Падение царского режима. Том 4/III. 20. Показания С. П. Белецкого от 24 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 24 июня. Часть 20
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[398]
20.
[А. Н. Хвостов не оставляет мысли об убийстве Распутина. Появление Торопова среди посетителей Распутина. Дело Ржевского. Арест Ржевского. Приобщение к делу письма Ржевского к А. Н. Хвостову. Изготовление Глобачевым и Комиссаровым, по поручению Белецкого, записки о Распутине для доклада царю через Хвостова. Хвостов обещает это сделать, но не делает. Белецкий узнает о своем назначении иркутским генерал-губернатором. Наступление Белецкого на Хвостова. Расследование дела Ржевского. Подготовка Штюрмером декларации в Государственной Думе.]

Воспользовавшись однажды запозданием Хвостова, я спросил Распутина, по каким основаниям он не мог провести кандидатуры А. Н. Хвостова на пост председателя. На это Распутин, улыбнувшись вначале, ответил: «Что больно много сразу хочет А. Н. Хвостов; пусть не горячится, все будет в свою пору». То впечатление, которое я выносил из настроения А. Н. Хвостова во время этих свиданий и после да докладов Комиссарова, сделавшегося почти ежедневным посетителем кабинета А. Н. Хвостова, заставило меня изменить свое первоначальное мнение о том, что А. Н. Хвостов забыл на время свой план ликвидации Распутина, а показало, что, наоборот, ом еще более озлобился против Распутина и стал настоятельно требовать от Комиссарова скорейшего осуществления этого дела. Вместе с тем, наблюдая за приближавшимися к Распутину лицами, я заметил, что Распутина стал посещать прибывший из Москвы дворянин Торопов, когда я еще был директором департамента полиции несколько раз являвшийся ко мне с просьбой о предоставлении ему должности в департаменте полиции. При этом он каждый раз старался иметь разговор со мною наедине, а затем, облекая в таинственную форму источник своей осведомленности, предупреждая меня о предстоящих террористических актах высокой важности, давал мне понять, что он в свое время пред поездкой Столыпина в Киев являлся к нему с советом не ехать, предупреждая о готовящемся в Киеве покушении на его жизнь. Затем Торопов намекал мне на свое близкое участие в деле партийной борьбы с революцией в Москве, когда был убит депутат Иоллос, и на то, что он постоянно, не [399]оторывая своей агентуры, в серьезных случаях предупреждал и предупреждает начальника московского охранного отделения. Хотя Торопов, судя по университетскому значку, и получил высший образовательный ценз, но на меня он производил впечатление несерьезного человека и несколько неуравновешенного; поэтому я под благовидными предлогами отказывал ему в приеме в департамент. Затем, после возвращения А. Н. Хвостова из вторичной поездки его в Москву, с ним вместе появился в Петрограде Торопов, который, придя ко мне на следующий день на Морскую, потребовал от секретаря внеочередного у меня приема, как имеющий секретное поручение от министра. Перед этим Торопов явился ко мне в качестве одного из участников монархического съезда и также таинственно, мне передал о сильном антединастическом течении в стране, о существующем заговоре в Москве по поводу нападения на императрицу и насильственного заточения ее в монастырь и т. п.

Когда я принял в этот раз Торопова, то он мне сообщил, что он виделся в Москве и долго беседовал о современном политическом состоянии России с А. Н. Хвостовым, которого давно знает и считает единственным оплотом самодержавных качал, могущим в настоящее время спасти династию, и что во многое то, что ему известно, он посвятил А. Н. Хвостова и получил от него предложение занять должность чиновника особых поручений при департаменте полиции с большим окладом (не помню уже на какую цифру оценил свои предстоящие услуги), с тем, чтобы состоять по личным поручениям А. Н. Хвостова, в виду чего он, Торопов, для оформления своего назначения, явился ко мне. Удивившись, что А. Н. Хвостов мог без меня, чего он раньше не делал, дать такое согласие Торопову и думая, что Торопов несколько преувеличил простой акт любезного внимания, оказанного ему А. Н. Хвостовым в Москве, я заявил Торопову, что я переговорю с министром внутренних дел по этому поводу и что, во всяком случае, ему придется повременить, так как в настоящее время у меня свободных подходящих вакансий не имеется. Кроме того я добавил, что хотя я и знаю его, Торопова, политические убеждения, тем не менее, должен собрать о нем обычные сведения о благонадежности по месту его жительства, почему и рекомендовал ему ехать обратно в Москву, куда я и обещал ему прислать мой ответ. На это мне Торопов заявил, что он должен по некоторым своим делам остаться в Петрограде. Взяв из департамента соответствующую справку о Торопове, в которой компрометирующих Торопова данных не оказалось, я, тем не менее, в виду своего личного к нему отношения, решил настоять у А. Н. Хвостова на отмене его обещания Торопову должности по департаменту. Явившись к А. Н. Хвостову, я при докладе услышал от него, что он хотел бы принять Торопова на службу в департамент полиции, так как за Торопова его просили [400]в Москве видные представители московских монархических организаций. Но затем А. Н. Хвостов, видя мое настойчивое нежелание принять на службу Торопова, предоставил мне в этом деле полную свободу.

