему завидовал. Однако пользование беспредельною деспотическою властью, к счастью, ограничивается законами природы и необходимости. Повелитель империи исполняет свои священные и трудные обязанности в той мере, в какой одарен мудростью и добродетелями. Если же он порочен и безрассуден, скипетр, который ему не по силам, выпадает из его рук, и всеми движениями коронованного призрака незаметно руководит какой-нибудь министр или фаворит, принявший на себя из личных интересов роль общего притеснителя. Бывают такие роковые минуты, когда самый неограниченный монарх должен опасаться здравого смысла или прихоти нации, состоящей из рабов, а опыт доказал, что всякое расширение верховной власти уменьшает ее безопасность и прочность.

Каковы бы ни были титулы, усвоенные деспотом, и каковы бы ни были присвоенные им права, в конце концов он должен полагаться только на меч для обороны от своих внешних и внутренних врагов. Со времен Карла Великого до Крестовых походов три великие империи или нации — греческая, сарацинская и франкская — владели известным в то время миром (я оставляю в стороне отдаленную китайскую монархию) и боролись из-за обладания им. Степень их военного могущества можно определить путем сравнения их мужества, их искусств и богатств и их покорности верховному вождю, способному употреблять в дело все силы государства. В том, что касается первого из этих условий военного могущества, греки были много ниже своих соперников; но в том, что касается второго и третьего, они превосходили франков и, по меньшей мере, равнялись с сарацинами.

Благодаря своим богатствам греки были в состоянии привлекать к себе на службу более бедные народы и содержать военный флот как для защиты своих берегов, так и для нападения на своих врагов. Выгодная для обеих сторон торговля променивала константинопольское золото на кровь славонцев и тюрок, болгар и русских; мужество этих иноземцев содействовало победам Никифора и Цимисхия, а если какой-нибудь враждебный народ угрожал границам империи, его заставляли отступить для защиты собственной родины и искать мира, искусно направляя на него нападение какого-нибудь более отдаленного от империи народа. Преемники Константина постоянно заявляли притязания на владычество над Средиземным морем от устьев Танаиса до Геркулесовых столбов, а нередко и действительно пользовались этим владычеством. Их столица была наполнена морскими припасами и искусными мастеровыми; географическое положение Греции и Азии, длинные морские берега, глубокие заливы и многочисленные острова приучали их подданных к мореплаванию, а торговля Венеции и Амальфи служила рассадником матросов для императорского флота. Со времени войн Пелопоннесской и Пунических сфера деятельности нисколько не расширилась, а кораблестроительное искусство, по-видимому, приходило в упадок. Константинопольским корабельным мастерам, точно так же как и механикам нашего времени, не было знакомо искусство сооружать те громадные машины, на которых было по три, по шести или по десяти рядов весел, возвышавшихся и опускавшихся одни над другими. Дромоны, или легкие византийские галеры, имели только по два ряда весел; каждый ряд состоял из двадцати пяти скамеек, а на каждой скамейке сидели по два гребца, работавших своими веслами с той и с другой стороны судна. Сверх того на галере находились капитан, или центурион, стоявший во время сражения на корме вместе со своим оруженосцем, два кормчих, стоявшие у руля, и два офицера, которые стояли у носовой части галеры и из которых один находился при якоре, а другой наводил на неприятеля и приводил в действие машину, метавшую греческий огонь. Вся команда, как это бывает при зародыше военного искусства, несла двойную службу и матросов, и солдат; она была снабжена оружием и для обороны, и для нападения — луками и стрелами, которые употребляла в дело с верхней палубы, и длинными пиками, которыми действовала сквозь отверстия, сделанные у нижнего ряда весел. Правда, иногда военные суда имели более широкие размеры и более прочную конструкцию; в этих случаях обязанности сражаться и маневрировать более правильно разделялись между семидесятью солдатами и двумястами тридцатью матросами. Но большею частию они были небольших размеров, и ими было нетрудно управлять; а так как Малейский мыс в Пелопоннесе все еще наводил на моряков суеверный страх, то императорский флот перевозили через Коринфский перешеек сухим путем на расстоянии пяти миль. Принципы морской тактики нисколько не изменились со времен Фукидида; эскадра из галер выстраивалась перед вступлением в бой по-прежнему в форме полумесяца, нападала на неприятеля с фронта и старалась острым носом своих судов попасть в слабые стороны противника. Посреди палубы стояла машина из крепкого дерева, метавшая камни и стрелы, а когда хотели взять неприятельское судно на абордаж, на него перебрасывали вооруженных людей при помощи подъемной машины. Для языка сигналов, который так ясен и так обилен в морском диксионере новейших мореплавателей, служили не вполне удовлетворительным способом выражения различные положения и цвета адмиральского флага. Среди ночной темноты те же самые приказания двигаться вперед, нападать, останавливаться, отступать, выходить