История эллинизма (Дройзен; Циммерман)/Том III/Книга II/Глава II

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История эллинизма — Том III. Книга II. Глава II
автор Иоганн Густав Дройзен (1808—1884), пер. Э. Циммерман
Язык оригинала: французский. Название в оригинале: Histoire de l'hellénisme. — Дата создания: 1836—1843, опубл.: 1893. Источник: dlib.rsl.ru


Глава II.

Мирное состояние. — Смерть Антиоха II. — Убийство Береники. — Третья Сирийская война; распадение сирийского царства Селевкидов; Антиох Гиеракс в Малой Азии; война между братьями; мир 239 г. — Свобода в Кирене. — Македоно-египетская война; Родос против Египта. — Ахейский союз. — Первая стратегия Арата. — Взятие Коринфа. — Реформы Агиса. — Агис и Арат против Антигона и македонян. — Смерть Агиса. — Мир в Греции. — Состояние Греции. — Смерть Антигона

Сорока лет не прошло еще с тех пор, как владычество Лагидов ограничивалось Египтом, Кипром и Киреною, а сирийское царство простиралось от Инда до Геллеспонта. Положение обоих царств сильно изменилось после того, как Антиох Теос заключил мир и вступил в родство с престарелым Птолемеем Филадельфом. Сложившееся вокруг крепкого ядра владычество Лагидов расширялось как бы концентрическими кругами наружу, начало развивать свое энергическое превосходство, тогда как обширное сирийское царство, лишенное центра тяжести и единообразного типа, тщетно пыталось удержать за собою не тяготевшие к средоточию окраины. Правда, персы в течение почти двух столетий обладали такими же обширными областями; однако, они в состоянии были владычествовать благодаря лишь немощи покоренных городов, отсутствию значительных соперников, суровой простоте их патриархальною племенного строя, несмотря даже на порчу нравов. Царство Селевкидов не пользовалось ни одним из этих условий. В македоно-греческом мире совершенно исчезла та стихийная естественная связь, на которую мм надлежало опереться. Вследствие соприкосновения с греческим миром азиатские народы встрепенулись, и их исконные туземные инстинкты возбудили реакцию, благодаря частью собственным усилиям, частью развившемуся местному эллинизму; а вследствие грозного соперничества Египта, наконец, все эти зародыши внутреннего разложения развились быстро и почти беспрепятственно. Царство в том виде, как основал его Селевк, не могло удержаться: история нескончаемых войн осудила такую политическую невозможность, пока, наконец, по прошествии почти трех десятилетий, государство не было ограничено более тесными пределами, вследствие чего в нем и начали развиваться и энергия и деятельность.

Мир на короткий лишь срок прекратил борьбу между Лагидами и Селевкидами. Антиох, казалось, и не думал воспользоваться этим временем с целью отвоевать утраченный восток; если он в эту пору не предавался распутству и пьянству, в котором его обвиняли, то обратил, вероятно, свое внимание на западные страны; он, по край ней мере, находился в Малой Азии в то время, когда совершилась страшная драма его кончины.

Сохранился старый анекдот, будто Птолемей выдал сто талантов награды знаменитому врачу Эрасистрату за то, и что последнему удалось спасти паря Антиоха от опасной болезни.[1] Может быть, при этом не только имелось в виду выказать щедрость египетского царства; вероятно, это исцеление избавило Птолемея от тяжких забот, какие слагались для него обстоятельствами. Его дочь прибыла в Антиохию с блестящею свитою; Лаодика и ее дети были удалены; благодаря проникшему с нею в край египетскому влиянию, Береника успела изгнать брата Лаодики, Андромаха, отца ее Ахея и друзей их, пользовавшихся до сих пор сильным значением при дворе; двор поневоле совершенно изменился, точно так же как и политика Сирии; и чем быстрее совершалась эта перемена, тем резче выступала вражда только что низвергнутой партии с изгнанною царицей во главе против торжествовавших египетских сторонников. Последние на самом деле не пользовались никакой естественной опорой в крае; они поневоле казались чуждыми и насильственно навязанными; так что смерть Антиоха возбудиила бы реакцию, которая подвергла бы опасности Беренику и рожденного ею сына.

Опасность миновала лишь ненадолго; она возобновись в таком виде, что египетская партия не была к тому подготовлена. Царь отправился в Малую Азию; Береника, как кажется, осталась с ребенком в Антиохии; свита Антиоха состояла, конечно, из людей египетской партии; из окружавших его случайно сохранилось имя Софрона, начальника Эфеса,[2] Антиох, однако, был теперь удален от Береннки и от опутывавших его в столице влияний. Пробудились ли в нем старые привязанности, воспользовались ли личности, окружавшие в прежнее время царя, доступном и влияние на него, — как бы то ни было, он призвал к своему двору Лаодику и ее детей.

Лаодика явилась, решившись на самое гнусное преступление. Она не могла не предвидеть, что египетский царь во что бы ни стало вступится за права своей дочери и своего внука. А разве в таком случае можно было поручиться за то, что предавший ее и ее детей Антиох окажется тверже прежнего или будет в состоянии охранять возвратившихся? Такими доводами она оправдывала свою жажду мести. Антиох умер от отравы;[3] на одре смерти он приказал возложить диадему на голову сына Лаодики, Селевка. Теперь царица могла дать полный простор своей мести; первыми жертвами пали сопровождавшие царя друзья Береники; наперсницей и пособницей в кровавой интриге была Дания, дочь Леонтии, знаменитой приятельницы и ученицы Эпикура. Данае в память прежних отношений хотелось спасти одного только Софрона; она передала ему замысел царицы на его жизнь, и Софрон спасся бегством в Эфес. Это погубило Данаю; царица велела свергнуть ее со скалы; тут, перед лицом смерти, она сказала, вероятно, приписанные ей древним писателем слова: «толпа в полном праве пренебрегать богами: я хотела спасти человека, с которым свела меня судьба, и вот какую участь боги присудили мне за это; а убившая своего мужа Лаодика достигла новых почестей и власти».

В то же время в Антиохии нанесен был удар, какого жаждала месть Лаодики; при самом дворе, среди царских телохранителей нашла она усердные орудия злодейского замысла; они убили сына Береники. При этой ужасной вести мать кинулась в колесницу и с оружием в руках преследовала убийцу; она промахнулась копьем, но камнем повергла его ниц, погнала лошадей по его трупу и, не убоясь толпы преградивших ей путь воинов, помчалась к дому, где, как она думала, спрятан был труп ребенка. Народ, конечно, вступился за несчастную мать, назначил ей галльских наемников в телохранители и самыми священными клятвами подтвердил договор, в силу которого Береника по совету Аристарха, ее лейб-медика, скрылась в замках Дафны. Однако, ни клятвы, ни святыни Аполлонова храма не защитили ее; приверженцы Лаодики успели туда проникнуть и осадили замок. Наконец они вторглись внутрь; окружавшие ее женщины и тут еще пытались спасти жизнь своей царицы, но Береника была убита, и вместе с нею пали многие из служанок.[4]

Птолемей Филадельф еще дожил до ужасного конца своей дочери;[5] он умер как раз в это время, с тем чтобы вместе с владычеством над Египтом передать месть в более молодые и сильные руки. Только что женившись на киренейской Беренике, наследник его повел египетские войска против Сирии, а молодая царица обещала пожертвовать богам свои волосы, если муж ее вернется победителем.[6]

Когда совершаются великие, во всех отношениях решительные события, то для историка не может быть более тягостного чувства, как видеть перед собою один лишь мертвый пробел в преданиях или в ничтожных и извращенных известиях, при сознании, что ему остается лишь следовать за блуждающими огнями. Война или целый ряд войн, о которых предстоит теперь речь, составляет в известном отношении кульминационную точку в политике эллинистических великих держав; но предания до того скудны, неверны и сбивчивы, что поневоле отчаиваешься указать хоть на какой-нибудь след в связи событий. Попытаемся по возможности точнее исследовать некоторые сохранившиеся факты.

Великая драма началась, говорят, с возмущения городов в Азии; узнав, что Беренике с ребенком грозит опасность, они снарядили большой флот, с тем чтобы отправить его к ней на помощь; однако, прежде чем он успел подойти, уже совершилось двойное убийство; затем они обратились к египетскому царю.[7] Но какие именно города в Азии? Смирна осталась верна Селевку;[8] не надеялись ли другие ионические города, примкнув в Египту, обеспечить за собою только что добытую ими свободу? Однако Софрон спасся бегством в Эфес; Эфес также как и Самос, Кос, Кария и Ликия находились под египетским владычеством; а потому, если они и снарядились, то это нельзя считать отпадением от сирийских царей. На сирийском берегу Орфозия осталась верна, Арад тоже принял сторону Селевка. Остальные здешние города, потом еще лежавшие недалеко от Антиохии, в Киликии, Ликии, Памфилии, которыми уже обладал Птолемей Филадельф некоторое время, могли скоро получить вести оттуда и послать помощь; они-то, вероятно, и восстали и присоединились затем к египетскому царю.

При вести об угрожающей Беренике опасности египетские сухопутные и морские силы были, конечно, тотчас же снаряжены. Молодой Селевк также поспешил через Тавр, с тем чтобы оборонять наиболее угрожаемые места.[9] Но с каким настроением встретили его там! Его мать, а может быть и он вместе с нею считались убийцами отца, убийцами царевны и наследника престола. Он сам явился узурпатором; недаром шел слух, будто вовсе не отец его, умирая, передал ему наследие, а напротив, какой-то похожий на царя негодяй был Лаодикою помещен на ложе царя и говорил за него все, что велела убийца. Из Дафны распространился слух, будто Береника еще жива и оправляется от ран.[10] Селевкия при устье Оронта была уже или взята Птолемеем или добровольно сдалась ему;[11] он, вероятно, без сопротивления дошел до Антиохии; говорили, будто сын Береники, законный наследник престола, также еще жив; от имени последнего и его матери писались приказы сатрапам и городам; а для того чтобы придать им законную силу, явился с армией мощный египетский царь; так что никому не было охоты восстать за спасавшегося бегством узурпатора, за сына страшной Лаодики,

Если египетская политика имела в виду посредством брака Береники расстроить согласие в сирийском царском доме, то ой чересчур скоро удалось достичь цели, хотя не обошлось, конечно, без крайне скорбных жертв. Когда царство лишилось законного главы, то Лагид тотчас же развернул на суше и на море все превосходство своих боевых сил, с тем чтобы сорвать так неожиданно скоро созревший плод политики своего отца. Он имел в виду разгромить все царство, и это ему, как кажется, удалось без всякого труда. Известия о подробностях его чудесного похода пропали бесследно; о результате впрочем гласит Адульская надпись;[12] после перечня областей, унаследованных от отца «великим царем Птолемеем», там сказано: "Он двинулся в Азию с пешими и конными войсками, с морскою эскадрою, с троглодитовскими и эфиопскими слонами, которых отец его и он впервые изловили в тех местах[13] и в Египте снарядили для войны — Овладев затем всеми областями по сю сторону Евфрата, Киликией, Памфилией, Ионией, Геллеспонтом, Фракией и всеми военными отрядами в этих странах и индийскими слонами и подчинив себе всех династов в этих местах,[14] он перешел через Евфрат; покорил потом Месопотамию, Вавилонию, Сузиану, Персию, Мидию и все остальные области до Бактрианы; приказав собрать все вывезенные персами из Египта святыни[15] и препроводить их вместе с остальными сокровищами в Египет, он отправил войска по каналам…».[16] Как раз в этом месте прерывается замечательная надпись; к счастью, однако, в последнем слове сохранилось еще крайне важное указание. Помимо Египта одна только низменная земля у нижнего Евфрата и Тигра перерезана сетью каналов; к ней только и могло относиться то выражение; эта сеть простираемся через Селевкию и Вавилонию почти до Суз. Отсюда Птолемей и отправил войска, либо с целью перебраться в Индию, что, впрочем, невероятно, либо с тем, чтобы учинить экспедицию в Аравию, хотя бы к богатому торговому городу Герре, или с тем чтобы воспользоваться сухопутною дорогою через Аравию на юге от пустыни к Чермному морю, по которой ходил уже Птолемей Сотер. Надпись не совсем ясно выражается о том, проник ли Птолемей через Тигр и Сузы на восток; может быть, он там принял только присягу восточных сатрапов, а именно персидского Агафокла; впрочем, по ту сторону гор им незачем было спешить с подчинением; но возможно также, что победоносное войско проникло через проход Загра до Экбатан, а затем спустилось через Паретакену к Персеполю, а оттуда к Сузам.[17]

Это та самая кампания, о которой у пророка Даниила сказано: «и войдет в укрепление царя северного, и будет действовать в них, и усилится. Даже и богов их, истуканов их, серебряных и золотых, увезет в плен в Египет».[18] И действительно, он увез громадную добычу; 40 000 талантов серебра и 2 500 драгоценных сосудов и статуй. В благодарность за возвращенные им в храмы захваченные некогда Камбизом святыни египтяне прозвали его Эвергетом, благодетелем, подобно великому боту Озирису.[19]

Восстание заставило, наконец, царя вернуться в Египет; мы впоследствии увидим, что оно возникло, вероятно, в Киренаике. Однако, политическая цель, к которой стремилось Александрийское правительство, давно было вполне достигнута. Теперь, после таких чрезвычайных успехов, надлежало принять новые устойчивые меры, и Эвергет обнаружил при этом такое же благоразумие, каким отличались и сам основатель династии, и проницательный Филадельф. Какой-нибудь Деметрий или Пирр стали бы помышлять о покорении мира; а династия Лагидов стремилась лишь к тому, чтобы раздробить владычество Селевкидов, возвести Египет на ступень не единственной, а лишь первой державы. Попытка завладеть окончательно также иранскими сатрапиями, Бактрией и Индией, повлекла бы за собою утрату на западе. Мы скоро увидим, какие осложнения возникла уже в области Эгейского моря; египетский флот в Малой Азии успел только завладеть берегами, но и тут удержалась еще Смирна; соединившись с Магнезией при реке Сипиле, она была предана Селевку; Магнезия на Меандре и Гриней в Эолиде, как кажется, тоже остались независимыми;[20] внутри Малой Азии находилась Лидия с неприступною крепостью Сард, Фригия со многими греческими городами. Туда, вероятна после тщетной попытки 246 г. отступил Селевк и собрал вокруг себя остатки владычества Селевкидов.[21] Он женился на Лаодике, дочери Андромаха, брата своей матери,[22] эта связь, как кажется, скоро возымела роковое влияние на отношения расстроенной династии Селевкидов.

Сохранилось известие о том, что Птолемей, вернувшись, удержал за собою Сирию, поручил управление Киликией «своему другу Антиоху», а области по ту сторону Евфрата «другому полководцу» — Ксантиппу. Из этих скудных известий истекают замечательные выводы. Ксантипп был, вероятно, тот самый спартанец, который несколько лет тому назад, когда римляне переправились в Африку и до крайности стесняли Карфаген, своим мужеством и стратегическим искусством спас город от гибели, повел его к новым победам. Потом, справедливо опасаясь ревности гордых негоциантов, он, будучи щедро награжден, удалился. А теперь, когда пуны напрягали последние тщетные усилия, с тем чтобы удержаться в Сицилии, когда римляне быстро развились в морскую державу, с которою не мог уже справиться Карфаген, и впервые явились властелинами на западе, в это время союзная с ними главная держава на востоке одержала чрезвычайные победы, и вот Птолемей поручил завоеванные им восточные страны тому самому полководцу, который победоносно прогнал римлян с берегов Африки.[23] Теперь понятно, почему Селевк обратился к римскому сенату с предложением союза и дружбы; сенат в греческом письме согласился на это с условием, чтобы соплеменные римскому народу жители Илиона были освобождены от всяких повинностей.[24] Даже в этих скудных остатках преданий проглядывают самые обширные политические комбинации, почти также вероятно, что Антиох, которому Лагид поручил Киликию, был не кто иной как младший брат Селевка;[25] сомнения, какие могут возникнуть по этому поводу, оказываются мнимыми.[26] С египетской стороны убийство Береники и ее сына скорее всего следовало приписать Селевку, тем более, что он как старший сын один только и был заинтересован тем, чтобы устранить малолетнего законного наследника престола; если б Египту удалось привлечь к интересам Лагидов брата его Антиоха, то этим путем был бы нанесен решительный удар последнему остатку владычества Селевкидов; Египет не только передал ему Киликию, но на того же Антиоха переведены были права убитого сына Береники на принадлежавшую все еще Селевкидам Малую Азию. Антиох был еще отроком; а потому влияние Египта на него оказалось тем еще сильнее, чем немощнее был остаток признаваемого Египтом Селевкидова царства. Однако, отрок не мог решить сам за себя; кто же вел за него переговоры об этом жалком венце? Я думаю, не кто иной как мать его Лаодика; в продолжительной, вскоре после того возникшей междоусобной войне она была на стороне Антиоха;[27] Египет тоже постоянно поддерживал его, тогда как ее отец, ее брат Андромах мужественно отстаивали дело старшего брата.[28] Другой брат ее, Александр, после некоторого колебания перешел на сторону Антиоха; расстроенная царская семья, если не ошибаюсь, среди этих погубивших царство Селевкидов бедствий и вследствие их распалась сама в себе. Разве молодой Селевк не должен был ужасаться матери, убившей его отца, хотя это убийство и сулило ему корону? Отец Лаодики Ахей и брат ее Андромах, без сомнения, сочли это злодейство безумным, каким оно и было на самом деле; а Селевк женился на дочери Андромаха.

Предположим пока, что Птолемей вернулся в Египет в 243 году;[29] он, вероятно, рассчитывал, что, окончив кампанию, добился вполне гарантирующих египетские интересы условий. Политика всех эпох и даже нам современной служит доказательством того, что обладание всею Сирией имеет весьма важное значение для Египта. Если Египет хочет стать выше, так сказать, провинциального значения, если он хочет занять во всех отношениях господствующее положение, то эта держава своею естественною границею должна, как кажется, признать Аманские горы. А потому Птолемей Эвергет всю Сирию подчинил непосредственно Египту, с этим завоеванием, благодаря которому обладание южными и западными берегами Малой Азии получило лишь полное свое значение, царство Лагидов достигло апогея своего могущества. Господство Селевкидов, казалось, рухнуло навсегда, последние преемники этого имени вели между собою борьбу и должны были неминуемо истребить друг друга; во всяком случае, платил ли Ксантипп дань по ту сторону Евфрата, был ли он независим, но эллинизм в верхних областях Азии был предоставлен на произвол судьбы. Не подлежит, конечно, сомнению, что парфянский Аршак и бактрийский Диодот были признаны царями в захваченных ими владениях; Эвфидем и Агафокл, пожалуй, также достигли самостоятельности и лишь для вида поддерживали зависимость от Египта; то же самое, вероятно, было в Арии, Дрангиане, Арахозии.

Однако, неужели Селевкидова Азия без всякого сопротивления подчинилась этому разрушению и разгрому своего бывшего доселе политического существования? Неужели города и народы не восстали ввиду грабежей их святынь, взимания ужасных контрибуций, злодейств чуждых наемников? Неужели даже македоняне, во множестве населяя Сирию, Месопотамию, Вавилонию, равнодушно отнеслись ко всему, что совершалось? Вспомним о том, как вспыхнула война. Энергия македонян была парализована, конечно, вследствие неизвестности, кому принадлежит престол; их морочили, пользуясь именем царственного отрока; вследствие такого подлога они стали чуждаться интересов царского лома в такую пору, когда им следовало бы вступиться за Селевка. При всем том некоторые места довольно долго сопротивлялись египтянам; даже важнейшие позиции, Дамаск и Орфозия,[30] осаждались еще в то время, когда Птолемей уже вернулся. Понятно, что после удаления неприятеля Селевку стоило лишь явиться по ту сторону Тавра, с тем чтобы тотчас же возбудить всеобщее восстание; тогда места вроде Орфозии послужили, конечно, значительными точками опоры.