Из дальнейших моих наблюдений я увидел, что Распутин Тороповым сильно заинтересовался и что, благодаря Распутину, Торопов проник уже к А. А. Вырубовой. При свидании с Распутиным я узнал, что его встревожил Торопов теми же известиями об императрице, которые он передавал и мне, и что, кроме того, Торопов его также предостерегал от готовящегося на него покушения, обещая ему, по назначении его А. Н. Хвостовым в департамент полиции, обо всем, в целях охраны его, поставлять его в известность. Затем, когда я увидел А. А. Вырубову, то она мне также сообщила, что Торопов обещай ей раскрыть заговор против императрицы. В виду того, зная замыслы Хвостова и вспомнив намек Торопова на дело Иоллоса, я вывел может быть и неправильное заключение, что в стремлении Торопова заручиться доверием Распутина и А. А. Вырубовой и к нему приблизиться на почве охраны его и императрицы видна наводящая рука А. Н. Хвостова, который, бесспорно как умный человек не мог сразу не убедиться в непригодности Торопова для серьезной службы в Петрограде, и если, тем не менее, начал оказывать ему внимание, то, следовательно, преследовал какую-либо цель. Поэтому я постарался рассеять опасения А. А. Вырубовой и Распутина и заявил им, чтобы они больше не принимали Торопова как человека неуравновешенного, добавив, что я за него не ручаюсь и на службу в департамент по тем же причинам его не принимаю. Торопов после ареста Ржевского немедленно выехал из Петрограда, и больше я с ним не встречался.

На почве ареста Ржевского последовал окончательный разрыв моих отношений с А. Н. Хвостовым. Я уже показывал о том, что Ржевского я совершенно не знал, что прием его в агентуру последовал по личному желанию А. Н. Хвостова, что с первого раза Ржевский произвел на меня неприятное впечатление, в виду чего я уклонился от дачи ему каких-либо поручений, что затем, получив сведения о широком образе его жизни, не отвечающем получаемому им от департамента содержанию, приблизив к нему свою агентуру, убедился в том, что Ржевский злоупотребляет оставшимися у него на руках, по должности уполномоченного Красного Креста северо-западного района, внеочередными свидетельствами, в виду чего, пользуясь выездом Ржевского, по поручению Алексея Николаевича Хвостова, заграницу, назначил, секретно, расследование по этому поводу через заведывающего юридическим отделом штаба полк. Савицкого, который установил этот факт, последствием чего было откомандирование Ржевского от ведомства министерства внутренних дел с сообщением председателю [401]общества Красного Креста Ильину о неблаговидных действиях Ржевского и доклад мой А. Н. Хвостову о необходимости высылки Ржевского, во избежание каких-либо неприятных осложнений для него, А. Н. Хвостова, в виду оказанного им доверия Ржевскому.