из строя или смыкать строй давались посредством огней, зажженных на передовой галере. На суше огневые сигналы передавались с одной горы на другую; нить из восьми таких сигнальных постов передавала известия за пятьсот миль, и Константинополь был через несколько часов извещен о неприязненных намерениях выступивших из Тарса сарацинов. О морских силах греческих императоров можно составить себе довольно верное понятие по интересным и подробным сведениям о тех вооружениях, которые были приготовлены для завоевания Крита. В столице, на островах Эгейского моря и в приморских городах Азии, Македонии и Греции был снаряжен флот из ста двенадцати галер и семидесяти пяти кораблей, построенных по образцу тех, какие строились в Памфилии. На эти суда были посажены тридцать четыре тысячи матросов, семь тысяч триста сорок солдат, семьсот русских и пять тысяч восемьдесят семь мардаитов, предки которых были выселены с Ливанских гор. Их жалованье, по всему вероятию за один месяц, было вычислено в тридцать четыре центенария золота, или почти в сто тридцать шесть тысяч фунтов стерлингов. Наше воображение становится в тупик от бесконечного перечисления оружия и военных машин, одежд и белья, съестных припасов и корма для лошадей, запасов и утвари всякого рода, которые были потрачены на безуспешную попытку овладеть маленьким островом, но которых было бы вполне достаточно для основания цветущей колонии.

Изобретение греческого огня не произвело в военном искусстве такого решительного переворта, какой произвело изобретение пороха. Этой горючей жидкости и столица, и империя Константина были обязаны своим спасением; она употреблялась при осадах и в морских сражениях и производила страшные опустошения. Но это изобретение или не было доведено до совершенства, или не было доступно для усовершенствований; и при нападении на укрепленные города и при их обороне чаще и с большим успехом употребялись старинные военные машины — катапульты, баллисты и тараны, а исход сражений не зависел от частого и сильного огня пехоты, которую было бы бесполезно охранять латами от такого же огня ее противников. Сталь и железо по-прежнему были обыкновенными орудиями истребления врагов и собственной обороны, а шлемы, латы и щиты десятого столетия мало отличались и по своей внешней форме, и по своим внутренним достоинствам от тех, которыми прикрывались боевые товарищи Александра и Ахилла. Но вместо того, чтобы приучать новейших греков постоянно носить эту предохранительную тяжесть, подобно тому как ее приучались носить в старину легионные солдаты, эти латы складывались на следовавших за армией легких повозках, и только при приближении неприятеля солдаты торопливо и неохотно надевали на себя это непривычное тяжелое бремя. Оружием для нападения служили мечи, боевые секиры и копья; но македонская пика была уменьшена на одну четверть своей длины и доведена до более удобной длины в двенадцать локтей, или футов. Греки испытали на себе силу скифских и арабских стрел, а императоры жаловались на упадок искусства стрельбы из луков как на причину общественных бедствий и советовали или приказывали поступавшим в военную службу молодым людям усердно упражняться до сорока лет в искусстве владеть этим оружием. Роты или полки обыкновенно состояли из трехсот человек, а в пехоте Льва и Константина солдаты выстраивались в восемь шеренг, которые составляли середину между двумя крайностями — между четырьмя и шестнадцатью шеренгами; но кавалерия нападала четырьмя шеренгами на основании того благоразумного соображения, что сила фронта не увеличивается от напора задних всадников. Если число шеренг в пехоте или в кавалерии иногда удваивалось, эта предосторожность обнаруживала тайное недоверие к мужеству войск, которые могли наводить страх своей многочисленностью, но между которыми только незначительная часть была способна противостоять копьям и мечам варваров. Построение в боевом порядке необходимо видоизменялось сообразно с местностью, с целью, которая имелась в виду, и с характером противников; но обыкновенное построение в две линии с резервом позади представляло последовательный ряд надежд и ресурсов, соответствовавший как темпераменту, так и здравомыслию греков. Если нападение оказывалось неудачным, первая линия отступала в промежутки второй линии, а резерв, разделившись на две части, обходил вокруг флангов или для того, чтобы довершить победу, или для того, чтобы прикрыть отступление. Все, что могла сделать правительственная власть, было сделано, по меньшей мере в теории, введением правил для лагерной жизни и для походов, для военных упражнений и для эволюции, и изданием эдиктов и сочинений, написанных византийским монархом. Все, что могло сделать искусство при помощи ковальни, ткацкого станка или лаборатории, в избытке доставлялось богатством монарха и трудолюбием его многочисленных мастеровых. Но ни правительственная власть, ни искусство не могли создать самое важное из всех военных орудий — солдата, и хотя Церемонии Константина всегда предполагают благополучное и победоносное возвращение императора, его тактика редко возвышается над изысканием средств избежать поражения и протянуть войну. Несмотря на некоторые