По надписи, содержащей в себе договоры между Смирною и Магнезией, мы узнаем, что они заключены как раз в то время, когда Селевк вновь перешел в область Селевкиду. Это случилось или тогда, когда Птолемей находился еще далеко на востоке, или по его возвращении; в первом случае учиненное Птолемеем новое распределение в азиатских странах было бы возможно лишь вследствие нового поражения Селевка; во втором случае переход в Селевкиду, как кажется, был прегражден засевшим в Киликии Антиохом. Вопрос разрешается здесь заметкою, судя по которой Селевк и 242 году основал на месопотамской стороне Евфрата город Каллиникон.[31] Итак, в 242 г. Селевк вновь стал твердою ногою по ту сторону Тавра, даже но ту сторону Евфрата близ важного перехода через реку у Тапсака; его второй поход в Селевкиду, о котором упоминает смирнская надпись, вероятно, удался; возврат Птолемея и его новые распоряжения в Азии совершились не позже 243 г., но вероятно уже в 244 г.; в третий, даже во второй год войны он кончил, как мы предполагали, свой поход в Экбатаны, Персеполь и Сузы.[32]

Однако, не преградила ли в это время уже Киликия Селевку путь в Селевкиду? В таком случае, если Селевк, сделал свое второе нападение после раздробления царства Лагидом, то молодому царю помимо киликийских проходов оставался еще иной путь. Дело в том, что сестра его, Стратоника, была замужем за наследником престола в Каппадокии, и нежный отец назначил его своим соправителем; вероятно, не только родственный, но также политический интерес Каппадокии побуждал его способствовать восстановлению Селевка. Вот через эту Каппадокию молодой царь и прошел, вероятно, в Селевкиду. Основание Каллиникона служит доказательством, что в 242 г. он далеко уже проник вниз по Евфрату, так что Ксантипп был совершенно отрезан от связи с Лагидовьм царством: Киррестика, Халкидика, Пиерия, Селевкида восстали, без всякого сомнения, за Селевка; Антиохия, верно, также отпала от Египта; а Орфозия все еще держалась.

Обо всем последовавшем затем сохранилось известие, которое, к сожалению, вследствие пристрастия к пустым фразам, не поддается никакой более основательной критике. Юстин говорит: «Когда Птолемей удалился, то Селевк снарядил большой флот против отпавших городов; но боги хотели как бы отмстить за смерть отца и внезапная буря уничтожила этот флот; сам царь едва спас свою жизнь. Однако, как бы удовлетворись карою, обрушившеюся на царя, из ненависти к которому города перешли к Египту, они изменили свои чувства и перешли на сторону Селевка; тогда Селевк, радуясь своему несчастью, возобновил войну с Птолемеем; но сделавшись как бы игрушкой в руках судьбы, он был побежден в битве и, покинутый более чем посте кораблекрушения, спасся бегством в Антиохию. Потом он писал своему брату Антиоху, умоляя о помощи, и обещал ему в награду за пособие Малую Азию до Тавра. Четырнадцати лет от роду Антиох исполнился уже властолюбия; не с братским, а с хищническим чувством согласился он на предложение, почему и был прозван Гиераксом, т. е. ястребом; а Птолемей заключил с Селевком мир на десять лет, лишь бы не вести войны с обоими соединившимися братьями.»[33]

Как тут выпутаться из этого пустословия? Напомним прежде всего, что эти известия захватывают почти четырехлетний период самых сильных переворотов. Надежною точкою опоры здесь может служить то, что на 3 год 134-й олимпиады, т. е. в 242/241 г., в одно и то же время с основанием Каллиникона или в первую половину наступившего затем года Селевк освободил от осады Дамаск и Орфозию.[34] По существу дела оказывается, что десятилетнее перемирие, а следовательно и союз обоих братьев и послужившее к нему поводом поражение Селевка, совершились позже, т. е. после 241 г. Юстин умалчивает о важном освобождении обеих крепостей; ему следовало бы упомянуть об этом после кораблекрушения и после возврата отпавших городов.

Но какие это отпавшие, а потом сострадательные города? Откуда взялся флот? Может быть, Смирна да еще некоторые города в Ионии послали корабли, отстаивая против Египта свою свободу; может быть, также преданный Селевку Лемнос;[35] мы увидим, что Родос тоже удачно воевал за Селевка;[36] еще ближе находились Лаодикея на сирийском берегу и другие приморские города, без всякого сомнения перешедшие на сторону Селевка, когда он явился там; Арад же получил неоценимую привилегию служить свободным убежищем для политических выгонцев, именно за то, что «он принял сторону Селевка II в его борьбе с Антиохом Гиераксом».[37]

В борьбе с Антиохом; и в самом деле, против него-то и была направлена эта воина, для которой Селевк снарядил флот. Попытаемся насколько возможно по скудным известиям проследить за исходом этой войны между обоими братьями. Отпали именно города Киликии, их-то и следовало вновь отвоевать. Там-то как раз и находилось большое количество вновь основанных городов; они, хотя и не из сострадания к участи Селевка, а по разумному расчету политических условии добровольно перешли на его сторону.[38] А что же делал Антиох, которому Птолемей передал Киликию? Как только брат его направился в Селевкиду, то он, без сомнения, поспешил вовнутрь Малой Азии, с тем чтобы воспользоваться переданными ему Птолемеем правами: и он и мать его рассчитывали, вероятно, на тамошних друзей, и мы узнаем, что брат ее Александр, бывший тогда начальником в Сардах, всячески содействовал ему.[39] Если таким образом Сарды, эта важнейшая позиция в передней Азии, перешли к Антиоху Гиераксу, то царственному брату его, несмотря на добытые им по ту сторону Тавра успехи, нечего было надеяться на этот раз удержать за собою власть по сю сторону гор; для него важнее было по возможности обеспечить за собою с суши завоеванную уже Киликию. при этом мы узнаем, что он свою вторую сестру (первая была уже обвенчана с соправителем Каппадокии) выдал за Митридата понтийского и передал ему в приданое Великую Фригию.[40] Судя по ходу событий, это только теперь и могло совершиться; Селевку во что бы то ни стало следовало воспользоваться удачными успехами в Сирии, с тем чтобы восстановить свое владычество по ту сторону Евфрата. Мы, конечно, теперь не в состоянии добиться, по какой причине египетский царь допустил совершиться всему этому без помехи и отчего он предоставил Ксантиппа на верную гибель. Однако, пророк Даниил свидетельствует, что все это именно так и было; описав события лет семьдесят спустя, он с точностью изложил факт этой эпохи; сообщив о возвращении Птолемея с сирийского похода, он прибавляет: «и на несколько лет будет стоять выше царя северного».[41]

Селевку поэтому нечего было сильно опасаться Египта и, овладев вновь странами от Тавра до областей Затаврских, он приободрился, так что готовился снова завладеть отнятыми его братом областями в Малой Азии; он мог рассчитывать на соучастие азиатских городов. Антиох набрал галльских наемников, однако, проиграл в Лидии и первое и второе сражения с братом, успел отстоять только Сарды; остальная область и большая часть приморских городов перешли во власть победителя; в одном только Эфесе держался египетский гарнизон.[42] Митридат Понтийский, как надо полагать, встревожился по поводу приданого своей жены; поддерживая Антиоха, когда он оказался в отчаянном положении, Митридат мог надеяться вернее приобрести область, которую ему пришлось бы ведь отнять у него. И вот он снарядился; большая часть его войска состояла из галатов. Селевк встретился с ним на бой при Анкире. Битва была по-видимому ужасная; со стороны Селевка пало, говорят, 20 000 человек; думали, что и он сам тоже пал, его верная Миста досталась во власть варварам; она едва успела скинуть с себя украшения, с тем, чтобы вместе с другими пленниками ее продали в рабство. В Родосе, куда она была продана, Миста открыла свое звание и была со всеми почестями отправлена в Антиохию.[43] Получив весть о смерти брата, молодой Антиох Гиеракс облекся в траур и заперся в своем дворце, оплакивая павшего Селевка; скоро, однако, узнал он, что брат его спасся, благополучно ускользнул в Киликию[44] и вновь снаряжался; тогда Антиох в благодарность принес богам жертвы и велел в городах устроить празднества по поводу спасения Селевка.[45] Упомянутую великую победу одержали галаты; после этого они же, как говорят, и что весьма вероятно, точно так же обратились против Антиоха; им выгодно было разрушать всякий порядок, который с таким трудом был устроен в Азии; когда там не было сильного державца, то они могли вновь безнаказанно продолжать свои разбойные нападения. Галаты опять стали опустошать целые области; Антиох оградил себя от них только тем, что платил им дань.[46]

После такого исхода Селевку пришлось отказаться от Малой Азии. У пророка Даниила сказано: «Египет на несколько лет будет стоять выше царя северного. Хотя этот и сделает нашествие на царство южного царя, но возвратится в свою землю». Лишась Малой Азии, Селевк, как кажется, обратился по возможности скорее к югу, вероятно с тем чтобы воспользоваться Орфозией и Дамаском для нашествия в царство Лагидов. Не решаюсь связать с этим отказ первосвященника Онии платить дань;[47] однако, с этой войной связано то решительное поражение, вследствие которого Селевк спасся бегством в Антиохию, «будучи покинуть более, чем после крушения его флота». Теперь настал момент, когда ему следовало вступить в переговоры с братом; если Селевку теперь не удастся склонить его на свою сторону, то все добытое с таким трудом было безвозвратно потеряно; он уступал брату всю Малую Азию до Тавра. И Антиох со своей стороны желал примириться с ним; таким путем он только и мог обеспечить за собою престол. Пергамский династ начал уже с ним войну и вел ее при свежих силах со значительным успехом; истощившись вследствие продолжительной борьбы, вследствие выдачи жалованья и дани галатам, Антиох не в силах был вести борьбу с обладавшим богатыми сокровищами пергамским царем и поневоле тоже склонялся к миру.[48] Примирение обоих братьев, от раздора которых за последние года зависели политические отношения полуострова, имело необходимым последствием более или менее продолжительное умиротворение городов и царей в Малой Азии. Мы вовсе не знаем, как при этом сложились частные условия;[49] достоверно одно то, что галаты, неистовее, чем когда-либо, продолжали свои начатые со времени междоусобия набеги.

Египет не мог равнодушно отнестись к окончательному прекращению этого междоусобия. Политика его имела целью разрушить владычество Селевкидов; мы увидим, что в других местах также пробудились тенденции против египетского владычества; с той поры, как Селевк с такой удачной энергией начал восстанавливать царство в Сирии. Египет мог помешать образованию в ней нового владычества лишь тем, что возбуждал в качестве претендента младшего брата против старшего; такая политика оказалась непопулярною и, опираясь на неестественный разлад братских интересов, не представляла никакой возможности прочных комбинации. Когда братья примирились, то египетскому царю поневоле пришлось заключить вышеупомянутое перемирие на десять лет; при этом и, конечно, выговорил себе обладание теми Селевкидовыми городами и областями, которые все еще находились в его власти, т. е. Памфилией, Ликией, Фракийскими землями, вероятно также Геллеспонтом и частью ионийских юродов;[50] Кария осталась, кажется, тоже за Египтом, но только Стратоникея перешла к Родосу по причинам, о которых упомянем впоследствии; Египет, однако, удержал за собою прежде всего Селевкию при устье Оронта, как бы в знак своего преобладания над Селевкидами.[51]

Благодаря этому в 239 г. заключенному миру[52] само сирийское царство воспользовалось хоть на некоторое время покоем, и неутомимый Селевк был в состоянии предпринять поход на восток, с тем чтобы вновь завладеть если не всеми странами прежнего царства, то по крайней мере ближайшими и важнейшими областями Ирана.

Нельзя безучастно отнестись к этим двум братьям и к их участи: один из них едва достиг юношеского возраста, а другой был еще отрок, и оба роковою политикою преданы были во власть партии; совершившей самые ужасные преступления; убийство, при посредстве которого хотели сохранить за ними престол, разбило все их надежды; и когда старший брат в борьбе за счастье едва добился первых успехов, в то же время сделался его врагом младший, мать соединилась с его братом, против нее вооружился отец, а его брат на ее брата; весь царский дом словно освирепел от убийства мстящей царицы. А молодой Антиох все-таки скорбит о брате, когда, победив его, услышал, будто он убит. Злой рок не перестает преследовать ни того, ни другого, так и кажется, будто неестественный состав основанного их предками государства отзывается в возникающих то и дело распрях династий. Однако, в этой постоянно возобновлявшейся борьбе, созданной лукавым искусством египетской политики, они сохранили по крайней мере доблестное мужество; они пытались по возможности с честью подвизаться в том ложном положении, в которое поставила их судьба; все это были сильные, упругие натуры, полные неутомимого мужества, каким отличались их предки. Такими являются они в изображениях монет, — по скудости преданий воспользуемся хотя бы этими источниками, — тут перед нами благородные строгие лица; облик младшего брата отважнее, вдумчивее; в обоих видна родственная черта юношеской доблести.

В ином виде представляется облик Птолемея Эвергета; у него сильно развитой, мыслящий лоб Лагидов, их приподнятые брови, однако в чертах дородного лица обнаруживается некоторого рода напряжение: при виде их кажется, будто энергия его может ослабеть. Об этом Птолемее сохранился по-видимому характеризующий его анекдот: играя в кости, он велел прочесть список осужденных преступников, которых ему предстояло приговорить к смертной казни, в это время вошла жена его Береника, вырвала у читающего список из рук, не допуская, чтобы царь решал эти дела теперь. Он уважил разумные доводы Береники и никогда более не определял смертной казни во время игры.[53] Он благосклонно отнесся к астроному Конону, когда тот известил, что волосы молодой царицы, которые в благодарность за великие одержанные в Азии победы были посвящены в храм Арсинои на Зефирионе, а затем исчезли, помещены на небо между звездами. Правда, в то же время он назначил Панарету годовой оклад в двенадцать талантов, не за то, что он также слушал философа Аркесилая, а скорее за то, что» был отличного склада карлик.[54]

Однако, оставим эти скудные заметки о личностях, имевших впрочем весьма важное влияние на ход событий, тем более, что эти державы исключительно зависели от воли и характера стоявших во главе особ. Припомним, что в то же время в Греции стал развиваться, даже осуществляться в новом виде дух свободы. Ионийские города также опять добились давно утраченной автономии; завоевание египетского царя вновь уничтожило ее, по крайней мере в большей части из них. Однако, потребность свободы и на новых основаниях утвержденной законности пробудилась теперь опять; она срослась с образованием эпохи, возглашалась и прославлялась в метрополии, проникала даже в дальние греческие города. Так, между прочим, в Кирену. Скудное известие опять наводит нас на след великих событий. В нем сообщается, что Экдем и Демофан, эти доблестные граждане из Мегалополя и друзья Аркесилая, освободили свой родной город и содействовали освобождению Сикиона; что киренцы, город которых потрясался внутренними смутами, пригласили их к себе; что оба они вновь урядили правление в городе, отлично руководили им и оградили его свободу.[55] А около 237 года они опять вернулись в свою аркадскую родину. Однако, разве именно Пентаполь не был наследием Береники? Разве с ее замужеством в 247 г. Кирена не вернулась опять к египетскому царству? Откуда же взялись эти внутренние смуты и с какой стати эта свобода? В самом Египте не представлялось ни повода, ни удобного случая для восстания против благоустроенного правительства Лагидов; а потому, когда в 244 или 243 г. Птолемей вследствие мятежа в родном крае вернулся из Азии, то его могло встревожить, конечно, одно только киренское возмущение. Богатые, смелые греки Киренаики, обладая большими средствами, гордясь отличительными чертами своего нрава и образования, не могли без дальних околичностей подчиниться Египту: не так еще давно они соединялись с македонским Деметрием против Египта: хотя некоторые из замечательных мужей, каких немало родилось в Пентаполе, находились при александрийском дворе; однако города все-таки несомненно состояли в тесной связи с Афинами и с возбужденными там философией более возвышенными тенденциями. Там находился их соотечественник Лакид, подобно Экдему и Демофану друг Аркесилая, которому он наследовал в Академии. Вот вследствие каких отношений мог возникнуть мятеж киренцев. Не подлежит, кажется, сомнению, что остальные города Пентаполя присоединились к нему; разве одни только евреи, расселенные главным образом Лагидом I в этих местах и пользовавшиеся равными правами,[56] остались верноподданными. Для внутреннего разлада нашлось много поводов. В одной эпиграмме Калимаха представлен воин, посвящающий лук и колчак Серапису, «но, прибавляет поэт, — стрелы находятся у гесперидов»;[57] а город гесперидов на берегу Сирта стал впредь называться по имени царицы Береники.[58] Судя по деятельности обоих граждан из Мегалополя, Кирена, кажется, удержалась против Лагида.

Эпоха македонского Деметрия показала, как важно было для Египта владеть Киренаикой: вероятно, и в то время, когда Птолемей Эвергет спешил восвояси, с тем чтобы потушить мятеж в этой области, также следовало опасаться, как бы там не утвердилось неприятельское, а именно македонское влияние. А потому он тем более спешил обеспечить права Египта. Судя по прежней борьбе между Сирией и Египтом, по аналогии надо предполагать, что престарелый Антигон Гонат неравнодушно относился к исходу восточных отношений. Совершенный разном владычества Селевкидов встревожил его тем более, что египтяне захватили даже фракийский берег; разве мог он остаться спокойным, когда владычество Лагидов с таким yгрожающим преобладанием водворялось у самой македонской границы? Македонии следовало, во что бы то ни стало, воспрепятствовать этому; и надо полагать, что упомянутое водворение совершилось лишь после того, как удалось уже устранить противодействие со стороны Македонии.[59]

Сюда, пожалуй, следует отнести вполне изолированное известие, судя по неопределенному смыслу которого, можно лишь догадаться, что в нем говорится о решительной морской битве при Андросе.[60] В 244 году, как увидим, Антигон вновь впутался в эллинские дела, причем оказалось, что власти его нанесен сильный удар. Македонский флот в течение двадцати лет после победы при Косе не уступал египетскому по крайней мере на Эгейском море; поражение при Андросе нанесло тяжкий ущерб македонскому флоту, так что с этих пор морское владычество Египта утвердилось даже и на этом море, и захват Фракии и Геллеспонта, о чем упоминается в Адульской надписи, кажется возможным. А для того чтобы Македония не могла все свои усилия употребить на восстановление морского могущества и на продолжение борьбы с Египтом, александрийское правительство возбудило такие смуты в Греции, что власть Антигона была поражена в самом больном ее месте, я упомяну здесь о том, что в 243 году ахейцы взяли Коринф, этот ключ к Пелопоннесу.