Когда Ржевский, по возвращении с своей гражданской женой из заграницы, явился к А. Н. Хвостову и узнал о результатах произведенного о нем дознания, то он пришел ко мне и стал меня умолять пощадить его, доказывая мне, что в деле выдачи свидетельств Красного Креста на внеочередную доставку грузов он действовал бескорыстно, с целью борьбы с продовольственным кризисом, переживаемым Петроградом. Затем, видя, что разговор мой с ним получает более обостренный, неприятный для него, Ржевского, оборот, желая подкупить меня своею откровенностью, он перешел на свою поездку заграницу и заявил мне, что целью его выезда заграницу было не приобретение там, как он мне заявил ранее, необходимой для открытого им литературного клуба мебели, а осуществление данного ему А. Н. Хвостовым, с приказанием держать в секрете от меня, поручения свидания с Илиодором. Так как в первоначальный период откровенного обсуждения А. Н. Хвостовым со мною и Комиссаровым разного рода планов осуществления убийства Распутина, между прочим, им была высказываема мысль о возможности сделать ответственным за это дело Илиодора, уже раз пытавшегося убить Распутина, то для меня стало вполне понятным существо возложенного А. Н. Хвостовым поручения на Ржевского, близкого ему человека, который, в бытность А. Н. Хвостова нижегородским губернатором, по словам последнего, исполнил ряд его секретных поручений, в особенности во время выборов в Государственную Думу депутата Барача, а впоследствии, содействуя Барачу в борьбе с Киллевейном,[*] не прошедшим в 4-ю Гос. Думу, хотя при этом А. Н. Хвостов указывал, что Ржевский часто подводил его в денежном отношении. На свою работу, по указаниям А. Н. Хвостова и Барача, во время выборов в Государственную Думу по Нижегородской губрнии, Ржевский также мне указал при первом своем представлении мне. Другого поручения Илиодору А. Н. Хвостов секретно от меня дать не мог, так как Илиодор внушал опасение высоким сферам, как я уже показывал, с точки зрения возможности вторичного посягательства на жизнь Распутина и в отношении издания своей книги о Распутине с обнародованием писем императрицы к Распутину; но что касается последнего вопроса, то о положении дела издания этой книги мною был представлен А. Н. Хвостову ряд докладов, удостоверявших, что выпуск этого издания отложен до окончания войны, и в таком же направлении было сообщено и А. А. Вырубовой.

В виду этого, чтобы не связывать себя в своем отношении к Ржевскому, я не счел удобным выслушивать дальнейшие объяснения его о существе секретного поручения А. Н. Хвостова, прервал [402]Ржевского, указав ему, что он не имеет права как агент министра, облеченный его доверием, посвящать меня в дело, которое ему министром, по тем или другим соображениям, поручено вести в тайне от меня и потребовал от него объяснений по поводу представленных мне начальником штаба корпуса жандармов ген. Никольским двух донесений заведующего пропуском в Белоостров[*] полк. Тюфяева о поведении Ржевского во время первого проезда заграницу и, по моему требованию, при возвращении его из заграницы. Эти два донесения, в связи с дознанием полк. Савицкого, подтверждали высказанное мною генералу Никольскому, при его докладе по этому поводу, мое мнение о том, что Ржевский подчеркиванием своей близости к А. Н. Хвостову и злоупотреблением его доверием только компрометирует А. Н. Хвостова. Сущность этих донесений полк. Тюфяева заключалась, насколько припоминаю, в том, что Ржевский, усмотрев в тоне требования жандармского офицера от него и жены его заграничных паспортов неуважение к нему как к лицу, состоящему в распоряжении министра внутренних дел, в доказательство чего он предъявил потом свою визитную карточку, позволил себе публично, в вагоне, угрожать офицеру, в повышенном тоне, указывая на свою близость к А. Н. Хвостову, жалобою на него А. Н. Хвостову, могущею повлечь за собою неприятные для этого офицера последствия; но офицер, считая себя обиженным, попросил Ржевского в дежурную комнату и там, несмотря на протесты Ржевского, составил по поводу этого инцидента протокол. При обратном проезде Белоострова Ржевский зашел в жандармскую дежурную комнату узнать, дано ли и какое направление этому протоколу, и когда ему было сообщено, что об этом происшествии будет сообщено в Петроград, то он порекомендовал представить переписку непосредственно министру, а не мне, так как его поездка заграницу носила характер секретного, лично ему министром отданного поручения. Указав Ржевскому на его поведение в Белоострове в подтверждение высказанного мною ему моего мнения о том, что он не умеет быть конспиративным в отношении секретных поручений, я сообщил ему, что принятого мною относительно его решения не переменю и попросил его оставить мой служебный кабинет.