временные успехи, греки упали в своем собственном мнении и в мнении соседей. Неподвижность рук и болтливость языка считались отличительными чертами нации; автор Тактики был осажден в своей столице, и самые последние из варваров, дрожавших при одном имени сарацинов или франков, могли с гордостью показывать золотые и серебряные монеты, которые они исторгли от слабого константинопольского монарха. Влияние религии могло бы одушевить их в некоторой мере тем мужеством, которого им не смело внушать их правительство и которое не было в их характере; но религия греков научала лишь страдать и покоряться. Император Никифор, на короткое время восстановивший дисциплину и репутацию римской армии, пожелал наградить почестями мученичества тех христиан, которые лишались жизни в священной войне с неверными. Но против этого закона, внушенного политическими соображениями, восстали патриарх, епископы и самые влиятельные сенаторы: они настоятельно ссылались на то, что по уставу св. Василия всякий, кто запятнал себя кровожадным ремеслом солдата, должен быть на три года удален от общения с верующими.

Эту нерешительность греков сопоставляли со слезами, которые текли из глаз первых мусульман, когда они не могли участвовать в сражении, а этот контраст между низким суеверием и пылким энтузиазмом объясняет для философа всю историю двух соперничавших наций. Подданные последних халифов, бесспорно, утратили усердие и преданность товарищей пророка. Тем не менее, по их воинственным верованиям, войны возникали по воле Божества; хотя и скрытая, но полная жизненной силы искра фанатизма все еще таилась в недрах их религии и нередко превращалась в яркое пламя в среде тех сарацинов, которые жили вблизи границы христианских владений. Их регулярные военные силы состояли из отважных рабов, привыкших охранять особу своего господина и следовать за его знаменем; но при первом звуке трубы, возвещавшем о священной войне с неверными, пробуждались и те мусульмане, которые жили в Сирии и Киликии, и те, которые жили в Африке и в Испании. Богатые люди искали или смерти, или победы, сражаясь за дело Божие; бедняков привлекала надежда грабежа, а старики, увечные и женщины принимали свою долю участия в этих достойных награды предприятиях, посылая вместо себя на войну наемников, которых снабжали оружием и лошадьми. Эти орудия наступательных и оборонительных войн походили по своей силе и по своему закалу на военные силы римлян, над которыми имели то преимущество, что арабы более ловко управляли конем и более искусно владели луком; массивные серебряные бляхи, украшавшие их перевязи, конскую сбрую и мечи, обнаруживали роскошь наслаждавшейся благоденствием нации, и, за исключением небольшого числа приходивших с юга черных стрелков из лука, арабы не придавали большой цены лишенному внешнего блеска мужеству своих предков. Вместо повозок за ними следовали длинные вереницы верблюдов, мулов и ослов; огромное число этих животных, которых они обыкновенно покрывали флагами и знаменами, как будто увеличивало пышность и многочисленность их армии, а на неприятельских лошадей нередко наводили страх уродливая внешность и отвратительный запах восточных верблюдов. Мусульмане были непобедимы благодаря терпению, с которым выносили жажду и жару; но от зимнего холода их бодрость застывала, а вследствие их склонности ко сну принимались самые строгие предосторожности против ночных нападений врасплох. Их боевой строй имел форму длинного четырехугольника, каждая сторона которого состояла из двух густых и тесно сплоченных рядов; в первом ряду стояли стрелки из лука, во втором — кавалерия. В своих сражениях и на море, и на суше они выдерживали ярость нападения с непоколебимою твердостью и редко сами ходили в атаку, не удостоверившись предварительно в истощении неприятельских сил. Но если их нападение было отражено и их ряды были прорваны, они не умели снова выстроиться в боевом порядке и возобновить бой, а их упадок духом в этих случаях усиливался от суеверного убеждения, что Бог принял сторону их врагов. Это страшное убеждение поддерживалось в них упадком, в который приходило владычество халифов; сверх того, ни у мусульман, ни у христиан не было недостатка в неясных пророчествах, предвещавших поражение то одних, то других. Единство арабской империи было разрушено, но ее самостоятельные осколки могли равняться с многолюдными и сильными государствами, а морские и военные силы какого-нибудь эмира, царствовавшего в Алеппо или Тунисе, свидетельствовали об искусстве и трудолюбии его подданных и о находившихся в его распоряжении больших денежных ресурсах. И во время своих мирных сношений с сарацинами, и в то время, как вели с ними войны, константинопольские монархи слишком часто сознавали, что в воспитании этих варваров не было ничего варварского и что если они были лишены самобытной гениальности, зато были одарены пылкой любознательностью и способностью подражания. Действительно, модель была совершенне копии: сарацины сооружали свои корабли, военные машины и укрепления не так искусно, как греки, и, не краснея, сознавались, что тот же самый Бог, от которого арабы получили свой язык, создал в более совершенном виде руки китайцев и головы греков.