В то же время, как Птолемей Эвергет разгромил царство Селевкидов и в состоянии был по своему произволу распоряжаться в Азии, низвергнуто было также и македонское соперничество Судя по принятым в Азии мерам, можно было убедиться, что Египет отнюдь не имел в виду восстановить всемирную державу, однако он все-таки достиг главенства, в силу которого после разгрома одной и ослабления другой великой державы мог, казалось, вполне господствовать над эллинскою политикой. Правда. мелкие государства в Азии и Европе, благодаря сказанным поражениям великих держав, соседство которых обуздывало или стесняло их, воспользовались разными выгодами, и временное преимущество, какого они вследствие того достигли, до поры до времени скрывало от них опасность, грозившую им от исключительного египетского главенства. Однако, между этими государствами были и такие, которые опасались утратить свою политическую независимость, основанную на бывшем доселе соперничестве великих держав; а потому они всеми силами должны были противодействовать египетскому преобладанию, во что бы то ни стало не дать погибнуть Македонии и способствовать Селевку восстановить свое царство, И таких государств было не мало: мы видели уже, что Смирна, „хотя обуреваемая многими и великими опасностями“, как было заявлено в одном из декретов города, пребыла верною интересам Селевка; Гераклея при Понте и Византия, также свободные острова Хиос и Лесбос недаром перешли на сторону Селевка; а древнеаттическая клерухия на Лемносе наверное не ограничилась только тем; что оказала почести предкам Селевка. Однако, в сложившихся таким образом условиях более и сильнее всего затронуты были интересы Родоса; его чрезвычайно богатая торговля решительно обусловливалась независимостью и строго соблюдаемым нейтралитетом острова; если Египет добьется исключительного преобладания в восточных водах, то Родос не в силах будет надолго поддерживать свое меркантильное значение. А твердая политика, какою и прежде и впоследствии отличалось превосходно устроенное родосское государство, дает нам право предполагать, что Родос не только сам действовал согласно с обстоятельствами, но старался также привлечь к принятым в общих мерах находившиеся в подобных условиях политии. В остатках сохранившихся преданий обо всем этом не находится, конечно, почти никакого следа. Мы не знаем, как и в какой мере восстали названные государства за Селевка; принимали ли они участие в снаряжении разбитого бурей флота. Одно только затерявшееся показание, поразительным образом примыкающее к гипотетически начертанному нами строю событий, подтверждает верность наших смелых догадок. Говорят именно, что родосцы во время войны с Птолемеем находились близ Эфеса; адмирал царя, Хремонид, двинулся на них в боевом порядке; однако родосец Агафострат, завидев неприятеля, велел своим кораблям отступить, а вслед за тем опять выйти в море. Думая, что он избегает битвы, неприятель вернулся с победоносными песнями в гавань; но как только египтяне высадились и рассеялись по берегу, то родосцы напали на их корабли и одержали решительную победу.[61] Это был тот самый Хремонид, который двадцать лет тому назад находился во главе знаменитого восстания Афин, а потом, после падения родного города спасся бегством в Александрию. В своем трактате о ссылке, написанном несколько лет спустя после этой родосской войны, Телес,[62] пытаясь доказать, что утрата отчизны часто служит почином высшего счастья, приводит в доказательство Главкона и Хремонида; „разве они не были советниками и помощниками царя Птолемея? Не так еще давно Хремонид отправлен был с великою эскадрою и ему представлялось расходовать по своему усмотрению большую сумму денег“.

Телес не упоминает о сказанном поражении., ни даже о том, что Хремонид одержал победу при Андросе; об этом он непременно упомянул бы; а значительные предоставленные в распоряжение Хремонида денежные средства, должны были, вероятно, облегчить предстоявшие ему оккупации; ему-то, как кажется, и надлежало занять фракийский берег, после того как македонский флот, потерпев поражение при Андросе, не препятствовал более наступлению египетской эскадры.

Какими бы впрочем обстоятельствами не сопровождалась морская война, в которой родосцы одержали сказанную победу, она вместе с восстанием Кирены и быстрыми успехами Селевка в Сирии убедила царя Птолемея в невозможности поддержать то исключительное главенство, какого он только что было добился; вследствие примирения обоих братьев-Селевкидов образовалась, наконец, оппозиция, с которой нелегко было справиться Египту. Родос, вероятно, как не раз еще впоследствии, так и теперь служил посредником; помимо того он оказал Селевкидам довольно значительные услуги, так что его недаром вознаградили уступкою Стратоникеи в Карии.[63] Континентальные владения родосской республики заключали в себе поэтому береговую полосу Кавна и до Керамского залива; оба города, Кавн и Стратоникея, одни доставляли ежегодных доход в 120 талантов.[64] Благодаря не только этому внешнему расширению владений, но еще более политическому влиянию, какого достиг он своим вмешательством в войну с Египтом, Родос добился важного значения, которое распространилось за пределы собственных его отношении и могло занять также место в обшей системе эллинских государств.

Подобно Родосу мелкое Пергамское царство также стало вмешиваться во всеобщую политику: благодаря не только осторожной политике своих династов, но еще более чрезвычайным сокровищам, которыми они обладали, это царство достигло некоторого значения. Эвмен, а потом с 241 г. сын его брата, Аттал,[65] после битвы при Анкире в особенности, обратились против Антиоха; таким образом они решительно выступили против Египта, положив этим почин к политическому строю, чрезвычайно скоро придавшему им важное значение; Аттал в несколько лет добился венца, бывшего всегда предметом его честолюбия.[66]

Из мелких государств не одни только Родос и Пергам воспользовались этим временем тяжких войн между великими державами для развития своего самостоятельного и более обширного владычества; все это обнаружилось в том положении, какого некоторые из них достигли в ближайшем будущем. Само развитие проявляется в эллинском крае в разных местах, и совершившиеся там факты бросают некоторый свет на современные им события на востоке. В особенности стал усиливаться

Ахейский союз благодаря политическому осложнению великой войны. Вследствие присоединения Сикиона и вследствие союза Арата с Египтом определилась роль, предназначенная ахейцам; Арат впервые направил деятельность союза наружу и, вероятно, не без сопротивления со стороны помышлявших только о внутреннем спокойствии и о своей самостоятельности союзников. Он решительно был руководящею душою союза, даже прежде чем ему поручена была первая стратегия; это видно уже по попыткам, к каким прибегал Антигон, с тем чтобы привлечь его на свою сторону или, по крайней мере, помешать его сношениям с Египтом: находясь в Коринфе и совершая там жертвоприношения, он послал Арату дары, а за столом выразил свое уважение к молодому сикионскому герою, так что со стороны александрийского двора, куда сообщили слова царя, тотчас же обратились с запросом в Сикион.[67] В весеннем собрании 245 г. Арат был избран в стратеги, хотя и не достиг еще узаконенного для участия в совещаниях тридцатилетнего возраста; это служит как бы доказательством того, что в самих отношениях скрывалось нечто, побудившее на наступивший год именно ему портить высшую должность; надо полагать, что при лом решительно повлияла египетская политика, к которой примкнул Арат. Первый год великой сирийской войны прошел, Селевк был изгнан из области по ту сторону Тавра; Македония без сомнения поспешила принять сторону Селевкидов; Египту надлежало по возможности более тревожить ее в Греции.

Прежде всего следовало завладеть Коринфом. Арат имел уже в виду напасть на него; однако Александр Коринфский вновь изменил делу своего дяди и присоединился к союзу.[68] Если предположить, что морская битва при Андросе произошла именно в этот 245 год, то заодно с нею македоняне лишились также сообщения морем с преданными им все еще городами на востоке Пелопоннеса. Союз стал уже далее распространять свою власть. Этоляне в мирное время напали на беотян:[69] это показалось ахейцам самым удобным случаем отмстить этолянам за прежние их набеги и вместе с тем утвердиться по ту сторону перешейка. Союз заключил договор с беотянами. Арат поспешил через залив, опустошил там области Калидона и Амфиссы, а потом двинулся с десятитысячным войском, с тем чтобы соединиться с беотянами. которые, однако, не дождались его; они были совершенно разбиты при Херонее, их вождь Амеокит и тысяча беотян пали; силы их были окончательно сокрушены, так что они поневоле вступили в симполитию со своими победителями.[70]

Таким образом не удался, конечно, первый смелый замысел Арата; мало того, его нападение поневоле сблизило между собою бывших доселе противников, македонян и этолян. Это было значительным подспорьем для Антигона, а он нуждался в нем тем более, что Египет в Азии одерживал решительные победы и грозил захватить Фракию; сверх того, хотя ахейцы и были до поры до времени устранены от Беотии, однако до тех пор, пока Александр коринфский находился с ними в союзе, положение их все-таки было для Антигона крайне опасное. Принципы, какими руководился союз, пользовались, без сомнения, всеобщею популярностью, и влияние их теперь именно, когда Лагиды достигли значительных успехов, сильно встревожило македонскую политику. Антигону следовало во что бы то ни стало завладеть Коринфом: в этом заключалось единственное средство спасти остаток македонского влияния в Пелопоннесе и воспрепятствовать распространению ахейцев, а вместе с тем и египетской политики по ту сторону перешейка.

В это самое время умер Александр, „отравленный, как говорят, Антигоном“, сообщает биограф Арата, имевший под рукою в особенности записки последнего. В городе властвовала теперь вдова его Никея; она проживала в строго охраняемой крепости. По дошедшему до нас странному известию[71] оказывается лишь то, что с Никеей велись переговоры касательно предстоявшего ее брака с наследником македонского престола; эта связь казалась необходимою, тем более, что у Деметрия от его сирийской жены до сих пор за исключением одной дочери вовсе не было детей;[72] притом, первым условием брака служила, конечно, сдача Акрокоринфа Македонии. И в самом деле, если Антигон вновь завладел Акрокоринфом, то это отнюдь не было „неслыханною изменою“; племянник его Александр изменял ему два раза; разве Антигон мог признать за вдовою право на владение, которое Лагиду могло бы послужить средством, для того чтобы утвердиться в важнейшем пункте Греции, тогда как влияние его и без того уже преобладало в Ахайе и, как впоследствии увидим, в Лаконии.

Вследствие овладения Коринфом македонское влияние в Пелопоннесе, а вместе с тем и тирания в Аргосе, Флиунте, Гермионе и пр. вновь укрепились. В то же самое время, как кажется, Лидиад захватил высшую власть в Мегалополе; этот юноша с высокими помыслами, исполненный честолюбия, был искренне убежден в величии и своевременности монархических стремлений.[73] Антигон, вероятно, сам говорил с ним об этом, постигая сущность тирании в таком виде, как ее представлял Лидиад: она должна быть не кровавым владычеством, а напротив, основанною на твердом единовластии гарантией порядка. Такое единовластие казалось царю необходимым, тем более что порыв к демократической свободе исходил, как многие утверждали, лишь от ограниченного числа сумасбродных или своекорыстных людей и возбуждал одни только смуты внутри городов и самые опасные колебания относительно внешних сношений. Антигон отнюдь не придерживался принципов прихотливого деспота, как это часто говорилось; напротив, его принципы, точно так же как и противоположные им стремления, опирались на то же самое умственное движение, каким исполнена была эпоха: идеи, которым он и два десятилетия спустя после него благородный Клеомен из Спарты пытались придать политическое значение, были выработаны в стоической школе. И знаменательно то, что царь именно Персею, другу Зенона, строгому стоику поручил власть в Акрокоринфе.[74]

Весною 243 года Арат был вторично избран в стратеги союза, крайне встревоженного энергическим восстановлением македонского влияния в Пелопоннесе; ахейцы опасались мести этолян за вторжение в Калидон и Амфиссу; этоляне только что подошли к пределам союза; если перешеек останется во власти врагов, то следовало ожидать самых ужасных бедствий.

А потому Арат решился освободить Коринф. Ему случайно представился удобный к тому повод. В Коринфе находились четыре брата из Сирии, из которых один, Диокл, служил наемником в гарнизоне. Трое остальных обокрали царскую казну и прибыли в Сикион, с целью выменять добычу. Один из них, Эргин, остался в Сикионе и там рассказал однажды меняле, с которым Арат тоже находился в сношениях, о тайном проходе к одному месту, где крепостная стена была довольно низка. Арата тотчас же тайком известили об этом; он обещал сирийцу его братьям, если предприятие удастся, шестьдесят талантов. Эргин потребовал, чтобы деньги были вперед внесены у менялы; однако, дабы займом не возбудить внимания, стратег выдал под залог свои кубки, чаши и драгоценности своей жены. Эргин отправился потом в Коринф с тем, чтобы условиться с Диоклом касательно необходимых мер предосторожности. Наконец все было готово; Арат выбрал четыреста ахейцев, с тем чтобы отважиться с ними на ночное нападение; немногие лишь знали, в чем состояло дело; остальному войску приказано было всю ночь быть наготове. Все происходило среди лета; при ясном лунном свете Арат двинулся к западной стороне города; поднявшийся с моря туман скрывал подступавший отряд. Эргин был уже на месте; он с семью одетыми в виде странников ахейцами подошел к воротам; здесь они перебили посты, захватили стражу; Арат в то же время влез в указанном месте на стену и двинулся в сопровождении Эргина и сотни ахейцев к акрополю; остальным велено бы проникнуть в ворота и по возможности скорее последовать за ними. Арат шел со своею толпою, соблюдая полную тишину; но вот показался ночной патруль с факел ми; ему да. лн подойти, а затем кинулись на него; из четырех патрульных солдат только один ускользнул, да и тот был ранен в голову; обратившись в бегство, он стал, однако, кричать: „Неприятель! Неприятель!“. Вслед за тем внизу в городе и наверху в крепости раздался звуке сигнальной трубы; и там и тут показались факелы, раздались крики постов, тревога все усиливалась. Арат все еще не мог достичь крепости по крутым извилистым тропам; его триста воинов прошли в ворота, однако в тесных улицах по запутанным скалистым дорогам они сбились с пути. и, не дойдя до верху, скрылись в тени отвесной скалы. Архелай подступал уже с царским отрядом из нижнего города к акрополю, с тем, чтобы ударить в тыл Аратовой шайке, которая, наконец, с громким кликом стала атаковать крепость. Архелаю пришлось пройти мимо отвесной скалы; скрытые в ней триста человек ринулись на его отряд, убили передних воинов, прогнали и рассеяли остальных. Едва успели опять собраться триста воинов, как явился посланный Аратом Эргин и повел их тотчас же вверх на помощь. Они последовали за ним с восторженным кликом; в горах отозвались их голоса и им вторили клики сражавшихся; крепостному гарнизону почудились тут неодолимые силы нападавших, и он сопротивлялся слабо. С восходом солнца крепость была взята. Сикионское войско также подошло; граждане отворили ему ворота и забрали в плен царские отряды. Потом все устремились в театр, взглянуть на освободителя, узнать, что будет далее.

Арат явился в сопровождении своих ахейцев; он вышел на авансцену как был в своих доспехах; его встретили все торжественными кликами. Бледный, изнуренный: едва держась на ногах, стоял он, опершись на копье. Когда наконец умолкли клики и рукоплескания, то, оправившись, он начал говорить. Приятно было коринфянам услышать слово свободы, которой они лишены были в течение века. Арат передал народу крепостные ключи, находившиеся со времен Филиппа и Александра во власти чуждых державцев; он высказал только одно желание, — чтобы коринфяне также присоединились к ахейцам. Вот каким образом Коринф пристал к союзу.

Тотчас же после города взята была гавань Лехей; двадцать пять стоявших там царских кораблей переданы были союзному флоту, четыреста взятых в плен сирийских наемников были проданы в рабство; Персей из крепости спасся бегством в Кенхрей, Архелая отпустили на волю без выкупа; другой начальник, не хотевший покинуть свой пост, был взят в плен и казнен. С этих пор в акрополь вступил ахейский гарнизон.[75]

Это освобождение Коринфа должно было именно теперь произвести чрезвычайное впечатление: Ахейский союз достиг теперь важного значения; ключ к Пелопоннесу находился во власти свободных союзников. Этолийским хищным набегам преграждался путь па полуостров, дело свободы и народного самоуправления стало развиваться с блистательным успехом. В это самое время Мегара тоже отпала от Антигона и присоединилась к союзу, точно так же Трезен и Эпидавр. Союзники пытались уже напасть на переставший быть аттическим владением Саламин, сделав набег на Аттику; они отпустили пленных афинян без выкупа; надеялись, что дух свободы воспрянет также там и в Аргосе, на который учинили нападение.[76] Они считали себя в полном праве всеми средствами, и хитростью и силою, противоборствовать тиранам и чужеземным владычествам в Греции, Если б союз был одушевлен чувством своего высокого призвания, то он был бы неодолим.

Не странно ли, что именно Арат руководил ахейцами? Он вышел не из умственных стремлений, которыми охвачен был греческий мир, а из упражнений в палестре, из' среды богатого, дружного с царями дома; его ненависть к тиранам произошла не от одушевления к свободе, а от скорбных воспоминаниях о гонениях, каким он подвергался в юности, об утраченном праве на влияние в родном городе, от особенного положения, в которое ввергли его неожиданные обстоятельства; он опирался не на веру в одушевлявшие всех идеи, а на искусство пользоваться политическим условиями, на мелкие средства и тайные пути, вообще доступные пониманию толпы, которая в этом случае доверяется вождю и лишь слепо идет за ним. Он, как оказывается, не поддерживал сношений с помогавшими ему освободить Сикион благородными гражданами из Мегалополя, а напротив, добивался дружбы с египетским царем. Он сохранил аристократические привычки своего знатного происхождения даже в сношениях с мелким людом союзных ахейских городов; привыкши к художественной пышности и к великосветскому обществу, дружный с царями, этот аристократ свысока глядел на простолюдинов; обращаясь с ними как с ровнею, снисходя к ним, он внушал им уважение к себе. Сам по себе Арат был им чужд; они служили ему годным материалом для благонамеренных политических проектов, какие таил он в своем уме. Он ясно сознавал, что следовало привлечь к союзу по возможности больше эллинских городов; он рассчитывал на их умственное направление, не сочувствуя ему, отнюдь не имея в виду из него и из его принципа образовать свое новое государство. Это союзное государство было его созданием, и прослыть его творцом, вот в чем состояло честолюбие Арата. Он сумел связать eго с собою, так что без него оно не имело никакого значения; он не мог отрешиться от опеки над ним и недоверчиво относился к молодой свободе, пока сам не управлял и не руководил ею; ради политической цели он по наружному виду поддерживал свободу, но в то же время тормозил ее самостоятельное развитие, наложил не нес отпечаток деланного искусственного образования, насильственно и своевольно подавлял внутреннюю жизненную силу, как только она порывалась на простор. Так-то Арат при всех его заслугах представляет мелкий характер; он, правда, постиг все практически необходимые условия, имел всегда в виду непосредственно достижимое дело, с проницательным взглядом политика пользовался всяким удобным случаем; благодаря всяким явным и тайным средствам тогдашней дипломатии, Арат создал государственную основу для новых идей, дал им возможность распространяться на просторе; однако, живое ядро нового строя, которым он взялся руководить, было ему чуждо; он с самого начала придал союзу ложное направление, и чем значительнее казались достигнутые Аратом успехи, тем более сам союз удалялся от живого источника, из которого ему следовало черпать свои силы.[77]

По предложению Арата союзники назначили царя Птолемея своим сочленом и главнокомандующим сухопутных и морских сил.[78] В то самое время, когда Лагид пытался поработить города Киренаики, когда ионийские колонии едва могли отстоять от него свою молодую свободу, когда Антигоновы союзники, этоляне, толпою высадились на ионийский берег и сожгли свои корабли, с тем чтобы понудить себя вступить в победоносный бой за ионийцев,[79] когда свободный Родос восстал против Египта, в этот момент Арат передал египетскому царю протекторат над вновь возникшею свободой в Греции. Не внутренние принципы развития, а скорее внешние отношения правительственной власти обусловливали политику той эпохи, которая поистине стала эпохою политических деятелей.

До нас не дошло никакого известия, по которому мы могли бы узнать, что предпринял престарелый македонский царь, для того чтобы противодействовать распадению его владычества в эллинской стране; одно только известно: он с этолянами заключил договор для совместного завладения и подела областей Ахейского союза.[80]

В это самое время в спартанских отношениях совершились замечательные перемены. К сожалению, мы знаем об них лишь по сделанным в биографическом интересе замечаниям у Плутарха; нам едва удается с некоторою ясностью постичь внешние отношения этого государства.