После этого я обдумал линию своего дальнейшего поведения относительно Ржевского, решил поступить в этом деле в зависимости от отношения А. Н. Хвостова к моему докладу: если А. Н. Хвостов будет со мною откровенен относительно данного им Ржевскому поручения, то убедить его отказаться от услуг Ржевского, указав на то, что последний, помимо того, что будет эксплоатировать его, потребует от него не только прекращения нашего о нем расследования, но и вмешательства в возбужденное против него по Красному Кресту судебного преследования[*] и рекомендовать А. Н. Хвостову предоставить мне провести через особое [403]совещание воспрещение Ржевскому жительства в столицах, а столичных и примыкающих к ним губерниях; если же А. Н. Хвостов пожелает попрежнему быть со мною конспиративным, то немедленно, во избежание всяких осложнений, арестовать Ржевского и выслать его в одну из отдаленных губерний под особый надзор полиции. Когда, приехав к А. Н. Хвостову, я заговорил с ним о Ржевском в связи с его последним разговором со мною и, не обнаруживая ему того, что мне стала понятна цель секретной командировки Ржевского заграницу, высказал ему свой взгляд на Ржевского, который может доставить ему, А. Н. Хвостову, в будущем много неприятностей, то А. Н. Хвостов, не меняя принятого им при разговоре о Ржевском сосредоточенного выражения лица, ответил мне, подумавши, что он это дело предоставляет моему решению, ничего не сказав ни в защиту Ржевского, ни о существе заграничной его командировки. В виду этого я переговорил[*] с Савицким и Глобачевым, поручил Савицкому для оформления дела передать произведенное им дознание Глобачеву, а последнему предложить вручить[*] это дело опытному офицеру, освободив его от других обязанностей для скорейшего под наблюдением полк. Савицкого ознакомления с ним и составления протокола об аресте Ржевского и для дальнейшего, в ускоренном порядке, производства переписки и представления мне таковой на предмет внесения в особое совещание предположения департамента о высылке Ржевского. Вместе с тем, я указал Глобачеву, чтобы при аресте Ржевского был произведен у него установленный обыск, и вся переписка его, вне зависимости от этого дела, была тщательно осмотрена означенным офицером для доклада мне. Затем, в целях скорейшего проведения этого дела через особое совещание, я просил вице-директора Л. К. Лерхе[*] и заведующего делопроизводством М. А. Софронова, параллельно с дознанием, на основании актов расследования Савицкого, составить доклад особому совещанию с проектом заключения о высылке Ржевского в Сибирь, в Томскую губернию. Несмотря на отданные мною распоряжения и установленное наблюдение за Ржевским, я, тем не менее, почти ежедневно торопил Глобачева о скорейшем оформлении переписки о Ржевском.

Когда арест Ржевского последовал, то я поручил Глобачеву ограничиться представлением мне лишь краткого представления градоначальника о высылке с тем, что дознание он потом пришлет дополнительно, и в тот же день назначил особое совещание; по заслушании дела, представил журнал совещания на утверждение Алексея Николаевича Хвостова, который его и утвердил. В этот же период времени, пока Ржевский был на свободе, хотя и под наблюдением, я переговорил с Комиссаровым и выяснил ему необходимость нам отмежеваться от Хвостова, но так, чтобы, не выдавая А. Н. Хвостова по тем соображениям, о которых я показал [404]раньше, тем более, что я видел неизбежность скорого ухода его со службы, заставить Распутина некоторое время до ареста Ржевского просидеть дома, во избежание ответственности за недостаточность охраны Распутина, в случае каких-либо непредвиденных нами в данное время возможностей. В виду этого, сообщив А. Н. Хвостову, что для осуществления задуманного им плана ликвидации Распутина необходимо приступить к отводу Комиссарова от Распутина, я поручил Комиссарову заявить Распутину, что вследствие его частых тайных, без предупреждения филеров, отлучек и кутежей на стороне, несмотря на его, Комиссарова, уговоры, он отказывается вести с ним какие-либо сношения и охранять его, во избежание неприятностей для себя, в случае если что-нибудь, при таких условиях, случится с ним, Распутиным, и потому отходит от него. При этом я рекомендовал Комиссарову заявить Распутину, что он, Комиссаров, смотрит на свои отношения к Распутину не как на официальные, а как на дружеские, желая ему исключительно добра.