Название нескольких германских племен, живших между Рейном и Везером, обратилось путем завоеваний в название большей части Галлии, Германии и Италии и под общим именем франков. Греки и арабы разумели христиан латинской церкви и западные народы, которые населяли страны, лежавшие за пределами им известного мира, вплоть до берегов Атлантического океана. Гений Карла Великого давал этому обширному политическому телу и душу, и единство; но раздоры и нравственная испорченность его потомков скоро разрушили империю, которая могла бы соперничать с византийскими Цезарями и могла бы отомстить за унижение христианского имени. Уже ничто не внушало ни страха врагам, ни доверия подданным: ни государственные доходы и продукты торговли и промышленности, прежде тратившиеся на организацию военных сил, ни взаимная помощь провинций и армий, ни те эскадры, которые были расставлены от устьев Эльбы до устьев Тибра. В начале десятого столетия потомство Карла Великого почти совершенно исчезло из виду; его монархия распалась на несколько независимых и враждовавших между собою государств; королевский титул присваивали себе самые честолюбивые вожди; их восстания служили примером для их подчиненных среди общей анархии и раздоров, и в каждой провинции знать отказывала своему государю в повиновении, угнетала своих вассалов и вела беспрестанные войны с себе равными и со своими соседями. Их личные распри ниспровергли власть правительства, но они поддерживали в народе воинственный дух. При теперешнем устройстве европейских государств сила меча находится, по крайней мере на самом деле, в распоряжении пяти или шести могущественных монархов; их военные операции ведутся на отдаленной границе их владений особым разрядом людей, посвятивших свою жизнь на изучение и на практическое применение военного искусства; остальная страна наслаждается во время войны мирным спокойствием и узнает о происходящих переменах только по увеличению или по уменьшению государственных податей. При неурядицах, господствовавших в десятом и одиннадцатом столетиях, каждый крестьянин был солдатом и каждая деревня была укреплена; каждый лес и каждая равнина были театром убийств и грабежа, а владельцы замков были вынуждены усвоить характер монархов и военачальников. Они смело полагались на свое собственное мужество и на свою политику в том, что касалось безопасности их семейств, охраны их земельной собственности и мщения за их обиды и, подобно более крупным завоевателям, были слишком склонны переступать за пределы прав самозащиты. Их силы душевные и физические крепли ввиду постоянной опасности и вследствие необходимости не терять бодрости духа; по тем же причинам они не покидали друзей и не щадили врагов и вместо того, чтобы спокойно засыпать под бдительной охраной правительственных должностных лиц, гордо отвергали авторитет законов. В дни феодальной анархии орудия земледелия и искусства превращались в орудия кровопролития; мирные занятия и мирян, и духовенства или прекращались, или изменяли свой характер, а епископы меняли свою митру на шлем не столько потому, что на них лежали обязанности ленных владельцев, сколько потому, что этого требовали нравы того времени.