С тех пор, как царь Акротат пал под Мегалополем, и Леонид, долго прожив в сирийском царстве, пользовался решительным влиянием сперва как опекун сына Акротата, а по смерти последнего как царь, Спарта, казалось, держалась в стороне от всеобщих тревог: господствовавшей в городе богатой и роскошной олигархии хотелось лишь без помехи наслаждаться благами. Нигде контраст между тем, что сложилось исторически и тем, что требовалось разумом и правом, не был так ощутителен, как в Спарте. На словах все еще господствовали Ликурговы законы; но, вполне выродившись, они служили лишь для того, чтобы поддержать самые неестественные и насильственные несообразности. Дворянское сословие спартиатов сократилось до 700 человек; все землевладение находилось во власти ста семейств;[81] остальные спартиаты обеднели; поэтому они не могли более принимать участия в сисситиях, вследствие чего и не исполняли должностей, к которым призваны были от рождения. Напомним сверх того о массе лишенных политических прав периэков, о массе в полном смысле слова рабских илотов, прибавим также, что торговля и промыслы находились в руках периэков, и многие из них достигали значительного благосостояния, что даже илоты могли приобретать собственность; когда при этом общественное мнение в соседних областях стало изменяться и энергично осуществляться, то Спарта, без сомнения, подвергалась опасности более всякого другого государства.

Поразительно, с каким порывом везде в греческом мире молодое поколение предавалось расцветавшей новой жизни. В Спарте также, прежде чем настала опасность со стороны лишенных прав и имущества классов, образовался кружок благородных юношей, у которых в виду позорной действительности пробудилось воспоминание о прежнем величин Спарты. В их среде находился молодой Агис, сын царя Эвдамида. Он вырос среди богатства и пышности, привык к нарядам и красивой обстановке, был избалован матерью и бабушкой, громадные богатства которой ему предстояло унаследовать. Вступив по смерти отца на престол едва двадцати лет от роду, он отрекся от всех своих пошлых привычек, стал вести строгий спартанский образ жизни, одеваться, упражняться подобно предкам. Он говорил: „царское достоинство не имеет для него никакого значения, если при нем он не в состоянии восстановить законы и строгие нравы Спарты“.

Ему надлежало, однако, восстановить также военное значение Спарты; он имел, вероятно, в виду великими успехами вовне добиться положения, которое дало бы ему возможность энергически восстать против господствовавшей порчи внутри. Биограф Агиса, к сожалению, ничего не хотел сообщить об этой стороне его деятельности; а две-три короткие заметки у Павсания в этом отношении оказались почти негодными вследствие в них ложного известия. При всем том, говоря о трофеях при храме Посейдона в Мантинее, он подробно описывает данное там сражение против Агиса; на правом фланге, рассказывает on, стояли мантинейцы, их прорицатель Иамид из Элиды, предрек им победу; на левом фланге аркадцы выстроились на бой по городам, и каждый из них под своим начальством, Мегалополь, например, под предводительством Лидиада и Леокида; а в центре Арат с ахейцами и сикионцами мнимым отступлением завлек Агиса между двумя флангами и таким образом завершил его поражение. Павсаний прибавляет,[82] будто Агис пал в битве; но эта басня придумана позднейшими потомками, смешавшими его о с царем Агисом во время Александра. По всему видно, однако, что нападение спартанского царя было энергичное и грозное: недаром для отпора его собралось столько боевых сил; оно произошло прежде, чем Лидиад сделался тираном в Мегалополе, наверное не позже 245 года. За этим сражением последовала, кажется, осада Мегалополя: гopод едва не был взят приступом.[83] Третье нашествие простиралось до ахейской области, до Пеллены. Агис, как кажется, не обращал внимания на образовавшийся вблизи и вдали партии; Спарта должна создать свою собственную политику, должна вновь добиться прежней гегемонии в Пелопоннесе. Пеллена была уже взята, но тут подоспел Арат со своими ахейцами и принудил Агиса отступить.[84] Тогда, как кажется, Спарта и ахейские союзники, вероятно при египетском посредничестве, заключили договор, с условием помогать друг другу; если это совершилось до освобождения Коринфа, то им тем еще более необходимо было соединиться против македонского преобладания и вновь усилившихся тиранов.

Эти неудавшиеся внешние попытки возбудили, вероятно, неудовольствие среди олигархии; безуспешные войны не могли доставить молодому царю то боевое превосходство, какого он добивался; тем еще более, казалось, ему не следовало бы откладывать далее внутренние преобразования.

Вскоре по освобождении Коринфа Агис, по-видимому, и приступил к великому делу внутренних реформ, выше уже намечены были главные статьи, какие надлежало изменить. Можно ли было приступить к совершенно новому, отвечавшему идеям эпохи переустройству? Исходящая от угнетенной массы населения революция могла бы достичь этой цели; она искоренила бы мелкую олигархию, путем насилия создала бы новое владение, новый государственный строй, в том виде как он сложился бы сам собою силою обстоятельств. В течение столетий не раз уже Спарте угрожали подобные революции со стороны илотов, периэков, обедневших и лишенных прав граждан. Надо сожалеть, что к величайшему несчастию Спарты им никогда не удалось осуществиться; это упорное коснение и было собственно причиною порчи общественных условий, которые, опираясь на свое историческое право, издевались не только над здравым человеческим смыслом, но также над духом Ликурговых законов. Демократия, тирания, владычество чужеземцев, революции не сокрушили в Спарте, как в большей части других государств, этот хлам иррациональных, лишь фактических организаций, не открыли простора для нового развития Опасность и современная порча понуждали к переменам; к ним и над лежало приступить, прежде чем за это возьмется самовольно разнузданная, неистовая толпа; если б вздумали прибегнуть к законному пути, то пришлось бы противодействовать той самой олигархии, которая завладела всеми законными правами, которая одна только и представляла правительство, и никак нельзя было ожидать, чтобы она добровольно поступилась хоть сколько-нибудь своим правом и своим имуществом. Для того, чтобы помимо революции иным путем понудить ее к уступкам, следовало обнаружить противоречие олигархии с признаваемыми все еще Ликурговыми уставами и потребовать восстановления этих уставов. Несмотря на их неопределенность, несмотря на то, что они, конечно, слагались в течение более чем одного века, во всяком случае, однако, во все эпохи признанная суть этих уставов состояла в том, что государству принадлежит исключительная и полная власть над имуществом и жизнью, над средствами и побуждениями отдельных особей, что оно за всеми, желающими быть его гражданами, не признает никакого частного права, что оно воспитание детей и дисциплину взрослых безусловно подчиняет целям всеобщего блага. Древняя Спарта была самым односторонним осуществлением идеи государства; а с тех пор, как вследствие развития демократии значение и право каждого лица возрасти до такой высокой степени, что сама древнеэллинская идея государства подверглась опасности, политическая теория стала указывать на древние спартанские уставы как на образец настоящего государственного строя. Действительность однако вовсе не отвечала этому традиционному прототипу: та же отличительная черта эпохи, стремившейся охранять интерес каждого лица и частное право против отвлеченной идеи политии, преобразовала также и Спарту, но только в более скудном, исключительном, как бы в случайном виде. Разве теперь можно было, ввиду изменившегося настроения эпохи, чисто и всецело восстановить прежнюю Ликургову политию? Разве можно было вместо сложившегося в течение более чем одного века владельческого сословия, вместо укоренившегося в течение нескольких поколений, исполненного потребностей и наслаждений образа жизни частных лиц, вместо изменившегося направления воспитания, воззрений, занятий, всего умственного и житейского строя вдруг вызвать древнюю суровую дисциплину, отрицание собственности, семейного быта и всю гордую замкнутость прежних условий? И в самом деле, путь реставрации был так же опасен, как и революция, а результат во всяком случае казался еще более сомнительным.

Да впрочем, этот путь был избран не по разумному расчету, с целью предупредить угрожавшую опасность, а лишь по воодушевлению молодою царя и его друзей.

Дошедшее до нас подробное известие почерпнуто, правда, из источника, чистота которого не раз уже подвергалась осуждению. Филарх, у которого преимущественно и заимствовал Плутарх, в этой части своего описания, так же как и в других случаях, ради наглядности и живости упустил из виду многое и в особенности более подробное изложение вопросов касательно права и уставов. Однако, за недостатком других известий мы не в состоянии проверить его в подробности, а потому в нашем изложении мы можем предложить лишь внешние факты, какие Плутарх успел почерпнуть из своего источника.

Намеренья Агиса не были тайной; его поступки, его упражнения, его умеренный образ жизни обнаруживали, что, заявляя о необходимости вернуться к древним спартанским обычаям, он сам хотел подать пример в этом отношении. Старики громко порицали его за замышляемые им нововведения; однако молодежь охотно следовала его примеру: дух древней Спарты, казалось, вновь пробудился. Надо было подготовить решительный удар. Соучастниками в замысле были прежде всего Лисандр, потомок победителя при Эгоспотаме, величайшего из мужей, какие были в Спарте; потом смелый и вместе с тем хитрый Мандроклид, посвященный в тайны эллинской политики; Гиппомедонт, испытанный во многих боях воин, уверенный в молодежи, которая была предана ему в высшей степени; благодаря ему к делу пристал отец его Агезилай. дядя царя: он был богат, но обременен долгами; пользуясь влиянием в качестве оратора, он мог быть весьма полезен для дела. Самых больших затруднений следовало опасаться решительно со стороны женщин: в них живо сохранилась вся гордыня исконною, славного дворянства, исключительного права на господство; они ревниво охраняли привилегии древних родов и влияли на мужчин тем сильнее, чем более эти уклонялись от древних спартанских обычаев; сверх того вследствие существовавшего уже более ста лет злоупотребления во власти женщин оказалось, наконец, свыше двух пятых всех землевладений. Агис прежде всего попытался склонить на свою сторону свою мать Агисистрату; благодаря ее богатству, множеству друзей, должников, пользовавшихся ее пособием людей, она имела громадное влияние на общественные дела; с великим трудом была она увлечена своим сыном и братом Агесилаем, а потом уже сделалась весьма ревностною сподвижницею предприятия. Однако, тщетно пыталась она привлечь других женщин; они большею частью решительно возбуждали царя из другого дома, престарелого Леонида, сына Клеонима, охранять существующий законный порядок. Тогда как народ возлагал свою надежду на Агиса и с отрадою ожидал обещанного им спасения, в то же время олигархия видела в нем лишь эгоиста, который путем уничтожения долгов и разделения имуществ добивается популярности, с тем чтобы при содействии толпы взамен свободы ввести тиранию в Спарте.

Осенью 243 года, наконец, молодому царю удалось настоять на том, чтобы Лисандра выбрали в эфоры. Лисандр тотчас же внес в герусию предложение, состоявшее главным образом из следующих статей: все долги должны быть уничтожены; землевладение следует вновь разделить, так чтобы известные участки, в особенности близ Эврота, розданы были по жребию 4 500 спартиатам (таково было первоначальное Ликургово число), а остальные земли 15 000 способным к военной службе периэкам; количество спартиатов надлежало дополнить[85] из свободно воспитанных, здоровых и способных к военной службе периэков и иноземцев; такое дополнение было в ходу в прежние времена; вся совокупность спартиатов, наконец, должна по старому обычаю делиться на сисситии, т. е. на мелкие ассоциации, которые, собираясь ежедневно на общие обеды и совместные упражнения, образовали корпоративные составные части народа также военной службе и в гражданских должностях; везде надлежало восстановить древние спартанские обычаи и строгие нравы.

Мнения в герусии разделились; эфор перенес предложение в народное собрание спартиатов. Агесилай, Мандроклид поддерживали его; они напомнили о древнем изречении дельфийского бога, что алчность к деньгам погубит Спарту; они сослались на недавно возвещенный оракул в святилище Пасифаи, в силу которого по Ликурговому постановлению все должны быть равны, потом выступил также молодой царь; в коротких словах заявил он, что отдает государству все свое состояние, а у него были обширные поместит шестьсот талантов деньгами: то же предлагают его мать, бабушка, друзья и соучастники, самые богатые из спартиатов.

Эти предложения, эти великодушные жертвы были приняты с величайшим восторгом; то тем еще сильнее восстали богачи. От герусии зависело предварительное решение: она отвергла предложение большинством только одного голоса. Оба царя также заседали в ней; если б можно было удалить Леонида и заменить его одним из соучастников, то добились бы, пожалуй, иного результата. По древнему обычаю эфоры на каждый девятый год обязаны были наблюдать ночью звездное небо, и если одна из звезд падала в известном направлении, то отрешить как бы обличенных этим знаком царей и подвергнуть их следствию. Так Лисандр и поступил теперь с Леонидом; он обвинил его в том, что Леонид в царстве Селевкидов женился на азиатской девушке, родил с нею двух детей и т. д.[86] Вместе с тем он побудил зятя Леонида Клеомброта, из царского рода, занять упраздненный царский сан. Леонид спасся бегством в храм Паллады Халкийской, а дочь его Хилонида покинула дом своего мужа, с тем, чтобы сопровождать находившегося в опасности отца. Затем приступлено было к судопроизводству, а так как он не решился покинуть храм и явиться к эфорам, то они произнесли приговор об его отрешении, а царский сан передали Клеомброту.

В исходе лета 242 года Лисандр с другими эфорами вышел в отставку; новые эфоры были выбраны вполне в духе олигархии; они начали с того, что обвинили Лисандра и Мандроклида в том, что эти люди противозаконно предложили уничтожить долги и разделить имущество; обоих царям грозила участь Леонида и даже более жестокая, если опасность не будет предупреждена тотчас же; нельзя было обойтись без насильственных мер. Эфоры, как утверждали в древние времена, назначались с целью, чтобы в случае, когда цари расходятся во взглядах, решать дело в пользу более справедливого и целесообразного мнения; всякая иная власть, какую они себе присваивали, была противозаконна; если оба царя согласны между собою, то эфоры не имеют права протестовать. И вот оба царя появились в сопровождении своих приверженцев на Агоре, приказали эфорам покинуть их места, заменили их другими, между прочим Агесилаем. Они открыли долговые тюрьмы; они появлялись на улицах в сопровождении вооруженной молодежи: олигархия, опасаясь взрыва народной ярости, робко сторонилась от них; Леонид спасся бегством в Тегею; сам Агис принял меры, чтобы предохранить его от угрожавших ему по пути преследований.

В ту самую осень, когда спартанское государство подверглось опаснейшим внутренним волнениям, к ним присоединилось, как кажется, ужасное событие, которое было бы необъяснимо, если б внутренний разлад не сделал его возможным. Когда Антигон македонский лишился Коринфа и Мегары, и Ахейский союз договором в Пеллене соединился со Спартою, то влияние царя на Пелопоннесе подверглось опасности; Антигону поэтому следовало во что бы то ни стало помешать государственному преобразованию в Спарте. Мы упомянули уже о том, что он заключил с этолянами договор для совместного овладения и разделения областей Ахейского союза;[87] договор относится, вероятно, к этому времени. Он, однако, был направлен не только против ахейцев: если замыслы Агиса в Спарте осуществятся, то с этой стороны угрожала такая же опасность. В летописях упоминается о великом нашествии этолян под начальством Тимая и Хариксена; они в Лаконии захватили в плен множество периэков, как говорят 50 000 человек, и увели их в неволю; затем, пытаясь даже овладеть Спартою, хитростью и силою возвращали туда изгнанников, ограбили храм Посейдона на Тенаре, ограбили также святилище Артемиды в Лузах, близ ахейской границы с Аркадией. Это был не обыкновенный этолийский набег; все войско этолян выступило в поход; только таким образом оказался возможным ужасный натиск опустошительного набега, о котором старый спартанец с горечью заявил: „эта война облегчила Лаконию“.[88]

Несмотря на ужасы, какими сопровождался этот поход этолян, он, как кажется, не имел никаких дальнейших последствий в интересе Антигона, оттого, может быть, что македонские боевые силы были заняты в других местах или они тщетно пытались овладеть Коринфом. В наступивший затем год имелось в виду открыть вновь кампанию и довершить начатое дело.

Этолийское опустошение и попытка возвратить в Спарту изгнанников побудили поспешить там реформами. Они в самом деле скоро осуществились,[89] но совершенно не в том смысле, как предполагал молодой царь и как надеялся бедный люд. Агесилай во зло употребил доверие, каким его удостоили: он обладал обширными и прекрасными поместьями, но сильно задолжал; в качестве эфора, он хотел допустить нововведения лишь настолько, насколько это могло послужить в его пользу. Он убедил своего молодого племянника, что слишком опасно в одно и то же время предпринять уничтожение долгов и раздел долей, он советовал начать с уничтожения долгов. Лисандр также был убежден в целесообразности такого мнения. Вследствие этого все долговые расписки были собраны в кучу и сожжены на рынке в один и тот же день. Потом стали ожидать исполнения в скором времени другого мероприятия; цари издали уже приказ приступить к нему; никто еще не мог подозревать тут злой умысел.

Настала весна 241 года. Этодяне опять грозили набегом, а потому избранный вновь в союзные стратеги Арат пригласил эфоров выслать к перешейку назначенное по договору вспомогательное войско. Предводительство поручено было царю Агису. Освобождение из долговой тюрьмы и уничтожение заемных писем было уже большим облегчением для бедных людей; а потому призванные в войска охотно последовали за молодым царем; они были уверены, что, вернувшись восвояси, будут вознаграждены новым имуществом. Там, где проходило войско, все удивлялись выправке, дисциплине отрядов, исконной спартанской строгости, а пуще всего царю; будучи моложе большей части своих солдат, он несмотря на то пользовался их уважением и искреннею преданностью; ни оружием, ни одеждой не отличался он от своих соратников, разделял с ними скудную пищу и все возможные труды. Летописцы положительно заявляют, что толпа везде порывалась взглянуть на царя и удивлялась ему, а богачи, между тем, с боязнью взирали на волнение, возбужденное появлением мужа, в котором бедный и угнетенный люд чаял своего заступника.

Спартанское войско под Коринфом соединилось с Аратом и с ахейцами; подобно Агису и им также хотелось напасть на этолян, прежде чем они проникнут в Мегарскую область. Агис полагал, что неприятеля не следовало допускать опять в Пелопоннес, что на дух войска можно было положиться и отважиться на решительную битву; а впрочем, он готов был подчиниться мнению старшего начальника. Однако, ни желание царя, ни негодование, ни насмешки солдат, которые отказ стратега приступить к решительным действиям отнюдь не признавали разумною предосторожностью, не могли побудить Арата покинуть свою неприступную позицию. Мало того, когда кончилась жатва, то, восхваляя спартанцев, он отпустил изумленного Агиса с его войском. Что могло его побудить к этому? Неизвестно, на чем основана была уверенность, что македонские войска не поддержат нападения этолян или не проникнут вслед за ними в Пелопоннесе; во всяком случае, однако, Арат не решился соединенными силами напасть на этолян, которые даже одни готовы были совершить опустошительный набег, какой вскоре и был предпринят на самом деле. Необходимо тщательно следить за малейшими поступками ахейского стратега, с тем чтобы составить себе цельный сложный облик этого загадочного мужа. Мы видели, что он храбро воевал при освобождении своего родного города и Коринфа: однако, храбрости его всякий раз предшествовали тайные козни и подкупы, она опиралась на неожиданное нападение на врага врасплох; затем меч тотчас же скрывался под сенью гражданственности, всякое проявление силы, всякий свободный порыв сдерживались под видом легальности, возбуждаемый вновь добытою свободою восторг обуздывался якобы ради нормального спокойствия в союзе. А при всем том он сам был вынужден то и дело нарушать это спокойствие; он вступал в борьбу все с новыми тиранами, направлял то в одну, то в другую сторону свои явные и тайные нападения, постоянно возбуждал в союзниках новые ожидания, новые опасения, как бы опасаясь предоставить их собственному внутреннему развитию. Назначаемый из года в год стратегом союза, он, как обнаруживается на каждом шагу, все-таки не находится в настоящем, животворном средоточии союзной жизни, как она сама хочет развиться. Не прошло и десяти лет, как бедный люд энергично восстал против него, с тем чтобы примкнуть к вождю, который был выше его и вновь принялся осуществлять замыслы Агиса в Спарте. Вот чем только и можно объяснить вышеупомянутую странную отсылку спартанцев: воодушевление спартанского войска, сношение с армией задолжавших бедняков, которых выручила и вознесла смелая реформа молодого царя, все это расчетливый политик счел необходимым устранить и удалить от ахейских союзников.