Давши такое указание Комиссарову, я, зная Распутина, был уверен, что Распутин насторожится, будет сидеть дома некоторое время, а затем будет стараться наладить, при моем посредстве, старые отношения с Комиссаровым и потребует возвращения к нему Комиссарова, так как и он, и семья, как я уже пояснил, привязались к Комиссарову, и что последний снова приблизится к нему после того, когда опасность со стороны Ржевского минует. Но дальнейшие события совершенно изменили мое решение. Комиссаров или увлекся ролью обиженного Распутиным человека, или рад был случаю развязаться с ним и излить все чувства своего негодования Распутину за все время четырехмесячных сношений с ним, но, во всяком случае, он вышел из рамок данного ему мною поручения и так кричал и ругал Распутина, что последний и вся семья не только перепугались, но насторожились в отношении всех нас, передали об этом происшествии по телефону А. А. Вырубовой, высказав свое недоверие к нам и предположение, что это сделано, видимо, с какой-либо предвзятой против Распутина целью, о чем мне и сообщил Мануйлов, приехав ко мне от Распутина. Но так как я не хотел выдавать А. Н. Хвостова, то тут же по телефону переговорил с Распутиным, извинился за Комиссарова, про которого Распутин сказал, что «уж больно шибко ругал он меня, прямо страсть, как шибко», сказал ему, что Комиссаров погорячился, но что нужно было предостеречь его, Распутина, и попросил его эти дни никуда не выходить и к себе пускать только самых близких лиц, обещая ему при свидании рассказать о причинах. Когда же Распутин передал мне, что Комиссаров увел от него и своих филеров, то я успокоил его обещанием их немедленно же вернуть к нему, заявив ему, что это не входило в мои планы. Выразив по этому поводу свое неудовольствие [405]Комиссарову, я приказал немедленно вернуть филеров на квартиру Распутина с тем, чтобы они объяснили каким-нибудь благовидным предлогом свое отсутствие.

Затем, на другой день я узнал от прибывшего ко мне Глобачева, что А. Н. Хвостов вызывал его ночью к себе через ротм. Каменева, затем производящего дознание о Ржевском офицера, а потом и чинов полиции, присутствовавших при обыске в квартире Ржевского, подробно и нервно всех расспрашивал о том, как производился обыск, и потом сделал Глобачеву выговор за неумение им инструктировать своих подчиненных, указав на то, что офицер, производивший обыск у Ржевского, взял, приобщил к делу и ознакомился с письмом Ржевского, лично адресованным в собственные руки его, А. Н. Хвостова, вместо того, чтобы, не вскрывая этого письма и не занося его в протокол обыска, непосредственно или через Глобачева представить ему вне официального порядка, если почему-либо он находит невозможным оставить его в руках жены Ржевского. На вопрос мой, какого содержания было это письмо, ген. Глобачев, насколько помню, доложил мне, что в нем Ржевский просит А. Н. Хвостова спасти его, так как он иначе погибнет тем более, что его поездка заграницу была им предпринята по настоянию его, А. Н. Хвостова. Тогда я поехал к А. Н. Хвостову и застал Яблонского и Каменева в большом волнении. Войдя в кабинет к А. Н. Хвостову, я спросил его, почему он в настоящее время встревожен арестом Ржевского; на это А. Н. Хвостов в нервном состоянии начал выражать мне свое неудовольствие на Глобачева по поводу зарегистрированного письма Ржевского на его имя, видя в этом неумение жандармского офицера ориентироваться в даваемом ему поручении. Тогда я указал Хвостову, что в данном случае жандармский офицер иначе и поступить не мог, совершая, в присутствии понятых и полиции, официальный следственный акт. К этому я добавил, что если бы он, А. Н. Хвостов, не делал никаких секретов от меня по делу Ржевского, когда я о нем три раза докладывал, ничего подобного не было бы, так как можно было бы совершенно иначе уладить это дело, и что я и теперь не вижу особенных причин для беспокойства его, А. Н. Хвостова, так как о Ржевском произведена лишь охранная переписка, зависящая всецело от его усмотрения. На это А. Н. Хвостов мне тогда ответил, что дело Ржевского получило неожиданный для него оборот, так как Ржевский обманул его доверие, и, одновременно с письмом к нему, написал письмо к Распутину, в котором, прося его заступничества, возводил на А. Н. Хвостов какие-то обвинения. Тогда я указал А. Н. Хвостову, что и в данных условиях он должен не сердиться на меня, а только поблагодарить меня за арест Ржевского и за постановление о его высылке, так как если он покажет А. А. Вырубовой или, если понадобится, государю составленный доклад особому совещанию [406]и им утвержденный журнал совещания с изложением вины Ржевского, то этого будет достаточно, чтобы парализовать значение письма Ржевского и подорвать всякое доверие к словам Ржевского.