Франки с гордостью сознавали свое природное влечение к свободе и к войне, а греки замечали его не без удивления и не без страха. «Смелость и храбрость франков, — говорит император Константин, — доходит до дерзости, а их неустрашимое мужество поддерживается презрением к опасностям и к смерти. На поле сражения и в рукопашном бою они нападают с фронта и бросаются очертя голову на врага, не обращая никакого внимания на то, как велики их собственные силы в сравнении с неприятельскими. Их ряды сплочены крепкими узами кровного родства и дружбы, а свои воинские подвиги они совершают из желания или спасти самых дорогих своих товарищей, или отомстить за их смерть. В их глазах отступление то же, что постыдное бегство, а бегство считается неизгладимым позором». Народ, наделенный таким мужеством и такой неустрашимостью, мог бы быть уверен в победе, если бы для этих достоинств не служили противовесом многие важные недостатки. Вследствие того, что его морские силы пришли в упадок, греки и сарацины стали владычествовать на морях и стали пользоваться этим владычеством или для того, чтобы нападать на своих врагов, или для того, чтобы помогать своим союзникам. В том веке, который предшествовал возникновению рыцарства, франки были неловкими и неискусными кавалеристами, а в минуту опасности они до такой степени сознавали свою неловкость, что предпочитали сходить с коня и сражаться пешими. Не будучи знакомы с употреблением пик и метательных снарядов, они были стеснены в своих движениях чрезмерной длиною своих мечей, тяжестью своих лат, громадностью своих щитов и — если мне будет дозволено повторить сатирическое замечание худощавых греков — своей неуклюжей тучностью. Из любви к независимости, они не выносили ига субординации и покидали знамя своего вождя, если он удерживал их на службе долее условленного срока. Они на каждом шагу могли попасть в сети, расставленные менее храбрым, но более хитрым врагом. Их можно было подкупить, так как у варваров была продажная душа; их можно было застать ночью врасплох, так как они не принимали необходимых предосторожностей, — не обносили своих лагерей укреплениями и не окружали их бдительными часовыми. Трудности летней кампании истощали их физические силы и терпение, и они впадали в отчаяние, если не могли удовлетворить свою прожорливость обильными запасами вина и съестных припасов. Эти общие черты характера франков носили на себе еще некоторые национальные и местные оттенки, которые я должен приписать скорей случайности, чем климату, но которые бросались в глаза и туземцам и иностранцам. Один из послов Оттона Великого объявил в константинопольском дворце, что саксы более способны сражаться мечом, чем пером, и что они предпочитают неизбежную смерть позорному обращению спиной к неприятелю. Французские дворяне гордились тем, что в своих скромных жилищах они не знали иных удовольствий и занятий, кроме войны и грабежа. Они насмехались над дворцами, банкетами и утонченными нравами итальянцев, которые даже в глазах греков утратили любовь к свободе и мужество древних лангобардов.

В силу знаменитого эдикта, изданного Каракаллой, его подданные, от Британии до Египта, получили право пользоваться названием и привилегиями римлян, а их монарх, повсюду находивший вокруг себя соотечественников, получил возможность выбирать для своей временной или постоянной резиденции любую из провинций их общего отечества. При разделении империи на восточную и западную ее идеальное единство тщательно оберегалось, и преемники Аркадия и Гонория выдавали себя, в своих титулах, законах и регламентах, за неразделенных соправителей равного сана, за сомонархов римского мира и римской столицы, у которых были одни и те же пределы. После падения западной монархии величие императорского достоинства сосредоточилось в лице константинопольских монархов, а между этими монархами Юстиниан первый вновь завладел Древним Римом после его шестидесятилетнего самостоятельного существования и путем завоевания укрепил за собою священный титул императора римлян. Один из его преемников, Констанций Второй, задумал, из тщеславия или с досады, покинуть фракийский Босфор и возратить берегам Тибра их прежний почет: «Какой нелепый замысел! — злобно восклицает один византиец, — это было бы то же, что обобрать находящуюся в полном цвете красоты и юности девственницу для того, чтобы украсить или, верней, сделать более заметным безобразие покрытой морщинами дряхлой матроны». Но меч лангобардов не дозволил Констанцию Второму поселиться в Италии; император вступил в Рим не победителем, а беглецом и после двенадцатидневного