Спартанцы ушли, Арат спокойно предоставил этолянам перейти через Геранейский хребет и, миновав Коринф, напасть на Пеллену, с целью ограбить город; а затем, пока они, рассеявшись по домам, заняты были грабежом и разрушением, он с ратниками из ближайших городов поспешил за ними, напал на выставленные ими посты; обратил их в бегство, проник вслед за бежавшими в город и после жестокого боя выгнал разбитых на всех пунктах этолян из ворот; в этом бою их пало семьсот человек.[90]

Вот и все, что мы знаем о войне 241 года; это весьма неудовлетворительно, тем более что непонятно даже, как Антигон и приверженные ему тираны в Аргосе, Мегалополе, не говоря уже о мелких городах, могли предаваться при этом совершенному бездействию.

А в Спарте между тем совершились события, которые должны были роковым образом повлиять на эллинскую политику вообще. Агесилай самым гнусным образом воспользовался отсутствием своего царского племянника и присвоенною ему властью эфора; он до того дошел в своих алчных поборах, что вопреки уставу ввел високосный месяц, с целью взимать лишний месячный налог; о разделе полей нечего было и думать. Для того, чтобы охранить себя от возраставшей и громко заявляемой ненависти, он являлся в присутственное место не иначе как в сопровождении вооруженных кинжалами наемников; он вполне уже рыл уверен в своей власти и публично заявлял, что удержит за собою эфорат даже по истечении годичного срока; царь Клеомброт как бы совсем не существовал для него., а к Агису, который только что вернулся, он относился так, как будто тот не царскому достоинству, а лишь родству с ним одолжен остатком того значения, какое Агесилаю заблагорассудилось предоставить ему. По дошедшим до нас известиям поневоле приходится верить тому, что все но могло так случиться, хотя мы не в состоянии постичь, что помешало юному царю противиться беззаконным поступкам своего дяди и привести в исполнение начатые с благородною целью преобразования. Разве он не был более уверен в бедных спартиатах, в периэках? Разве олигархам удалось уже навлечь подозрение даже на его честные замыслы? Не побоялся ли он прибегнуть к насилию? Разве сословие периэков лишилось своей силы вследствие этолийского нашествия? Разве противникам реформы удалось привлечь на свою сторону илотов, о положении которых, как кажется, вовсе не позаботились? Как бы то ни было, ясно только то, что всеобщее озлобление дало противникам реформы возможность вернуть изгнанного царя Леонида. Благодаря лишь всеобщему уважению, каким пользовался Гиппомедонт, и его ходатайству, ему удалось выхлопотать себе и своему отцу Агесилаю позволение беспрепятственно удалиться из Спарты; Гиппомедонт обратился затем ко двору Лагидов, откуда вскоре и был отправлен наместником вновь приобретенных фракийских берегов.[91] Агис и Клеомброт искали спасения в храмах. Леонид с вооруженными людьми явился в святилище Посейдона, с целью отомстить Клеомброту; Хелидонида (Хилонида), охранявшая прежде отца от мужа, поспешила теперь защитить мужа от отцовского гнева; ей удалось, как говорят, разжалобить отца и друзей его; Клеомброту разрешено было удалиться; однако Леониду не удалось упросить ее остаться при нем; взяв за руку одного ребенка, она понесла другого и последовала за Клеомбротом в изгнание.[92]

Дальнейший рассказ представляет в ярком свете настоящий образчик подлой ярости восторжествовавшей олигархии. Избрав новых эфоров из своей партии, Леонид стал преследовать Агиса. Его пытались выманить из святого убежища ласковыми посулами: пусть он явится, с тем чтобы царствовать вместе с Леонидом; граждане простили ему ради его юности, которую соблазнил Агесилай. Агис однако остался в храме, иногда только ходил он купаться в сопровождении трех друзей; между ними находился Амфар; он был одним из вновь избранных эфоров, несмотря на то Агис доверился ему; недавно еще мать царя, Агасистрата, в знак полного доверия к Амфару ссудила его драгоценными сосудами и праздничными одеждами. Ем очень хотелось присвоить себе все эти драгоценности, он решился погубить и мать и сына. Амфар подстрекнул остальных эфоров к самому насильственному поступку взявшись сам привести его в исполнение. Однажды он опять с двумя остальными друзьями, Демохаром и Аркесилаем, которых успел уже склонить на свою сторону, сопровождал молодого царя в купальню; шутя и смеясь возвращались они мимо переулка, который вел к тюрьме; тут Амфар схватил его: в силу данной ему власти он привлек в собрании эфоров царя к ответственности за все, что делал Агис. Демохар накинул на его плечо плащ; тут подоспело еще несколько заранее подготовленных людей; оттащили и подталкивали царя к тюрьме, которая тотчас же со всех сторон была осаждена наемниками Леонида. Вскоре собрались эфоры и назначенные ими члены герусии, на решение которых можно было положиться. Та начался уголовный суд над Агисом. С благородным спокойствием заявил он, что его никто не понуждал, что он действовал по своему убеждению и не раскаивается в своих поступках. Тотчас же стали собирать голоса; его присудили к смерти. Решено было отвести царя в камеру, где производились казни. Палачи не осмелились прикоснуться к царскому телу, наемники с уважением отступили. Возраставшее волнение собравшейся на улице толпы, тревога, возбужденная появлением Агасистраты и ее матери, все что понуждало поспешить с казнью. Демохар схватил паря и повлек ею в камеру. Один из палачей громко рыдал, тогда Агис воскликнул: „Успокойся, меня убивают беззаконно, я ни в чем не повинен, а потому счастливее моих убийц“. Потом он спокойно дал себе накинуть петлю на шею. Амфар тем временем поспешил к воротам, где мать и бабушка царя с возраставшим жаром требовали публичного следствия перед гражданами и защиты сына. Амфар уверял их, что его никто не тронет; он предложил Агесистрате войти к сыну и самой убедиться в этом. Она просила, чтобы по дружбе к ней он позволил войти также и матери. Едва вошли они, как ворота были заперты. Амфар повел сперва престарелую Архидамию в камеру повидаться с Агисом; палачи тотчас же схватили ее и накинули на шею петлю. Потом он велел войти матери; она видела мертвого сына на полу и повешенную мать. Агесистрата помогла палачам снять тело и положить его рядом с сыном; потом поцеловала его и стала сетовать на то, что чересчур благородный, кроткий нрав паря уготовил гибель родным. Тут в дверях камеры показался Амфар: если она одобряет преступление Агиса, то сама подлежит той же каре; он приказал повесить также и ее.

Таков был исход революции; в Спарте никогда не происходило более гнусного дела; народ до того боялся властителей, что робко затаил свою ненависть к Леониду, Амфару и их соучастникам. Олигархия одержала полную победу. Однако, разве при Леониде не было другого царя? Брат Агиса, Архадам спасся бегством, а вдову, Агиатиду, Леонид принудил выйти замуж за своего малолетнего сына Клеомена; таким образом только что родившийся тогда сын Агиса тоже подчинился власти Леонида; может быть этот ребенок и был назван царем?[93]

Изложенные здесь события, как было уже замечено, заимствованы у Филарха; на них и лежит сильный отпечаток его искусственного способа изложения. До нас не дошло никакого иного известия, по которому можно было оставить более ясный облик Агиса взамен весьма шатко очерченного Плутархом его характера. В этом известии вовсе не упоминается о битвах Агиса при Мантинее, Мегалополе, Пеллене, которые, как кажется, обнаруживают, что молодой царь обладал не только тою самоотверженною кротостью и тем легковерным воодушевлением, которым так гнусно воспользовался его дядя Агесилай. Было бы, пожалуй, неосновательно предположить, что великий замысел не удался по вине самого Агиса; однако, по сохранившимся известиям нельзя постичь, каким образом олигархам удалось переубедить, соблазнить толпу, отвлечь ее от великого дела, которое только при ее помощи и могло быть удачно исполнено. Единственный упрек, какой, судя по сохранившимся фактам, можно сделать молодому царю, состоит в том, что он надеялся без насильственных мер сокрушить олигархию, и вместо того, чтобы начать с изгнания и казней олигархов, он полагал, что благое дело само в состоянии будет преодолеть всякое противодействие.

Мы упомянули о том, что изгнанники, которых этоляне, союзники Македонии, пытались вернуть в Спарту, были именно Леонид и его друзья. Торжество этой партии в настоящее время оказалось весьма выгодным для македонской политики; благодаря такому исходу Спарта отделилась от Ахейского союза; мало того, богачи в Мантинее, Орхомене, Тегее, во всех городах, куда заходил Агис во время коринфского похода и где весть о реформах его в Спарте возбудила среди бедного люда сильное, опасное волнение, вынуждены были прибегнуть к связям, которые охранили бы их от взрывов недовольства лишенных теперь всякой надежды бедняков. Десять дет спустя после этого Мантинея находилась уже под покровительством Македонии;.[94] город, вероятно, именно в это время присоединился к Спарте и Македонии. Как бы то ни было, но Македония вновь добилась влияния в Пелопоннесе. Антигону пришлось убедиться том, что не было более никакой возможности, как он надеялся, расстроить с помощью этолян Ахейский союз. Престарелый царь поневоле удовольствовался тем, что ввиду вновь сложившихся условий положен был предел дальнейшему распространению союза; ему во чтобы то ни стало следовало восстановить спокойствие вовне, благодаря чему только и возможно было внутри государств заглушить исподволь волнение и возникшее стремление к „свободе и самоуправлению“; он мог даже предвидеть, что, будучи предоставлен внутренним раздорам, Ахейский союз разобьется на партии и, благодаря им, ослабеет сам собою. Продолжать долее войну, которую Македония вела в неестественном союзе с этолянами, не могло уже принести никакой пользы; значительные успехи, без сомнения, побудили бы протектора союза, Лагида, непосредственно вмешаться в эллинские дела, а Антигону не по силам уже было состязаться с ним. В это самое время, как кажется, Селевк II в Азии был совершенно разбит галлами; оттуда нечего уже было ожидать помощи, за исключением разве сомнительного пособия от мелких государств. Не обратил ли проницательный царь свое внимание также на западные отношения? Весною того же года римляне одержали свою последнюю решительную победу над пунами и добились мира, вследствие которого в их власть перешла вся Сицилия за исключением небольшого владычества Гиерона; те же, столь близкие к эллинскому полуострову римляне в течение тридцати лет уже находились в связи с двором в Александрии; хотя по поводу оказанного Ксантиппу покровительства и возникли временные несогласия, во всяком случае, однако, естественные интересы обеих сторон неминуемо должны были связать Египет с Италией.

Мы поневоле ограничиваемся этими общими взглядами, для того чтобы объяснить мир, заключенный Антигоном с ахейцами. Не сказано, впрочем, на каких условиях; македонский царь во всяком случае признал Ахейский союз в существовавших тогда его размерах, отказался следовательно от своих притязаний на Акрокоринфе. Мы не знаем, потребовал ли он при этом уничтожения египетского протектората и заключил ли в то же время мир с Египтом. Неясно также, договаривался ли он с ахейцами с согласия этолян; совершившиеся года два спустя после того события обнаруживают, по крайней мере, что среди этолян сильная партия была против Македонии. Следовало бы ожидать, что Македония заручилась известными гарантиями со стороны союза, а именно, что она позаботилась предохранить тиранов от ахейских вмешательств; некоторые известия намекают об этом. Когда Арат пытался освободить Афины, то ахейцы упрекнули его в нарушении мира; в своих мемуарах он однако сам утверждал, что был совершенно чужд этому делу, что Эргин Сирийский на свой страх покусился напасть на Пирей и, будучи преследуем гарнизоном, то и дело, с целью обмануть противника, выкрикивал его имя, как будто сам Арат тут присутствовал.[95] То же самое было с Аргосом; Арату там во что бы то ни стало хотелось низвергнуть тиранию, однако, как надо полагать, мир связал ему руки, при всем том он не преминул тайком действовать в Аргосе. Там возник заговор против тирана Аристомаха; когда тиран под страхом наказания запретил гражданам иметь при себе мечи, то Арат из Коринфа тайком провез оружие в Аргос; но, вследствие раздора между заговорщиками и доноса одного из вожаков, предприятие не удалось; соучастники спаслись бегством в Коринф. Вскоре вслед за тем Аристонах был убит своим рабом; Аристин тотчас же захватил власть. Когда весть об этом дошла до Арата, он немедля двинулся с ахейскими воинами на Аргос, в надежде застать аргосцев готовыми воспринять свободу; однако, никто из них не восстал, и Арату пришлось вернуться, ничего не добившись; он только навлек на себя упрек за то, что ахейцы среди мира напали на соседнюю страну. Замечательно, что Аристин по этому поводу обжаловал ахейский союз у мантинейцев; а когда Арат не явился на суд, то его приговорили к денежной пене в тридцать мин.[96]

Отсюда вытекают два следствия: во-первых, действуя явно в качестве стратега союза (иначе его попытка не могла бы вменяться в вину союзу), Арат прибег к мерам, которые союзный совет не одобрил и не предлагал, оттого что иначе нельзя было бы избежать формальной войны или по крайней мере дипломатических переговоров вместо суда; а во-вторых, в мирном договоре находилось, вероятно, постановление, в силу которого спорные дела между государствами надлежало решать судебным порядком. Почему же однако Аристин жаловался именно в Мантинее? Разве союз и Аргос согласились передать этому городу третейский суд, как то делалось обыкновенно в Греции? Или не находился ли в Мантинее верховный суд македонян в Пелопоннесе, которому тираны добровольно подчинялись?[97] Последнее немыслимо, так как Ахейский союз, без сомнения, не признал бы такого судилища. По смыслу рассказа нечего и думать о суде, назначенном от разных государств полуострова.

Не вполне два года спустя после этого мира в Греции заключен был также мир в азиатских областях, как кажется, еще при жизни Антигона. Мы не знаем, принял ли он участие в соглашении между братьями Селевкидами и в египетском договоре, что, однако, весьма вероятно; его политика отличалась именно самою обширною и самою осмотрительною деятельностью.[98] Престарелый Антигон умер как раз в такое время, когда настало всеобщее спокойствие на востоке и западе.[99] Жизнь его была полна превратностей; он многого добивался, но малого достиг. Оглянемся назад: он наследовал право на македонский престол; галаты опустошали Македонию, претенденты и узурпаторы тревожили ее, цари молоссов, то и дело нападая, раздробляли и грабили ее; однако, благодаря долговременным поразительным усилиям, Антигон не только восстановил Македонию, обеспечил ее извне, урядил внутри, но и возвел ее из политического ничтожества опять в державу первой степени и, несмотря на возникшие вновь опасности, поддерживал ее с сравнительно скудными боевыми средствами; сильная Македония опять охраняла эллинские края от северных варваров. Потом с такой стороны, откуда меньше всего можно было ожидать этого, возникла для Антигона борьба, которая в самом деле была ему не по силам. Ему удалось преодолеть нападения властолюбивых государей и коварные козни их политики; однако, он не был в состоянии подавить обуявшее народы Пелопоннеса движение. Коренясь своими благороднейшими основами в развитии всеобщего образования, это движение оказалось неодолимым; хотя оно временно и было подавляемо то в одном, то в другом месте, но его никто не мог уже ни обуздать, ни поворотить вспять. Это движение с поразительною быстротою разорвало сеть, какою македонская политика с давних пор уже опутала большую часть Греции; оно в Ахейском союзе нашло хотя и не живое свое выражение, по крайней мере начатки социального строя, благодаря которому впервые оказались возможным истинное и законным путем организованное слияние нескольких политий в одно союзное государство. Такое федеральное устройство сильно увлекало находившиеся во власти тиранов и олигархов или одинокие немощные города; тем более, что оно само по себе уже порывалось распространяться все далее и далее; расширяя область основанного на равенстве и на известных принципах права, оно стремилось по возможности усилить и утвердить его. Таким образом в недрах так давно уже лишенного всякой энергии и самостоятельности греческого мира восстала против Македонии и против ее преобладавшего дотоле влияния сила, мощь которой состояла не в боевых ее средствах, а в том принципе, который она, хотя еше не осуществила, но все-таки заключала в себе. Какая широкая будущность предстояла этой новой социальной организации! До сих пор существенное значение Македонии в качестве великой державы состояло в отношениях ее к другим великим державам, к Сирии и Египту; греческие дела она считала как бы своими частными делами: и сама Греция, казалось, составляла как бы часть македонских владении. А потому, как поразило Македонию вдруг это мощное противоборство союза; она очутилась с ним в антагонизме и лишилась своего великого и широкого значения, запутавшись притом в сетях представших крайне затруднительных отношений. В Греции Антигон мог только поддержать консервативную политику; ему необходимо было добиться спокойствия именно здесь; и везде, куда ему ни удалось проникнуть со своим непосредственным владычеством, он способствовал образованию единовластия, тирании, которая, утвердившись фактически, служила лучшею гарантией внутреннего мира. Против этих-то лишь фактических состояний, против насильственного права чуждой власти или против внутренней тирании и восстало теперь неотъемлемое право автономии и народной свободы, и восстало притом с таким самоотвержением, что как та, так и другая добровольно отрекались от своих существенных атрибутов в пользу единства верховенства союза. Монархия со времен Филиппа и Александра пыталась воспрепятствовать раздроблению на мелкие части эллинских политий и в качестве лишь отдельных общин приурочить их к более обширному составу государства; но до сих пор это удавалось только отчасти, путем насильственной власти, и лишь настолько, насколько последняя успела утвердиться. Теперь та же самая мысль осуществилась вследствие нового, охватившего Грецию движения; она и сделалась душою Ахейского союза. Ахейские и дорийские, мелкие и крупные общины соединились уже, с тем, чтобы передать союзу свою державную власть, свое право вести войну и заключать мир; одинаковые меры и вес, одинаковая монета, одно и тоже коммерческое право, одна и та же администрация, равноправность для всех союзников, вот что связывало их; одно и то же союзное войско охраняло, одно и то же союзное ведомство управляло всеми. Полнее чем в какой-либо из монархий той эпохи проводилась тут идея однородной организации, но в связи с преимуществами свободной автономии; общинная самостоятельность каждого отдельного города, его местные привилегии, его финансы, его самоуправление находились под покровительством союза, а вместе с тем тот же город пользовался равным правом голоса в совещаниях союзного собрания.[100]

Когда возник этот антагонизм между монархической Македонией и свободным государством Ахейского союза, то по существу дела новые противоположные друг другу преобразования должны были во многих отношениях отразиться на остальные эллинские условия. В нашем дальнейшем изложении представятся несколько замечательных явлений в этом роде; мы уже говорили о знаменательных событиях в Спарте, неудача которых скоро должна была повести к более энергичному возобновлению.