Тут же я заявил А. Н. Хвостову, что гораздо лучше будет для всех нас, а для него в особенности, совершенно отойти от Распутина и той атмосферы, которой нам пришлось дышать все это время, и вместо всяких замыслов об убийстве Распутина, представить государю записку о поведении Распутина в форме выписок из филерного дневника за подписью Глобачева и Комиссарова и откровенно раскрыть глаза его величеству на личность Распутина. К этому я добавил, что если это может не привести к положительным результатам, судя по бывшим уже примерам и только, быть может, на время возбудит гнев его величества на Распутина, то мы зато исполним свой долг, уйдя — я в сенат, он, по обыкновению, в государственный совет, а Комиссарова можно будет назначить начальником московского I кл. губ. жанд. управления, где после ревизии Виссарионова, уже освободилась вакансия.

А. Н. Хвостов согласился на составление этой записки, и так как его доклад государю должен был состояться на следующей день, то он поручил мне спешно заняться изготовлением ее. В виду этого я вызвал к себе Глобачева и Комиссарова, рассказал им о цели и назначении этой записки и, сознавая все трудности выборки из филерных дневников необходимых сведений, убедительно попросил их привлечь к выборкам побольше народу, проработать, если нужно, целую ночь, но на утро представить мне выписку в 3-х экземплярах — для А. Н. Хвостова к докладу и лично ему для материалов о Распутине и один экземпляр мне. Затем вечером я справился у Глобачева и Комиссарова, в каком состоянии их работа, и они заверили меня, что к утру записку они оба мне доставят. Действительно, утром Глобачев, проведший без сна ночь, и Комиссаров явились ко мне на квартиру, привезли записку, я ее прочел, одобрил, попросил Глобачева расписаться на всех экземплярах, а Комиссарова снабдить эту записку еще собственноручным докладом в сжатой форме о его личных впечатлениях, вынесенных им из посещения квартиры Распутина и общения с Распутиным, и мы все втроем отправились к А. Н. Хвостову, предполагая, что если А. Н. Хвостов, по ознакомлении с этой запискою, признает нужным ее еще чем-либо дополнить, то сделать это тут же, чтобы не задерживать его. Когда я представил эту записку А. Н. Хвостову, то он, прочитав ее, сказал мне что она вполне его удовлетворяет. Положив ее в двух данных ему мною экземплярах в свой докладной портфель, Хвостов поблагодарил Глобачева и Комиссарова и, выйдя, вместе со мной отправился на вокзал, причем дорогою я еще раз постарался укрепить его в мужестве представить эту записку государю. Затем, [407]попросив дежурного жандармского на вокзале офицера доложить мне о времени выезда А. Н. Хвостова из Царского Села при обратном его возвращении, я отправился с Комиссаровым на Морскую, находясь в нервном состоянии в ожидании результатов доклада. Когда же я получил сведения от полк. Трибаудино о выезде из Царского Села А. Н. Хвостова, то отправился к нему на квартиру и, здесь, встретив его, вошел вместе с ним в кабинет и спросил его, представил ли он эту записку государю и какое впечатление произвел на его величество его доклад о Распутине. А. Н. Хвостов, извинившись тем, что ему надо торопиться, чтобы успеть переодеться, позавтракать и не запоздать на заседание совета министров, все-таки мне сказал, что он испросил разрешение у государя быть вполне откровенным по поводу Распутина, доложил его величеству, несмотря на проявленную им во время доклада нервность, во всех подробностях образ поведения Распутина, являющегося причиною антидинастического движения в стране, и высказал в конце доклада свое заключение о том, что если не последует удаления Распутина, то он, А. Н. Хвостов, не отвечает за умиротворение общественного мнения и настроения Государственной Думы. При этом А. Н. Хвостов мне передал, что государь в начале его доклада нервно крутил в своих руках карандаши, лежавшие у него на столе, а затем встал, подошел к окну, начал барабанить по стеклу и, наконец, когда, он, Хвостов, окончил свой доклад о Распутине, государь взял от него представленную им, А. Н. Хвостовым, его величеству записку о Распутине и вышел из кабинета в покои государыни, и он, Хвостов, слышал отзвуки повышенного тона разговоров государя с императрицей; затем государь, вернувшись обратно, оставив у себя на столе эту сводку сведений о Распутине, сухо распрощался с ним. Передав мне об этом, А. Н. Хвостов заторопился, попрощался со мною и вышел из кабинета к себе для переодевания. Тогда я попросил дежурившего в тот день В. В. Граве, не указывая ему, для какой цели, посмотреть в портфеле, в числе докладных бумаг, с которыми ездил А. Н. Хвостов к государю, имеется ли выпись о Распутине и в двух или в одном экземпляре. В. В. Граве, посмотрев, сообщил мне, что выпись привезена обратно в двух экземплярах и без всяких пометок. Из этого я понял, что А. Н. Хвостов ничего не докладывал государю о поведении Распутина, всю фабулу рассказа своего о настроении государя во время его доклада о Распутине построил на известных ему и мне отличительных чертах нервных привычек государя во время докладов на темы, его величеству не нравящиеся, и что в данном случае А. Н. Хвостов продолжает попрежнему вести со мною какую-то свою игру.