пребывания ограбил и навсегда покинул древнюю столицу мира. Окончательное восстание и отделение Италии произошло почти через двести лет после Юстиниановых побед, и с его царствования латинский язык начинает мало-помалу выходить из употребления. Этот законодатель составил свои Институции, свой Кодекс и свои Пандекты на таком языке, который он превозносил как обычный и публичный язык римского правительства, как такой, который употребляется и в константинопольском дворце, и сенате, и в восточных лагерях и судах. Но жители и солдаты азиатских провинций не были знакомы с этим иностранным языком, а истолкователи законов и государственные министры большею частью не вполне его понимали. После непродолжительной борьбы натура и привычка взяли верх над устарелыми законами, установленными человеческою властью; для пользы своих подданных Юстиниан издал свои Новеллы на двух языках; некоторые части его многотомной юриспруденции были мало-помалу переведены на греческий язык; об оригинале позабыли и стали изучать перевод, и наконец греческий язык, действительно заслуживавший предпочтения по своим внутренним достоинствам, сделался легальным и общеупотребительным языком Византийской империи. И происхождение преемников Юстиниана, и среда, в которой они жили, внушали им нерасположение к римскому языку; по мнению арабов — Тиберий, а по мнению итальянцев — Маврикий, были первыми греческими Цезарями и основателями новой династии и новой империи; этот тихий переворот окончательно совершился прежде смерти Ираклия, а некоторые остатки латинского языка сохранились лишь в терминах юриспруденции и в дворцовых официальных приветствиях. После того как западная империя была восстановлена Карлом Великим и Оттонами, названия франки и латины получили одинаковое значение и одинаковый объем, а эти высокомерные варвары не без некоторого основания отстаивали преимущество своих прав как на римский язык, так и на обладание Римом. Они с презрением относились к восточным чужеземцам, отказавшимся от одежды и от языка римлян, и ввели обыкновение называть их греками. Но это презрительное название с негодованием отвергалось и тем монархом, и тем народом, к которым оно относилось. Каковы бы ни были происшедшие в течение многих веков перемены, они ссылались на то, что вели свое происхождение от Августа и Константина в прямой линии и без перерыва, и даже в последнем периоде упадка и бессилия осколки константинопольской империи все еще носили римское имя.

В то время как на Востоке все дела управления велись на латинском языке, греческий язык был языком литературы и философии, а образованные люди, обладавшие таким богатым и доведенным до совершенства языком, не могли завидовать заимствованной учености своих римских учеников и их склонности к подражанию. Когда язычество пало, Сирия и Египет были потеряны, школы Александрийская и Афинская закрылись, тогда греческая образованность укрылась в некоторых монастырях и главным образом в императорской константинопольской коллегии, которая сгорела в царствование Льва Исаврянина. На высокопарном языке того времени президент этого заведения назывался солнцем знания; его двенадцать помощников, занимавшиеся преподаванием на различных факультетах, были двенадцатью знаками Зодиака; для их ученых занятий была открыта библиотека из тридцати шести тысяч пятисот волюмов, и они показывали старинный манускрипт произведений Гомера, написанных на свитке пергамента, который имел сто двадцать футов в длину и будто бы был кожей громадного змея. Но седьмое и восьмое столетия были периодом внутренних раздоров и невежества; библиотека была сожжена, коллегия была закрыта, иконоборцы выдавались за врагов всего, что относилось к древности, и монархи из рода Ираклия и из Исаврийской династии опозорили себя своим грубым невежеством и своим презрением к литературе.

В девятом столетии мы усматриваем первые признаки возрождения знаний. Когда фанатизм арабов утих, халифы стали стремиться не столько к приобретению провинций империи, сколько к приобретению ее искусств; их благородная любознательность снова возбудила в греках соревнование, смела пыль с их старинных библиотек и научила их ценить и награждать философов, которые до тех пор находили для себя удовлетворение лишь в своей любви к занятиям и в искании истины. Дядя Михаила Третьего цезарь Варда был великодушным покровителем наук; только благодаря этому его имя не было предано забвению и ему можно было извинять его честолюбие. Из тех сокровищ, которые тратились его племянником на разврат и причуды, он иногда отвлекал небольшие суммы на иное назначение, основал