Знаменательно прежде всего то, что при этих новых условиях образовался Этолийский союз. На первый взгляд он, конечно, казался демократическим и соединением разных племен и городов, подобно Ахейскому; но между обоими союзными государствами состояла такая же резкая противоположность, как, в сущности, и между самыми крупными конституционными державами нашей эпохи, между чисто историческим развитием одних и антиисторическим, рациональным других.[101] В Этолии давно уже существовало соединение отдельных общин в одну, если угодно, демократическую ассоциацию.[102] Но эта ассоциация далеко еще не сложилась в твердое единое государство. Отдельные личности или целые толпы подобно галатам отправлялись в набег или шли в наемники, куда кому вздумалось, хотя бы даже союзу угрожала жестокая война и великая опасность на его границах;[103] вот до чего ограничена была власть союза над правом и волею отдельной личности; он едва был в состоянии охранить своих членов от грабежа и насилия или по крайней мере обеспечить за ними возмездие. Это было вовсе не государственное, а варварское состояние, из которого остальная Греция в течение нескольких столетий успела уже выйти, благодаря образованию политий. Когда города вступали в союз и становились этолянами, как например, Павпакт или Амфисса,[104] то это надо было счесть упадком, понятным шагом к эпохе кулачного права и „доблестных набегов“; все это состояло в резкой противоположности с тем, что творилось в Ахейском союзе. По надписям оказывается, что этоляне захватили в свою власть суд Амфиктионов и воспользовались им с целью присуждать экзекуции, которые потом исполнялись, конечно, как бы по административному решению, в виде хищных набегов.[105] Для того, чтобы спастись от подобных вторжений отдельных личностей и панэтолийских общин как на суше, так и на море, необходимо было вступить в союз; в таком только случае стратег обязан был велеть возвратить добычу, и пострадавшие вольны были обратиться к этолийским судам за вознаграждением.[106] Можно с достоверностью предположить, что этот союз отнюдь не состоял, подобно Ахейскому, из одних только равноправных членов; в случайно сохранившейся заметке значится, что локры (опунтские) „не будучи в состоянии воспротивиться декрету этолян, предоставили решить царю Антигону, какую дань обязан выдать локрийский город“.[107] Остров Кефалления был такого же рода данником,[108] и немыслимо даже, чтобы разбитые в открытом бою беотийские города, вынужденные затем примкнуть к союзу,[109] вступили в него равноправными членами. Они, вероятно, пользовались только покровительством; об этом, впрочем, не сохранилось никаких более подробных известии. Мы скоро увидим, что города в Пелопоннесе за исключением Элиды, также острова и лежащие по ту сторону моря Лисимахия, Халкедон, Киос пристали к Этолийскому союзу и назывались этолянами, все они сохранили свое прежнее правление с „советом и народным собранием“;[110] нигде не упоминается о том, чтобы эти дальние члены союза путем правильного и устроенного представительства принимали участие в совещаниях и выборах панэтолийских общим, чтобы они занимали места в союзном суде или совете. Они обращались к союзному ведомству не через своих представителей, а через посольства, и получали ответ также через посланников.[111] По этим немногим указаниям уже видно, что политическая организация старого союза была грубая, что она вовсе не отвечала высоким и развитым социальным идеям греческого мира той эпохи. К ядру старой панэтолийской общины приурочились неорганическая, безжизненная масса племен и политий, соседних и дальних, из которых одни обязаны были платить дань, другие состояли в шаткой дружбе с союзом, а иные под его покровительством, и все это подчинялось случайно сложившимся обстоятельствам.

Однако, это ядро Этолийского союза было настолько сильно и воинственно: что могло доставить действительную охрану своим членам. Этолийские воины без всякого сомнения были самые страшные во всем греческом мире; и всякий, кто пользовался сильной поддержкой союза, даже далеко за морем считал себя обеспеченным от всякой опасности. В случае нужды союз отправлял стратега с отрядом, поручив ему защитить угрожаемое место.[112] Неизвестно, придавался ли сборам обложенных податями мест такой смысл, что этим они как бы платили за оказанную им защиту со стороны союза, во всяком случае, боевую силу в нем составляли сами этоляне, и их положение можно в некотором роде сравнить с тем, какое Афины занимали некогда в образовавшемся против персов союзе.

Эти подробности послужат нам объяснением внешней политики Этолийского союза. Этоляне прежде всего охраняли себя и присоединившиеся к ним области от чужеземного насилия. Таким образом они со времен Александра не переставая вели борьбу с сильною Македонией и до сих пор ненарушимо удержали за собой свою стойкую самостоятельность. Чем обширнее становилась подчинившаяся их покровительству область, тем более обильные дани стекались к ним, тем чаще представлялся повод совершать добычные набеги. Новые создания, вроде Ахейского союза или вроде реформы Агиса в Спарте, наносили ущерб их интересам в том отношении, что при этом возникали новые боевые силы, которые в состоянии были воспротивиться их дерзкому кулачному праву, повредить их влиянию на охраняемую ими область; они дошли до того, что соединились с исконным врагом их союза, с Македонией, против Агиса и ахейцев. Этоляне отнюдь не имели в виду содействовать усилению Македонии; ревниво следя за се владычеством, они предоставляли Македонии расширяться лишь в таком случае, когда вместе с тем за ними обеспечивалась более выгодная добыча. Имевшийся в виду раздел Ахайи должен был послужить преимущественно их интересам. Он не удался; не прошло еще и двух лет после того, как этоляне в связи с ахейцами вели уже борьбу против Македонии. Лишь тогда, когда они были поставлены между этими двумя государствами, развилась у них политика; она на самом деле оказалась отважнее и решительнее, нежели робкая политика ахейских граждан. Сознавая свои силы, этоляне то и дело собирают под свою сень соседние и дальние области; они хотят быть поборниками греческого мира, и охраною его суждено быть не царю и его тиранам, ни мирным законам и договорам ахейских граждан, а скорее доброму мечу этолян; ему должен подчиниться и довериться греческий, мир. Эго гордое и самонадеянное сознание силы воодушевляло общину и их вождей; в каждой черте все еще проглядывала неистощенная, грубая самобытность этого племени; оно находилось в резкой противоположности с ахейским союзом.

Однако, вернемся к тому времени, когда умер Антигон. Ахейский союз едва лишь организовался, как начал уже угрожать Македонии. Хотя Пелопоннес и был успокоен мирным договором, однако македонское влияние всюду подвергалось самой сильной, все возраставшей опасности; при таких-то условиях несокрушимая сила Этолийского союза, завладевшего уже большею частью самой Эллады, получила крайне грозное значение. Достигнув после Хремонидовой и Киренейской войны высокого положения, Македония запуталась теперь так, что значение ее в качестве великой державы оказалось сомнительным.

А разве последняя ужасная борьба в Азии не была еще пагубнее для сирийской монархии? Она понесла не одни только громадные утраты на дальнем востоке, но от нее отделилась даже Малая Азия по ту сторону Тавра, и в самой даже Малой Азии Селевкидово царство Антиоха Гиеракса было уже немногим обширнее владений Вифинии, Понта и Каппадокии; оно уже нигде не доходило до берегов. Египет достиг громадного превосходства. Он с небольшими перерывами обладал берегами от Сирта до Геллеспонта и до македонской границы. Однако, внутренняя сила египетского государства все-таки не возрастала в такой же степени. Превосходство царства Лагидов заключалось в том, что Египет пользовался вполне однообразной opганизацией, но правительство не в состоянии было организовать таким же образом даже ближайшие свои завоевания, Кирену и южную Сирию; и эта аномалия оказалась опасною для царства, тем более что оно стало расширяться благодаря еще новым и дальним захватам, именно тех земель, которые до сих пор представляли столь выгодные места для нападения на Сирию. Владычество Лагидов ограничилось там помещением гарнизонов и взиманием дани; оно однако неспособно было вполне приурочить к себе ни финикийские города, ни понтификат Иудеи, ни греческие политии на островах, по берегам Малой Азии, во Фракии, в Кирене; этим путем оно само себя привело в ту же немощь, какая изнуряла до сих пор Македонию и Сирию; и подобно им оно вынуждено было усвоить себе консервативную политику, которая не угрожает опасностью, а напротив, дарует крепость лишь сильной самой по себе и единодержавной власти, лишь цельному по естественным условиям государству. В го же время, как Египет одержал свои блистательнейшие победы и достиг самых обширных размеров, обнаружились также и признаки его немощи. Кто же именно воспользовался ими? Знаменательно то, что мелкое царство Родоса одержало победу над египетским флотом — что пергамские династы, пользуясь возбужденными египетскою политикой смутами в Малой Азии, воюя против галатов, успели к своим финансовым средствам присоединить еще нравственную власть, в силу которой в состоянии были идти своим независимым путем, — что Ахейский союз возник под египетским покровительством, что Египет способствовал в Пелопоннесе той же свободе, какую поборол в Кирене и не в силах был подавить в Ионии.

Таким образом, из борьбы трех великих держав, из их, так сказать, всеобщей перетасовки владений всюду стали развиваться мелкие местные организации более замкнутого, более индивидуального характера; и они с энергией и непосредственностью развивали свою политическую власть, которая все более и более ограничивала значение великих держав и чрезвычайно содействовала раздроблению системы эллинистических, государств, — а западный мир между тем почти всецело охвачен был упорным антагонизмом между Римом и Карфагеном.



  1. Плиний (VII, 37) приписывает это Клеомброту из Кеоса, а в другом месте (XXIX, 9), называя Эрасистрата, он говорит: "donatus est a Ptolemaeo filio eius (Antiochi)*; для того чтобы исправить явную ошибку, здесь следовало бы написать только filioque eius и отнести это слово к наследнику престола Птолемею II. Эрасистрат подлежит здесь сомнению не потому, что он уже 35 лет тому назад совершил знаменитое исцеление Антиоха I; в Каноне Евсебия расцвет его славы относится к 01. СХХХ. О враче Клеомброте я нигде более не нашел никаких сведений; нельзя, однако, допустить странное объяснение Гардуина, будто следует писать Theombrotus и признать это почетным прозвищем Эрасистрата.
  2. Phylarch., Fr. 23 (см.: Athen., XIII, p. 593); Софрон здесь называется 6 έπι της Εφέσου; разве в качестве сирийского начальника? Если Софрон после убийства царя бежал в Эфес, то это, скорее, был или египетский, или свободный город.
  3. Из дальнейших событий видно, что Антиох умер не в Эфесе, как говорит армянский Евсебий (Euseb. arm., I, p. 251, ed. Schone) (in morbum implicitus decessit), а, вероятно, в одном из соседних городов, может быть, в Лаодике или в Сардах.
  4. Phylarch., см.: Athen., XIII, 593, fr. 23; Hieronym., in Dan., XI, 5, 6; Plin., VII. 12; Valer. Max., IX, 10, extr. 1; IX, 14, extr. 1; Iustin., XXVII, 1; Polyaen., VIII, 50. Я не решился заимствовать еще более из всех этих рассказов. Они истекают из двух различных источников. Рассказ о Данае взят у Филарха; Плиний уверяет, что не Антиох, а весьма на него похожий человек (е plebe; у Valer. Max., XI — regia stirpe), которого положили на царскую кровать, высказал упомянутый приказ в пользу Селевка; то, что это заимствовано у Филарха, вероятно, потому что в числе названных у Плиния в седьмой книге auctores назван также именно Филарх. Однако тот же подлог повторяется в рассказе Полнена по поводу ребенка Береники и по поводу самой Береники, а потому все известие кажется сомнительным. А впрочем, не изложил ли оба эти подлога в таком виде Филарх, из которого черпал Помпей Трог, служивший источником для Валерия? Рассказ о мщении матери Валерий также заимствовал через посредство Трога у Филарха. Юстин сделал лишь краткую выписку. Можно подумать, что с египетской стороны стали распространять слух, будто наследие Селевка было достигнуто такими происками. За недостатком данных мы не можем исследовать вопрос. Убийц ребенка Береники Иероним называет Icadion et Genneus, Antiochiae principes; Валерий упоминает только об одном телохранителе Caeneus’e.
  5. Если бы не существовало точного известия, то мы заодно с Нибуром (Kleine Schriften, S. 273) могли бы предположить, что именно смерть Птолемея подала сирийскому царю повод вернуть Лаодикею. Однако Иероним говорит: occisa Berenice et mortuo Ptolemaeo, и если у Полиеиа репрессивная война ошибочно приписывается еще отцу, то надо полагать, что эта ошибка указывает именно на упомянутую хронологическую связь событий. По Канону царей известно, что Птолемей умер после начала 78 г. Лагидов, т. е. после 24 октября 247 г. (Ideler, Uber die Reduction der agyptischen Data). Если показание хронографов (см. Muller, Fr. Hist. Gr., III. p. 716), утверждающих, что Антиох Теос царствовал 15 лет, верно — и судя по тому, что царствование его наследника длилось от 20 до 21 года, оно кажется довольно верным, — то смерть Антиоха следует отнести к началу 245 г. или к концу 246 г. Армянский Евсебий утверждает, что Антиох Теос воцарился в 01. CXXIX. 4 (261/260 г.), а умер 40 лет от роду, процарствовав 15 лет в 01. CXXXV, 3 (238/237 г.); воцарение Селевка II он определил верно в 01. СХХХ, 3, т. е. в 246/245 г.; annos quadraginta, должно быть, ошибка, — вероятно, здесь пропущено quinque или sex.
  6. Ср. комментаторов стихотворения In comam Berenices.
  7. Iustin., XXVIII, 1.
  8. См. союз, заключенный между Смирною и Магнесией (при Сипиле) (С. I. Graec, II, п° 3137). На серебряных монетах Антиоха I встречаются в виде эмблемы: пасущаяся лошадь троянской Александрии; чаша с одною ручкою из Кимы; копейное железко (едва ли из Кардии); лошадиная голова из Магнесии при Меандре; совместно: лира и треножник — Митилена и Книд; факел и Пегас — Кизик и Алабанда; голова грифа и жезл Гермеса — Фокея и Митилена; половина бегемота и пасущаяся лошадь — Скепсис и троянская Александрия; стоячий факел и сидящий орел — Кизик и…; нельзя, однако, определить, несмотря даже на то, что на некоторых тетрадрахмах имеется диадема изображения с крыльями, вероятно, Гермеса; или не принадлежат ли эти монеты Антиоху Гиераксу?
  9. Это видно из слов προτερον καΟ' b’v καιρόν υπερέβαλεν είς την Σελευκίδα в Смирнской надписи (V, 1).
  10. Polyaen., VIII, 50.
  11. Polyb., V, 58, 4; здесь в совете царя Антиоха III говорится о чрезвычайно важном значении этой крепости άρχήγετις καί σχεδόν ώς εΙπειν εστία της δυναστείας. Полибий не ссылается прямо на это завоевание, но оно разумеется само собой; египтяне только с устья Оронта могли так скоро достичь Антиохии.
  12. См.: Buttmann (Wolf und Buttmanns Museum, II, S. 105 ff.; С. I. Graec, III, n° 5127).
  13. На основании этих слов надо полагать, что Птолемей III был соправителем отца, а иначе ему в промежуток времени между воцарением и сирийским походом не было бы времени охотиться на слонов. Такое предположение не только было бы согласно с предложенною выше (прим. 1) поправкою filioque у Плиния (XXIX, 1), но объясняло бы также хоть сколько-нибудь разноречивые известия о царе, который начал репрессивную войну за Беренику; можно было бы даже отнести сюда слова Гигина: «AJii dicunt Ptolemaeum, Berenices patrem, multitudine hostium perterritum fuga salutem petusse, filiam autem saepe consuetam insiliisse equum etc*. Однако ни хронографы, ни Канон царей не допускают этого предположения, которое притом бесполезно для объяснения Адульской надписи.
  14. τους μονάρχους τους έν τοις τόποις πάντας. Здесь под монархами разумеется, вероятно, то же, что под династами, какие перечисляются в Смирнской надписи: цари, династы, города и Εθνη, т. е. не городское, но образующее συστήματτα πολητικά население. Полибий (V, 34, 7) подтверждает перечисленные области; он говорит именно, что Птолемей IV обладал значительнейшими городами и гаванями в Памфилии до Геллеспонта και τών κατά Λυσιμάχειαν τόπων, что он как владетель τών κατ' Alvov και Μαρωνειαν και πο#>ώτερον έτι πολέων угрожал Македонии и Фракии. Лесбос также находился в его власти; это видно из надписи, обнародованной в Bulletin de Correspondance hellenique (VII, 1880, p. 435); этот составленный в Лесбосе документ сопровождается именами Птолемея и Береники. В заключенном между Антиохом III и Филиппом Македонским (Polyb., XV, 20) договоре сказано, что Киклады и Ионийские острова и города будут переданы Македонии.
  15. Подобное известие находится в надписи Таниса, обнародованной Вещером (Revue Archeol., 1866, p. 369). Оно относится к 9 году (1 ч. Tybi — 7. Apellaios) Птолемея Эвергета; там сказано (V, 10): και τά έξενεγχΟέντα έκ της χώρας Ιερά αγάλματα ύπο τών Περσών έκστρατεύσας 6 βασιλεύς άνέσωσε είς Αί'γυπτον και άπεδωκεν είς τά Ιερά βδεν εκαστον έξ άρχης εξήχθη.
  16. Вот самый текст: και άναζητήσας οσα ύπο τών Περσών Ιερα έξ Αίγύπτου εξήχθη και άνακομίσας… είς Αίγύπτου δυνάμεις απέστειλεν διά τών όρυχδέντων ποταμών… Судя по всему этому, можно предположить, что экспедиция вышла из Египта; если бы таков был смысл надписи, то она должна была бы сказать διά τού όρυχΟέντος ποταμού, так как один только канал, а именно Πτολεμαίος ποταμός (Diod., I, 33; Plin., VI, 29) ведет из Нила в Красное море.
  17. Я в примечании прибавлю здесь остальные известия относительно расширения завоеваний. Юстин (XXVII, 1) говорит: "qui nisi^domestica seditione revocatus esset, totum regnura Seleuci occupasset*.; Polyaen., VIII, 50: απο τού Ταύρου μέχρι της Ινδικής έκράτησε; Euseb. arm., I, p. 251, ed. Schone: «Ptolemaeus autem qui et Tryphon partes (regiones) Syriorem occupavit, quae vero apud (ad, contra) Damascum et Orthosiam obsessio fiebat. Finem accepit Olympiades CXXXIV anno tertio, quum Seleucos eo descendisset*. В переводе Зораба положительно сказано: Syriae regiones cum Damasco occupavit Orthosiamque obsidione cinxit quae 01. CXXXIV, 3 soluta est Seleuco eo expulso». Иероним говорит: "ut Syriam caperet et Ciliciam superioresque paries rans Euphratem (η δ:νω Ασία) et propemodum universam Asiam. Ciliciam autem amico suo Antiocho gubernandum tradidit et Xantippo alteri duci provincias trans Euphratem*. Росселини уверяет, что храм в Эсне был полон описаний побед этого царя; он упоминает, кстати, о том, что в надписях называется также Персия (II, р. 327). Шамполльон (Lettres ecrites d’Egypte, p. 204) в списке пленных встретил имена Армении, Персии, Фракии, Македонии. К сожалению, с тех пор погибли эти важные остатки.
  18. По переводу Лангерке. Замечательно то, что Полихроний все это пророчество относит к Птолемею IV Филометру.
  19. Иероним. Это объяснение имени Осириса находится у Плутарха (de J side). Я, по крайней мере, в примечании должен упомянуть о сомнительном и во всяком случае преувеличенном известии Иосифа (Αρ., II, 5), будто Птолемей Эвергет принес в жертву χαριστήρια της νίκης не египетским богам, а Иегове в иерусалимском храме. Впрочем, титул θεοι Εύεργέται в отношении к Птолемею и Беренике не появляется ни на золотых плитах Канопы, ни в Адульской надписи, которая вообще подробно излагает одержанные в Азии победы.' Цари в эту эпоху, как кажется, сами избегали принимать блестящие божеские титулы, какие придавала им благоговейная толпа; однако называть отца и мать их божескими именами не считалось непристойным.
  20. По Смирнской надписи (v. 84), договор был выставлен также в этих обоих городах.
  21. Та же надпись гласит (v. 12): νυν τε ύπερβεβληκότος τού βασιλέως εις την Σελευκίδα; итак, опять исходя из Малой Азии.
  22. Polyb., IV, 51. — Второму сыну от этого брака, по словам Полибия (XX, 8), в 192 г. было пятьдесят лет от роду; он, следовательно, родился в 242 г., старший же — никак не позже 243 г. Я здесь уже упомяну о том, что в Смирнской надписи нет и следа ни об Антиохе Гиераксе, ни о Лаодике, а потому надпись составлена никак не позже 244 г. Селевк II на первых своих монетах изображен без бороды (так, между прочим, на прекрасной тетрадрахме в Гааге, которую обнародовал Имгооф-Блумер. Berlin. Numism. Ztg., 1876, III, S. 345); впоследствии он появляется с бородой; он, по словам Полибия (II, 71), называется не только Καλλίνικος, но также Πώγων. Вот почему я не думаю, что Селевк II прежде уже, когда его мать не была еще отвергнута-, "женился на племяннице своей матери.
  23. О том, каким образом Ксантипп покинул пуническую службу см. Hudemann, Zeitschr. fur Alt., 1845, S. 100. Нибур (Kleine Schriften, S. 277) полагал, будто не сохранилось никакого следа о том, кто был этот Ксантипп. Если верить римским известиям, то, конечно, Ксантипп, возвращаясь восвояси, был «вследствие пунической гнусности», как любили выражаться римляне, утоплен с его сокровищами. Невольно возникает вопрос о цели этого подлого поступка. Сообщая об удалении Ксантиппа из Карфагена, Полибий говорит (I, 36, 3), что он сам решился на это, и прибавляет, что существует еще другое сказание по поводу его отставки, о чем он и сообщает в своем месте. Следовательно, в его Истории упоминалось еще раз о Ксантиппе; однако в событиях до 216 г. в Африке, Греции и Азии он ни разу не встречается в рассказах Полибия; а впоследствии о нем говорится только мимоходом. Там, где, скорее всего, следовало бы ожидать, что Полибий (V, 40 sqq.) распространится по поводу прежних отношений верхних стран Азии, он выражается весьма неудовлетворительно; ему в десятой книге надлежало изложить возникновение парфянского и бактрийского царств; там-то, вероятно, он и упомянул о Ксантиппе. Полибий мог бы, пожалуй, опять вернуться к этому вопросу по поводу критического разбора того автора, который распустил молву об его отставке; это, впрочем, невероятно, так как этим автором был Фабий или Филин, а сочинения ни того, ни другого не сохранились.
  24. Sueton., Claud., 25. Светоний, правда, не называет именно этого Селевка; но о сыне и наследнике его во всяком случае и думать нечего; при нем Илион не находился под владычеством Селевкидов (Polyb., V, 78, 6). Может быть, все эти факты бросают некоторый свет на следующие слова Евтропия (III, 1): "Finito punico bello… Roman! legatos ad Ptolemaeum Aegypti regem miserunt auxilia promlttentes quia rex Syrae Antiochus bellum ei intulerat, ille gratias Romanis egit, auxilia non accepit, jam enim fuerat transacta*. Если имя Антиоха попало сюда не по ошибке Евтропия или его источника, то надо думать, что примирение Антиоха II с Лаодикой уже признано было в Александрии за casus belli. " ^
  25. Так предполагал Нибур (Kleine Schriften, S. 277); помима существенной вероятности, на которую он ссылался, это подтверждается особенно тем обстоятельством, что Селевк вскоре после того мог предложить своему брату союз, что было бы немыслимо, если бы у него не было ни земли, ни подданных.
  26. Упомянем здесь о надписи (С. I. Graec., II, п° 2852), которую составили жрецы бранхидского Аполлона в Милете, в ней содержится послание царя Селевка к совету и народу в Милете относительно чрезвычайно богатых, доставленных им туда дарственных приношений, именно το ΐ£ δεοις Σωτηρασι (Антиох I и Стратоника), также список их. В начале этой надписи сказано: ταδε ανέβηκαν βασιλείς Σέλευκος και Άντίοχος τά έν τη επιστολή γεγράμμενα. По слову βασιλείς можно бы предположить, что дар сделан был после примирения обоих братьев, когда старший признал младшего царем; однако это послание было от одного только Βασιλεύς Σέλευκος, и если он говорит άφεστάλκαμεν, а впоследствии все-таки прибегает к выражению ώς έγώ βούλομαι, то он, как кажется, один только распоряжается и действует от имени своего брата, а слово βασιλείς вставлено жрецами храма только из вежливости.
  27.  — Plut., De fratr. am., 18: και την μητέρα συλλαμβάνουσαν εΤχεν.
  28. Polyaen., IV, 17.
  29. В сообщенном Лепсиусом (1866 г.) декрете Каноба, изданном на 9 году Птолемея III, 7 марта 238 г., ничего не сказано о времени возвращения; в нем, однако, подтверждается экспедиция, направленная против Персии или, по крайней мере, против Суз. Там сказано о царе: τά Ιερα αγάλματα ύπό τών Περσών έκστρατεύσας.
  30. Это изложено по вышеприведенному переводу армянского Евсебия (I, р. 251) в том виде, как, наперекор Зорабу, издал его Петерман. Осада кончилась quum Seleucus со descendisset, т. е. когда он спустился из Малой Азии и через Тавр в Сирию.
  31. Это важное хронологическое показание помечено в Chronicon Paschale (I, p. 330) в 01. CXXXIV, 1 (244/243 г., во время консульства Катула и Альбина (242 г.); такая ошибка произошла оттого, что хронограф пропустил консулов 270 г. и отождествил год консульства с годом олимпиады, который наступил во время этого консульства (ср. Clinton, Fast Hell., Ill, p. VI). Та же ошибка у него постоянно повторяется при счете олимпиад; его показания, как то видно по поводу основания Никомедии и вступления на престол Птолемея III, относятся к тому году, в который выпадают его имена консулов. Имя города свидетельствует о том, что Селевк был уже прозван Каллиником; но отсюда еще не следует, будто он одержал уже великую победу.
  32. Эти комбинации не могут, конечно, служить неопровержимым доказательством, и Мюллер (Fr. Hist Gr., Ill, p. 708 sqq.), опираясь частью на весьма веские доводы, предложил как для этих, так и для следующих событий иные, во многих отношениях несогласные с ними объяснения. Я прибавлю к этому еще следующее. Птолемей вернулся из Вавилона или по сирийской дороге, или через Аравию. Если Селевк в то время находился уже в Сирии, то возврат через Аравию надо признать уступкою, и в таком случае Лагид не мог бы располагать областями так, как он это делал; если же он вернулся через Сирию, то ему пришлось бы еще раз разбить Селевка, и в таком случае следовало бы предположить, что он лишь при третьей, сделанной им из Малой Азии попытке достичь успеха, тогда как, судя по словам в третьей части Смирнской надписи τήν βασιλείαν αυτού συναύξων, следует заключить о победах, одержанных по ту сторону Тавра. В первой ее части сказано, что царь относится φιλοστόργως τά προς τούς γονείς, следовательно, также и к матери Лаодике; отсюда можно, пожалуй, заключить, что надпись была составлена прежде, нежели отрок Антиох с матерью принял сторону Египта, что, как предполагалось нами прежде, и случилось тогда, когда Птолемей по возвращении удержал за собою Сирию и располагал остальными завоеваниями. Я не решаюсь еще точнее определить хронологию этих событий.
  33. Iustin., XXVII, 2.
  34. Euseb. Arm., I, p. 251.
  35. Athen., VI, p. 254, по тринадцатой книге Филарха; слова χδίριν αποδίδοντες τοΤς — 'Αντιόχου άπογόνοις побуждают меня предположить, что отрывок относится к эпохе до 243 г. К этой войне, может быть, относится почетный декрет эрифрейцев в честь их нового стратега; см.: Lebas, Voy. arch., Ill, n° 1536; cf. n° 1541.
  36. Может быть, ликийские города также прислали корабли, и упомянутые в надписи С. I. Graec, III, n° 4239 битвы были именно по этому поводу.
  37. Strab. j XV, 754: προσδεμένοι τω Καλλινίκψ.
  38. Я напомню о том, что Селевк, заключив мир со своим братом, уступил ему Азию до Тавра, а следовательно, не Киликию.
  39. Euseb., arm., p. 251, ed. Schone: "adjutorem enim et suppetias Alexandria etiam habebat, qui Sardianorum urbem tenebat, qui et frater matris ejus Laodicae erat*… Таков перевод Петерманна; он замечает, что в рукописях стоит Alexandriae или Alexandria и что Аухер взамен того предлагал писать "haghexandre, i. е. ab Alexandro pro haghexandreah*. Аухер был совершенно прав.
  40. Iustin., XXXVIII, 5; Euseb. arm., I, p. 251; p. 5, ed. Schone. От этого брака родилась та Лаодика, которая в 221 г. вышла за Антиоха и на следующий затем год родила сына; следовательно, она родилась никак не позже 237 г. Я предполагаю, что она вышла замуж в 242 г.; впоследствии окажется, на каком именно основании. О приданом говорит решительно один только Юстин; даже Аппиан не упоминает о нем в тех договорах, в которых оно значится у Юстина (App., Mithrid., 12, 57); не может быть, однако, что это известие у него ни на чем не основано. — Прибавлю здесь еще необходимые подробности о Митридате. Его отец Ариобарзан, вступив на престол в 266 г., умер вскоре после нападения Антиоха на Византии, а это, как мы видели, случилось прежде 258 г. (Memnon., р. 24). Вслед за этим Мемнон говорит о подарке, который царь Птолемей, είς &κρον ευδαιμονίας άναβάς, сделал Гераклитам (λαμπροτάταις οωρεαις ευεργετειν τάς πόλεις προήγετο); эти слова вполне согласуются с известием у Феокрита (XVII, III). А потому глава 25 Мемнона совпадает, вероятно, с первыми блестящими годами войны от 258 до 248 г., и следовательно, Ариобарзан умер приблизительно в начале кампании. Лишь четырнадцать лет спустя после того женился Митридат; при смерти отца он был еще только отроком.
  41. Именно эти слова (Дан., XI, 8) представляют крайние затруднения; вышеприведенное объяснение их кажется наименее натянутым, с чем соглашаются Ленгерке и Геверник.
  42. Euseb. arm., I, p. 251, ed. Schone: "in Lidiorum terra Seleucus vicit, sed neque Sardes neque Ephesum cepit, Ptolemaeus enim urbem tenebat*.
  43. Polyaen., VIII, 61. Полиен, подобно XXVII прологу Трога, называет эту стычку битвой при Анкире; как видно, это та самая битва, о которой говорит также Юстин (XXVII, 2), но только не на том месте. Это вытекает из слов самого Юстина; оттого что в своей Парфянской истории (ХЫ, 4) он располагает события в следующем порядке: борьба между братьями, победа галлов (по моему мнению, в 241 г.), потом опасение Аршака, подозревавшего Селевка и Теодота Бактрийского (мы увидим, что Селевк в 239 г. опять одержал верх), потом поход Селевка на Восток, последовавший вскоре после 239 г. В извлечении из Порфирия у армянского Евсебия эти войны, очевидно, показаны в то же самое время, хотя тотчас же вслед затем говорится об освобождении осажденной Орфозии; Порфирий вообще не говорит о великой египетской войне, он здесь только мимоходом упоминает о ней; междоусобие составляет для него главное дело. Путаница у Евсебия совсем не так велика, как то полагает Нибур (Kleine Schriften, S. 282 ff.), который битву при Анкире помещает после похода Селевка на Восток, т. е. около 237 г.
  44. Об этом говорит Полиен (IV, 9, 6). Селевк бежал переодевшись; он опять явился царем только тогда, когда в Киликии вновь собрались рассеянные отряды.
  45. Plut., De fratr. am., 18.
  46. Iustin., XXVII, 2. 12: "auro se redemit societatemque cum mercenariis suis jungit*.
  47. Ioseph., Ant., XII, 4, 2.
  48. Iustin., XXVII, 3, 1: "rex (?) Bithynus (!) Eumenes… quasi vacantem Asiae possessionem invasurus victorem Antiochum Gallosque adgreditur etc.*. Великую победу над галатами пергамца Аттала придется отнести к 239 г.
  49. Каппадокия, где царствовал еще Ариамен, была, как мне кажется, на стороне Селевка; однако слова «Antiochus… ad socerum suura Ariamenem… pervehitur>, высказанные по поводу несколько лет спустя после того случившегося факта, обнаруживают, что Ариамен выдал свою дочь за Антиоха Гиеракса. Последовавшие затем события заставляют предполагать, что Зиела Вифинский был на стороне Антиоха. Союз Эвмена, а начиная с 241 г. (см.: Clinton, III, p. 402) Аттала Пергамского- с Селевком, представляется вероятным, так как они вели войну против Антиоха; положение Ьсраклеи и Византия крайне загадочно; о Кизике мы узнаем только то, что там родилась жена Аттала (Strab., XIII, 264). Его мать была дочерью Ахея, сестрою царицы Лаодики, а следовательно, Селевк и Антиох приходились ей племянниками. Понт в конце концов был на стороне Антиоха.
  50. Он, без сомнения, удержал за собой Эфес и Магнесию (на Меандре), которая после 244 г. вновь была отвоевана египтянами; вероятно, также Милет и Приену; я не решаюсь пускаться в дальнейшие предположения и, вследствие показаний Полнена (V, 25) и Фронтина (III, 2, 11), сомневаюсь именно относительно Самоса.
  51. В совете царя Антиоха говорили (Polyb., V, 58, 5), что смешно помышлять о завоевании Келесирии, пока Селевкия находится во власти врага: ην χαρίς тгЦ αίσχύνης… κρατούμενη γάρ ύπό τών έχθρων μέγιστον έμπόδιον είναι προς πάσας αύτοις έπιβολας.