школу в Магнаурском дворце и своим присутствием возбуждал соревнование между преподавателями и между учащимися. Во главе этих преподавателей стоял фессалоникский архиепископ философ Лев; его глубокие познания по части астрономии и математики возбуждали удивление в восточных жителях, а высокое мнение о его учености еще увеличивалось от легковерия толпы, которая воображает, что всякие познания, стоящие выше уровня ее собственных, приобретаются при помощи особого вдохновения или магии. По настоятельной просьбе Цезаря его друг, знаменитый Фотий, отказался от независимой жизни ученого-мирянина и вступил на патриаршеский престол, на котором он то подвергался отлучению от церкви со стороны восточных и западных соборов, то получал отпущение своих грехов. Даже ненавидевшие его лица духовного звания признавали, что, за исключением поэзии, никакое искусство и никакая наука не были чужды этому всеведущему ученому и что он был одарен глубиною мысли, неутомимым прилежанием и красноречивым слогом. В то время как Фотий занимал должность протоспафария, или начальника телохранителей, он был отправлен, в качестве посла, к багдадскому халифу. Чтобы уладить скучный досуг этой жизни в изгнании и, быть может, в одиночестве, он занялся торопливым составлением своей Библиотеки — этого живучего памятника учености и критических исследований. Он, не придерживаясь никакого правильного метода, сделал обзор произведениям двухсот восьмидесяти писателей — историков, ораторов, философов, богословов; он вкратце изложил их повествования, или их учение, взвесил достоинства их слога и направления и даже о произведениях отцов церкви отзывался с той сдержанной свободой, которая нередко прорывается сквозь суеверия того времени. Император Василий, скорбевший о недостатках своего собственного образования, поручил Фотию воспитание своего сына и преемника Льва Философа, а царствования этого императора и его сына Константина Порфирородного составляют одну из самых цветущих эпох в истории византийской литературы. Их щедрость собрала в императорской библиотеке оставленные древностью литературные сокровища; их собственное перо или перо их помощников изложило содержание этих сокровищ в таких извлечениях и сокращениях, которые могли удовлетворять любознательность публики, не требуя от нее усидчивости. Кроме составления Василик, или свода законов, они с одинаковым рвением распространили сведения о земледелии и о военном искусстве и о том, как прокармливать человеческий род и как его истреблять, а история Греции и Рима была изложена в пятидесяти трех отделах или главах, из которых только две (о Посольствах и о Добродетелях и Пороках) уцелели от разрушительного влияния времени. Читатели всех разрядов могли созерцать там картины прошлого, могли применять к себе встречавшиеся на каждой странице поучения или предостережения и приучались удивляться, а может быть, и подражать добродетелям более светлой эпохи. Я не буду распространяться о произведениях тех византийских греков, которые своим старательным изучением древних писателей в некоторой мере снискали признательность писателей нашего времени. Новейшие ученые могут и теперь пользоваться философским сборником Стобея, грамматическим и историческим Лексиконом Свиды, Хилиадами Цеца, которые дают шестьсот рассказов в двенадцати тысячах стихов, и Комментариями к произведениям Гомера, написанным фессалоникским архиепископом Евстафием, который разливает из своего рога изобилия имена и свидетельства четырехсот писателей. По этим оригинальным произведениям и по многочисленности схолиастов и критиков можно составить понятие о литературном богатстве двенадцатого столетия: Константинополь был озарен гением Гомера и Демосфена, Аристотеля и Платона, и как бы мы ни дорожили или как бы мы ни пренебрегали теми сокровищами, мы должны завидовать тому поколению, которое еще могло пользоваться историей Феопомна, речами Гиперида, комедиями Менандра и одами Алкея и Сапфо. Множество написанных в ту пору комментариев к произведениям греческих классиков свидетельствуют не только о существовании этих произведений, но также и об их популярности; а о том, как было распространено образование, можно судить по двум ученым женщинам, императрице Евдокии и принцессе Анне Комниной, которые и под багряницей занимались изучением риторики и философии. Диалект, на котором выражалось население столицы, был груб и не обработан, но более правильным и более обработанным слогом отличались разговоры или, по меньшей мере, сочинения лиц духовного звания и придворных, иногда старавшихся подражать чистоте аттических образцов.