  52. К сожалению, мы не в состоянии определить в точности время этого мира. Единственной точкой опоры может служить то, что экспедиция на Восток (см. ниже) была предпринята тогда, когда отринутая царем Деметрием (с 239 г.) Стратоника Македонская прибыла уже в Сирию: „eumqu in mariti beIIurn impellit“, а о войне против Македонии не могла помышлять даже „алчущая мести женщина“, пока не был заключен мир с Египтом и с Антиохом. Деметрий отверг ее, с тем чтобы жениться на эпирской принцессе, которая, судя по достоверным сведениям, родила ему вскоре после октября 238 г. сына Филиппа; и в самом деле, Филипп проиграл сражение при Киноскефалах (происходившее прежде жатвы 197 г.) 23 года и 9 месяцев спустя после вступления его на престол, а при воцарении ему было не более 17 лет от роду. Судя по этому, надо предположить, что Стратоника удалилась из Македонии еще в исходе 239 г. или в начале 238 г., а когда она прибыла в Сирию, то мир, вероятно, был уже заключен. После освобождения осажденной Орфозии в 242/241 г. накопилось столько событий, что немыслимо, чтобы мир был заключен в 240 г.
  53. Aelian., XIV, 43. Афиней (XV, р. 689) называет ее великою Береникою; в этом месте, как заметили уже некоторые авторы, была, вероятно, ошибка в тексте, где подразумевалось имя ее отца Мага.
  54. Polemon, р. 131, ed. Preller.
  55. Polyb., Χ, 25, 3: έπιφανώς προύστησαν και διεξύλαξαν αύτοις την έλευΟερίαν. Plut. (Philop., 1): τεταραγμένων τών έν τη πόλει και νοσούντων ευνομίαν έτ&εντο και διεκόσμησαν άριστα τήν πδλιν. Судя по словам Полибия, надо полагать, что они довольно долго пробыли в Кирене. Филопемен в качестве άντίπαις, т. е. не достигнув еще возраста эфеба (Плутарх), пользовался их преподаванием в Мегалополе, а он родился в 253 г. Вот почему у Помпея Трога (Pro/., XXVII) в словах «ut Ptolemaeus adeum denuo captum interfecerit» остроумная поправка Мюллера (Eudemum captum) мне кажется несостоятельною. Здесь непригодна также фраза Achaeum denuo captum, предложенная Нибуром, оттого что в этой поправке предполагаются такие факты, о которых не находим ни малейшего намека. Гутшмид (см. Ieep, р. 182) предлагает Adaeum; в этом случае я могу сослаться только на то, что лет двадцать спустя после того в Египте был стратег Адей из Бубаста (Polyb., XV, 27, 6), так что это имя, по крайней мере, наверное, встречалось между египетскими сановниками. Я готов предположить, что Трог, следуя Филарху, совместил в этой фразе дальнейшие последствия войны и окончательное подчинение Киренаики.
  56. Ioseph., с. Αρ., II, р. 4.
  57. Callira., Epigr., 39.
  58. Steph. Byz., ν. 'Εσπερίς. Летронн (Recueil, p. 184) говорит, что Береника a du recevoir son nom de Magas, оттого что по его странной гипотезе Птолемей Филадельф не мог быть основателем этого города: он забыл этого Птолемея III. Точно так же ошибочна observation assez frappante, которую он присоединяет к этому: c’est que le nom de Berenice n’existe que sur les bords de la mer Rouge. He только Тиос при Понте назывался одно время Береникою, но это имя встречается даже в Киликии и Сирии.
  59. Я здесь уже должен напомнить о том, что в 243 г. в Акрокоринфе находились 500 наемных солдат (не Σύριοι с острова Сира, а Σύροι, Plut., Aral., 24). Замечу также еще, судя по Смирнской надписи, Селевк почтил своего отца Антиоха Теоса и его мать, сестру Антигона, сооружением празднеств и храмов. Подобно тому как сирийцы появились в Коринфе, так и этоляне (союзники Антигона в этой войне) сделали удачное нападение на Самос (Polyaen., V, 25; Frontin., Ill, 2, 11). Предлагаемая поправка в тексте Фронтина Saniorum взамен Samiorura ни к чему не ведет.
  60. Pomp. Trog., Prol., 27: «et Antigonum Andro proelio navali prona vicerit [var. Antigonus… navali оргопар. Гутшмид deep., p. 182) переправил это в Antigonus… Sophrona. Если сказанное сражение дал Антигон, то уж, наверное, не Антигон III Досон, как предполагал Нибур, а, скорее, Антигон II Гонат, который умер в 239 г., по крайней мере, 80 лет от роду. Судя по тяжким войнам в Элладе за последние его годы, едва ли можно допустить, чтобы он лично одержал победу в этой битве при Андросе. Рассказывая упомянутый прежде анекдот по поводу победы Антигона при Андросе, Плутарх (Pelop., 2) говорит: Αντίγονος δ γέρων; однако это не может служить доказательством самой победы, оттого что Плутарх не говорит Αντίγονος γέρων ών, а Αντίγονος δ γέρων назывался обыкновенно старый Антигон Одноглазый (cf.: Plut., De fort. Alex., I, 9). Если бы вздумали в эту битву замешать Софрона, то можно было бы написать „ut Antigonum proelio navali Sophron devicerit“; однако нигде не упоминается о том, что Софрон дал это сражение и что он вообще командовал когда-нибудь флотом; о нем, сколько известно, говорится только в одном вышеупомянутом месте (Phyl., Fr., 23), где он называется δ έπι της Εφέσου.
  61. Полиен (V, 18): ές λιμένα έπανηεσαν, следовательно, город находился еще во власти египтян.
  62. Teles, ар. Stob., Flor., II, p. 72. Этот трактат написан не прежде 01. CXXXIV, 4, как предполагал Нибур; он основывался при этом на словах Телеса, который в своих апофегмах говорит, что Зенон умер (έφη), что Бион Борисфенский был еще жив (φησί) и что, судя по Ολημπ. άναγρ., он умер в 01. CXXXIV, 4. Помимо шаткости этой хронологии мы знаем, что Телес сопровождает также афоризмы Фемистокла и Аристиппа словом φτκτί. Сообщаемое ниже о Гиппомедонте свидетельствует о том, что этот трактат Телеса писан после 239 г., после 01. CXXXV, 2. — Я не решаюсь у Фронтина (III, 2, 11) Charmade occiso изменить в Chremonide. *
  63. Polyb., XXXI, 7. Родосские послы говорят: Στρατονίκειαν &άβομεν εν μεγάλη χάριτι παρ' Άντιοχου και Σέλευκου. Надо помнить, что остальная Кария находилась во власти Лагида. Поправка του Σέλευκου перенесла бы, конечно, уступку города к совершенно иным событиям; Вульгата относит этот факт ко времени заключения мира между обоими братьями.
  64. Polyb., loc. cit.
  65. Из трех тиосских братьев, Филетера, Эвмена и Аттала, Филетер был основателем пергамского княжества; наследником его был Эвмен, как кажется, сын второго брата. Пробыв династом 22 года, Эвмен, в свою очередь, оставил по себе наследником Аттала, сына третьего брата. Мать этого Аттала была Антиохида, дочь Ахая, следовательно, сестра Лаодики и Андромахи (Strab., XIII, 625). Rex Bithynus Eumenes у Юстина надо понять, вероятно, в том смысле, что эту войну начал еще Эвмен. Дабы не упустить ничего, я прибавлю еще, что, по Хронике Ктесикла, Эвмен умер от пьянства (Athen., X, р. 445).
  66. Polyb., XVIII, 24, 5. — regium nomen, cujus magnitudini semper animum aequavit (Liv., XXXVIII, 17).
  67. Plut., Arat., 15.
  68. Plut., Arat., 18.
  69. Polyb., IV, 3, 5; IX, 34, 11.
  70. Polyb., XX, 4; Plut., Arat., 16; Paus., II, 8.
  71. Это известие находится у Плутарха (Arat., 17) и Полиена (IV, 6, 1); оба автора, впрочем, не представляют двух свидетелей по одному и тому же делу, а, напротив, они черпают из одного и того же источника; и этот источник не кто иной, как Филарх, в чем, несомненно, убеждаемся по особому складу изложения. И действительно, Плутарх пользовался Филархом также в Биографии Арата (cf. р. 38), а Полиен часто заимствовал у него, не называя его по имени. В рассказе много странностей, а в особенности поразительно то, что Антигон во время устроенных в театре свадебных празднеств один со своей палкой добился доступа к Акрокоринфу и захватил крепость. Не одно только это, но вообще вся манера Филарха, изобличающая в каждой черте его пристрастие к поразительным сценам, служит доказательством негодности его баснословного рассказа.
  72. Предание умалчивает об этом. Однако одну из дочерей Деметрия, вышедшую впоследствии за вифинского царя, звали Апамой; а такое имя обнаруживает, что она родилась от сирийской матери, а не от другой супруги Деметрия.
  73. Plut., Arat., 30: λόγους ψευδείς και κενούς λεγόμενους περι τυραννίδος ώς μακαρίου και θαυμαστού πράγματος είς μέγα φρόνημ α παραδεξάμενος.
  74. Plut., Arat., 18; Athen., IV, p. 462; Diog., Laert., VII, 36; ср.: Krische, Forschungen, S. 437. Персей писал также о царском достоинстве, о политическом устройстве в Спарте; он давно уже находился при македонском дворе; придававший ему высокое значение Зенон избрал именно Персея, когда Антигон просил у него учителя для своего сына. Противники его философии и его политики распространяли о нем гнусные вести. Персей был одною из самых интересных личностей в эту тревожную эпоху.
  75. Plut., Arat., 20-24. По словам Полибия (II, 43, 6), это случилось на восьмом году по освобождении Сикиона, за год до поражения карфагенян у Э га тс к их островов. Битва произошла в марте 241 г., а освобождение Сикиона весной 251 г. Многие считали показание Полибия неточным. Олимпийский год этого поражения начался с июля 242 г., а предшествовавший перед ним в конце лета 243 г. Сикион был освобожден весной в 01. СХХХН, 1; летом 251 г. начался первый, а летом 243 кончался восьмой олимпийский год по освобождении Сикиона. Показание Полибия почти совершенно верно, если освобождение Коринфа совершилось около первой Гекатомбии 01. CXXXIV, 2, в конце лета 243 г.
  76. Plut., Arat., 24; Paus., II, 8; Strab., VIII, 385; Polyb., II, 43 и пр.
  77. Мне незачем обращаться к суду древности по поводу Арата: у нас и без того имеются довольно полные сведения, так что по ним можно составить себе ясное понятие о существенных чертах его характера. Я еще много буду говорить об Арате, так как он представляет знаменательный тип этой эпохи; Арат вообще отличается свойствами современного государственного мужа. Не следует нам ставить в упрек то, что мы в нашем изложении будем ссылаться более на фактические известия, нежели на суждения древних. Единственный писатель, который в этом случае заслуживает особенного внимания, Полибий, оказывается поучительным именно вследствие предвзятого его суждения, что мы и попытаемся потом подтвердить, очертив его характер как политика, так и писателя.
  78. Πτολεμαίον δε σύμμαχον έποίησε, τών Άχαίων ηγεμονίαν έχοντα πολέμου και κατά γην και ΰάλατταν. Это также может служить доводом против поправки в тексте Трога (Proi, XXVII), где Антигону приписывается морская победа при Андросе (Paus., II, 8, 4; Plut., Arat., 24).
  79. Polyan., V, 25; Frontin., Ill, 2, 11.
  80. Polyb., II, 43, 9; 45, 2; IX, 346.
  81. Относится ли это к одним истым спартиатам или также и к периекам?
  82. Paus., VIII, 10, 4; 27, 9. Все представленное нами в тексте, в сущности, было изложено Шёманном (Plut., Agis fin Cleom., XXXIII). Признав верным факт, что Агис пал в этой битве, Павсаний вынужден был две остальные экспедиции поместить ранее ее; но то, что она была первою битвою, подтверждается именно тем обстоятельством, что Лидиад вел борьбу в союзе с Аратом, и, следовательно, не был еще тираном. Правда, вышеупомянутое мнение, что он сделался тираном в 244 г., — не что иное, как предположение, но оно подтверждается совокупностью событий. Мы, к сожалению, мало знаем о Мантинее, так что не можем себе составить понятия о положении этого города; если Арат помогал Мантинее, то и она также была свободным городом.
  83. Paus., VIII, 27, 9. Павсаний и здесь также совершенно извращает хронологию.
  84. Paus., VII, 7, 2; VIII, 27, 9; IX, 8, 4. Даже Шёманн готов признать здесь смешение с набегом этолян на Пеллену. Ввиду весьма положительных слов Павсания я не решаюсь на это. Плутарх в Биографии Арата — в этом поистине далеко не мастерском историческом произведении — не упоминает об этом подвиге своего героя; мож^т быть, вследствие того, что победа Арата была вовсе не такая блестящая, как казалось по скудному εξέπεσε Павсания. Предлагаемое здесь хронологическое определение, само собой разумеется, вполне проблематическое; однако осенью 241 г., как увидим, спартанское войско по приглашению Арата прибыло уже на помощь ахейцам, а осенью перед этим происходила кампания, которая неминуемо указывает на заключенный уже между обоими государствами союз.
  85. Эти показания Плутарха (Plut., Agis fin Cleom, 8) оставляют множество вопросов нерешенными. Нам кажется, будто обширное землевладение ста семейств поглотило даже участки периеков и принудило это сословие промышлять торговлей и ремеслами; если возобновили 15 ООО участков периеков, то имелось, вероятно, в виду восстановить их земледельческое сословие, с тем чтобы вновь усилить отряды гоплитов, так как ремесленники едва ли годились на что-нибудь, кроме легкой пехоты.
  86. Павсаний (III, б, 4) говорит, что Лисандр, помимо других улик, обвинял Леонида еще в том, будто он отроком клятвенно обещал отцу содействовать гибели Спарты.
  87. Polyb., II, 45; IX, 34, 6. В одном месте у него (II, 33, 10) подтверждается приблизительно указанное нами время.
  88. Plut., Cleom., 18; Polyb., IV, 34, 9; IX, 34, 9. Как все хронологические показания в жизни Агиса вообще, так и в настоящем случае подлежат сомнению. Шёманн, на толкования и предисловие которого к Биографии Агиса и Клеомена я ссылаюсь, определил хронологию с достаточной для его цели точностью. Для более обширного исторического изложения надо попытаться пойти далее. Мы впоследствии увидим, что смерть Агиса относится ко второй половине 241 г. Этим определяется эо^орат Агесилая, в начале которого тотчас же последовало бегство Леонида. Не только он один, но, вероятно, также некоторые из его приверженцев бежали в это опасное время. Приписанная Полибием цель экспедиции этолян — возвратить изгнанников — в связи с нашествием почти до ахейской границы и с исходом πάνδημε ι не допускает, как кажется, иного хронологического определения, помимо предложенного нами в тексте. И в самом деле, этоляне только в связи с чужеземной политикой были заинтересованы в возврате изгнанников, а удаление такого чрезвычайного множества периеков свидетельствует о том, что все это было направлено против Агиса и его планов. Благодаря своим сирийским связям Леонид был угоден македонскому царю. Вследствие всего этого, мне кажется, нет надобности доказывать здесь, что сказанное нашествие не могло произойти хотя бы после падения Агиса; в дальнейшем изложении мы еще более убедимся в этой невозможности. — Я замечу, впрочем, хотя (так, например, у Шёманна, Antiq., р. 109) пленников и называют обыкновенно периеками, однако авторы вовсе не упоминают об этом. Полибий (IV, 34, 9) говорит: έξηνδραποδίσαντο τους περιοίκους.
  89. Итак, удаление периеков не помешало осуществить реформы. Одно из двух: или количество их чрезвычайно преувеличено, или необходимо составить себе о густоте тогдашнего населения в Лаконии совершенно иное понятие, чем то, какое господствует в настоящее время. Я впоследствии возвращусь к этому вопросу. — В наших источниках вовсе не говорится о том, что упомянутое удаление побудило Агесилая изменить план реформы.
  90. Я ограничусь этими краткими известиями; рассказ самого Арата (см. Plut., Arat., 32) несколько уклоняется от них. А именно прославленную Аратом битву в чистом поле, судя по Полибию (IV, 8, 4), надо понимать так, как она изложена в тексте. Дальнейшие подробности Плутарх в этом случае также заимствовал у Филарха; по крайней мере, девственница со шлемом на голове под колоннами у входа в храм Артемиды, от которой неприятели обращаются в бегство, узнав в ней как бы богиню, вполне изобличает Филарха; применяясь ко вкусу той эпохи, он везде на первый план выставляет прекрасных, очаровательных, плачущих, добродетельных жен и девиц. Или, выражаясь точнее, тот же рассказ, в том виде, как он находится у Полнена (VIII, 59, где вместо Артемиды названа Паллада), заимствован, как и разные другие рассказы этого автора, у Филарха; Плутарх же пользовался, вероятно, другим, предлагавшим подобные побасенки автором; пропасть примеров свидетельствует о том, что подобный стиль почти исторического романа стал излюбленным в последнюю эпоху эллинизма. А, может быть, этим автором был Батон из Синопа, современник Филарха, но моложе его. Мы не знаем, каким именно сочинением Батона пользовался Плутарх по поводу встречи Агиса и Арата в Коринфе; судя, по крайней мере, по отрывку, сохранившемуся у Свиды Πούαγόρας Εφέσιο^, он кажется таким же цветистым писателем, и Афиней (XIV, р. 639) прямо называет его δ £тгтсор>Может быть, впрочем, этот цикл гипотез чересчур ограничен; Полибий, по крайней мере, говорит, что Ιστορηκόσι κατά μέρος считают эту победу при Пеллене заодно с подвигами в Сикионе и Коринфе самыми блестящими делами Арата.
  91. Teles, см.: Stob., Flor., II, 72, ed. Sips.
  92. Совершенно во вкусе Филарха!
  93. Plut., Agis fin. Cleom, 1. Все ли нововведения Агиса были отменены? Впоследствии, по крайней мере, оказалось 1500 способных к военной службе спартанцев, тогда как во времена Агиса их было всего 700; впрочем, это известие объясняется еще иным путем (см. ниже).
  94. Paus., ΪΙ, 8,6. В Вульгате написано Μακεδόνων εχόντων; это по лучшим рукописям исправлено в Λακεδαιμονίων. Спартанцы под предводительством Агиса прежде 245 г. уже напали на Мантинею; Арат защищал ее; однако в 240 или 239 г. в Мантинее разбирался процесс Аргоса против Арата (см. ниже). Судя по этому процессу, город тогда был независим. — Изгнание благородного Клеандра (Plut., Philop., 1) относится к более ранней эпохе. Относительно Тегеи знаменательно то, что Леонид пользовался там убежищем.
  95. Plut., Arat., 33. Плутарх, конечно, не в хронологическом порядке расположил предпринятые и исполненные Аратом отдельные освобождения и вследствие этого немало затруднил историческое исследование. Однако не надо только забывать, что он соединяет вместе факты, касающиеся каждой отдельной области; в таком случае мы избежим, по крайней мере, нередко встречающихся у него грубых сопоставлений. По началу главы 34 видно, что попытка освободить Афины и, вероятно, также бегство Арата через фриасийскую равнину, когда он повредил себе ногу, относятся к предшествовавшему 239 г.
  96. Plut., Arat., 23. Тут-то и находится известие о том, что Аристипп и Антигон сговорились изменнически лишить Арата жизни. От тирана это можно было ожидать, но Антигон был не до такой степени близорук, чтобы ожидать большого успеха от подобной меры. В нравственном отношении казалось бы немыслимо, чтобы эти известия тоже исходили из мемуаров Арата; с его стороны было бы крайне наивно, если бы он, не переставая сам преследовать тиранов, удивился, что ему воздают тою же монетою.
  97. Schorn., S. 94. Если Мантинея, как я предполагаю, взяла на себя третейский суд в качестве εκκλητος πόλις, то она была, значит, самостоятельной политией.
  98. Πολυπραγμοσύνη у Полибия (II, 45, 9).
  99. Относительно показаний хронографов сошлюсь на Клинтона, Нибура и др. Вполне точным оказывается расчет, основанный на словах Полибия, который (II, 44, 2) говорит, что сын и наследник Антигона царствовал δέκα μόνον ετη и умер περι τήν πρώτην διάβασιν είς τήν Ίλλυρίδα 'Ρωμαίων, т. е. во время консульства Постумия и Фульвия в 229 г.; ср.: Polyb., II, 11, 1. Смерть Антигона следует поэтому отнести к первой половине 239 г. Это так же верно, как и то, что брак, в котором он родился, заключен был в 319 г.; согласно с этим следовало бы исправить показание о его возрасте и о продолжительности его царствования; но не стану вдаваться здесь в такие подробности. Лукиан (Macrob., 11) почерпнул из Медия точное известие о том, что царь достиг 80 лет от роду и процарствовал 44 года; он стал называться- царем после смерти своего отца в 283 г. Об этом младшем Медии, к сожалению, не сохранилось никаких дальнейших известий.
  100. Приведенные в тексте указания об ахейской конституции достаточны для того, чтобы понять принцип ее. Впоследствии нам представится еще случай для дальнейшего изложения некоторых частностей, составлявших слабую сторону конституции. На цитаты указывают Schorn, Geschichte Griechenlands, S. 63; Schoemann, II, p. 106 sq. и Freemann, History of the federal Governement; последний приписывает знакомству с жизнью парламента в Англии и Америке значение, какое не вполне признается по сю сторону канала.
  101. Оставляем без перемены это высказанное в первом издании нашей книги (1843 г.) мнение, хотя оно в настоящее время, по прошествии тридцати лет, и оказывается несвоевременным.
  102. NTitzsch (Polybios, 119) справедливо обращает внимание на приведенную уже Эфором эпиграмму у Страбона (X, 463).
  103. Liv., XXXI, 43.
  104. Paus., Χ, 38, 2. Оггего-то олимпийский победитель в 01. СХХХН называется Xenophanes Aetolus ex Amphissa (Euseb. arm., I, p. 299).
  105. С. I. Graec, II, n° 1694, 2350. Полибий в некоторых случаях, может быть, и несправедливо относится к этолянам, но в общих чертах его характеристика этолийской страсти к насилию и грабежу нисколько не преувеличена.
  106. Это видно из договора, вследствие которого Кеос вступил в союз, С. I. Graec, II., п° 2350—2352, а также из договора с Теосом (Ibid., п° 3046). Синедрионы были не только союзным судилищем, к ним обращались даже по поводу сказанного договора. В каком отношении состояли они к союзному совету апоклетов? Он, вероятно, был очень многочисленный, так как однажды на совещание с союзным сирийским царем было избрано 30 членов (τούς συνεδρεύσοντας μετά του βαςιλέως (Polyb., XX, 1, 1; Liv., XXXV, 45 triginta principes)); qhh избирались из отдельных городов (Siv., XXXV, 34: inter omnes constabat in civitatibus principes). Может быть, σύνεδροι составляют выборных из principes (С. I. Graec., II, п° 3046: προς συνέδρους όχι τους έπαρχους), которые сменялись в порядке очередности, вроде фил на пританее в афинском βουλή.
  107. АеНап., ар. Suid., ν. άνήνασθαυ Посредством πρόσταγμα этолян на них налагалась δασμός. К такого рода_ условиям относятся, вероятно, следующие выражения: 'Ακαρνανες είς τό Αΐτωλικόν συντελοΰντες (Paus., I, 25, 4) и συντελειν τους, 'Ηρακλεωτας ήνάγκασαν ές τό Αΐτωλικόν (Χ, 21, 1); ср.: Polyb., IV, 25, 7. Правда, τεκειν είς Έλληνας и подобные тому выражения часто встречаются в греческом языке в римскую эпоху, причем им не придается никакого технического значения.
  108. См.: Schorn, S. 29.
  109. Polyb., XX, 5, 2: προσενειμαν Αΐτωλονς τό δ&νος.
  110. С. I. Graec., I. Из слов Полибия (II, 46, 2): τοις Αΐτωλοϊς ού μόνον σΰ(μμαχίδας, άλλά και συμπολιτευομένας τότε πόλεις, как кажется, вытекает, что союзники состояли в особенном политическом отношении к союзу, которое занимало середину» между φηλία, как, например, в Элиде, и σημπολιτεία. Надо полагать, что заморские страны довольствовались симмахией, однако Полибий (XVII, 3, 12) говорит о жителях Кеоса: μετ' Αΐτωλών συμπολιτευομένους. Следующее* выражение в надписи Кеоса, гласящее, чтобы никто не смел грабить островитян, μηδενα ΑΙτωλών μηδε τών έν Αΐτωλία πολιτευόντων, воспроизведено было в надписи Теоса в таком виде: τών έν Αΐτωλία κατοικεόντων. Применяемые к Мантинее слова: μετέχοντες, της Λακεδαιμονίων πολιτείας (Polyb., И, 57, 2), надо признать тождественными со значением симполитии; в них яснее выражается связь между городами.
  111. С. I. Graec., II, п° 2350. Из надписи п° 2352 явствует, что этоляне в симполитском городе и граждане его не пользуются в Этолии правом гражданства и γης και οίκίας έγκτησις, но приобретают его лишь по особому договору.
  112. Polyb., IV, 3, 5; XV, 23, 9.