При нашем теперешнем воспитании трудное, но необходимое изучение двух языков, на которых уже никто не говорит, отнимает много времени у учащейся молодежи и охлаждает ее влечение к знанию. Западные поэты и ораторы долго были принуждены выражаться на лишенных гармонии и грации грубых диалектах наших предков, а их гений, не имея для руководства ни установленных правил, ни образцов, подчинялся грубым и врожденным влечениям их ума и фантазии. Но константинопольские греки, очистив свой общеупотребительный диалект от шероховатостей, освоились со своим древним языком, который был самым удачным произведением человеческого искусства, и приобрели близкое знакомство с произведениями тех великих мастеров, которые восхищали или поучали первую из всех наций. Однако эти преимущества только увеличивали вину и позор выродившегося народа. Греки держали в своих немощных руках сокровища своих предков, не унаследовав того духа, который создавал и улучшал это священное достояние; они читали, хвалили, состовляли компиляции, но их безжизненный ум как будто не был способен ни мыслить, ни действовать. В течение десяти столетий они не сделали ни одного открытия, которое возвышало бы достоинство человеческого рода или улучшало бы его материальное положение. Они не прибавили ни одной идеи к философским системам древних и как послушные ученики в свою очередь передавали следующему раболепному поколению не допускавшие возражений догматы. Ни одно из их исторических, философских или литературных произведений не было спасено от забвения существенными достоинствами слога, мысли, оригинальной фантазии или даже удачного подражания. Между византийскими прозаиками всех менее приятны те, которые охраняет от порицаний их безыскусственная и смиренная простота; но ораторы, считавшие себя самыми красноречивыми, всех более отдаляются от тех образцов, с которыми хотят соперничать. На каждой странице наш вкус и наш рассудок оскорбляются употреблением громозвучных и устарелых слов, натянутой и запутанной фразеологией, несообразностью в описаниях, ребяческой склонностью к фальшивым и неуместным украшениям и усиленным старанием возвыситься до того, чтобы поразить читателя удивлением и выразить самую обыкновенную мысль так, чтобы она сделалась и неясной, и преувеличенной. В своей прозе они стремятся достигнуть выспреннего тона поэзии, а их поэзия еще ниже их пошлой и нелепой прозы. Музы трагедии, эпоса лирики безмолствовали в бесславии; константинопольские барды большею частью ограничивались сочинением загадок или эпиграмм, панегриков или басен; они даже позабывали правила просодии, и в то время, как в их ушах еще звучала гомеровская мелодия, они перепутывали размеры стоп и слогов в тех слабых мелодиях, которым было дано название политических или, город-ских стихотворений. Умы греков были сдавлены оковами низкого и неопределимого суеверия, которое подчиняло своему владычеству все, что не входило в сферу мирских знаний. Их рассудок притупился в метафизических спорах; от своей веры в видения и в чудеса они утратили способность что-либо распознавать умом, а их вкус был испорчен проповедями монахов и нелепою смесью декламации с текстами Св. Писания. Даже эти низкие умственные упражения не облагораживались употреблением во зло выдающихся дарований; начальники греческой церкви смиренно довольствовались тем, что восхищались древними оракулами, или старались им подражать, и ни школы, ни церковные кафедры не произвели никого, кто мог бы соперничать с громкою известностью Афанасия и Златоуста.

Во всех сферах как деятельной, так и созерцательной жизни соперничество между государствами и между индивидуумами есть самый могущественный двигатель человеческой предприимчивости и прогресса. Города Древней Греции пользовались благотворным сочетанием единства с самостоятельностью, которое мы находим у народов новейшей Европы в более широких размерах, но в менее прочной форме — пользовались таким единством языка, религии и нравов, которое делало их свидетелями и ценителями взаимных достоинств, и такой самостоятельностью в делах управления и во всем, что касалось местных интересов, которая охраняла независимость каждого из них и побуждала их соперничать из-за первенства на поприще славы. Римляне находились в менее благоприятном положении; тем не менее в первые века республики, то есть в то время, когда сложился их национальный характер, такое же соревнование существовало между городами Лациума и Италии, а в сфере искусства и наук они старались не отставать от своих греческих наставников или превзойти их. Основанная Цезарями империя, без сомнения, была препятствием для деятельности и успехов человеческого ума; ее громадность, конечно, доставляла в некоторой мере простор для взаимного соревнования между ее гражданами; но когда она мало-помалу сузилась, сначала до размеров восточных провинций, а потом до размеров Греции и Константинополя, характер византийских подданных сделался гнусным и вялым, что было естественным последствием того, что они жили в одиночестве, как бы отрезанными от остального мира. С севера их теснили неизвестные им племена варваров, которые в их глазах едва ли были достойны называться людьми. Язык и религия более цивилизованных арабов были непреодолимой преградой для всяких международных сношений. Завоеватели Европы были их собратьями по христианской религии; но язык франков или латинов не был знаком грекам; их нравы были грубы, и они редко вступали в какие-либо дружественные или неприязненные сношения с преемниками Ираклия. При таком полном отчуждении от остального мира самодовольное высокомерие греков не возмущалось никакими невыгодными сравнениями с достоинствами иноземцев, и так как у них не было ни соперников, которые толкали бы их вперед, ни ценителей, которые увенчивали бы их победными лаврами, то нет ничего удивительного в том, что они не устояли в борьбе. Вследствие Крестовых походов народы европейские и азиатские смешались между собою, и только со вступления на престол династии Комнинов Византийская империя стала принимать слабое участие в соперничестве из-за просвещения и воинских доблестей.


PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.