Желая выяснить линию дальнейшего поведения А. Н. Хвостова в отношении себя, я, узнав, что А. Н. Хвостов, не говоря мне, восстановил свои старые сношения с кн. Андрониковым, и тот [408]у него бывает в последнее время почти ежедневно, сговорился с кн. Андрониковым о времени, когда я могу застать его одного дома, отправился к нему. Здесь я выслушал от князя ряд упреков за изменившееся отношение мое к нему, вопреки постоянно оказываемому им вниманию ко мне; при этом кн. Андроников припомнил мне и обед с митрополитом, на который я его не пригласил, и мое стремление отдалить его от Распутина и А. А. Вырубовой, о чем ему передавал А. Н. Хвостов. Далее кн. Андроников указал мне, что и я и А. Н. Хвостов — оба младенцы в отношении знания сложных форм придворных взаимоотношений и что А. Н. Хвостов раньше меня это сознал, и он, кн. Андроников, теперь ему помогает выпутаться из того тупика, в какой он попал с Ржевским.

Весь этот разговор меня взволновал, и я, прося кн. Андроникова держать в секрете, рассказал ему про замыслы А. Н. Хвостова устранить Распутина, причем, будучи уверен, что он передаст А. Н. Хвостову наш разговор, сообщил кн. Андроникову, не выдавая Комиссарова, про добытый Комиссаровым яд и про опыт действия яда и, наконец, не скрывая, объяснил, что я противодействовал все время А. Н. Хвостову и сдерживал Комиссарова, так как на такое дело, как убийство, я не могу пойти. Затем я рассказал князю историю с Ржевским и просил его, для моей личной ориентировки, сказать мне, что замыслил в отношении меня А. Н. Хвостов, указав князю, что я все время о замыслах А. Н. Хвостова относительно Распутина никому не говорил и держусь пока выжидательной тактики в своем поведении к А. Н. Хвостову. Тогда кн. Андроников, одобрив мое отношение к А. Н. Хвостову и горячо советуя мне следовать сему и в дальнейшем, под особым секретом передал, взяв с меня слово, что я не скажу об этом Хвостову, что он, кн. Андроников, накануне доклада А. Н. Хвостова государю был у А. Н. Хвостова, долго с ним советовался, и результатом этого явился сегодняшний доклад А. Н. Хвостова государю о назначении меня в Иркутск генерал-губернатором. При этом кн. Андроников начал мне расписывать всю заманчивость моего нового положения и, намекнув на то, что в этом отношении он мне оказал большую услугу, добавил, что он питает уверенность в моем содействии, которое я ему должен буду оказать в будущем в Иркутске, куда он приедет с иностранными капиталистами для учреждения акционерного общества по эксплоатации местных залежей золота, причем, указывая на мою материальную обстановку и необходимость для меня обеспечить будущее семьи, ясно дал понять, что он сделает меня негласным пайщиком в этом деле. Это для меня было неожиданностью, так как А. Н. Хвостов, будучи в последнее время недоволен кн. Волконским за его якобы явно обнаруживаемые желания, при посредстве придворных и великокняжеских связей, занять пост министра внутренних дел, и совещаясь со мной, [409]останавливался на мысли назначить кн. Волконского в Иркутск на эту должность и тем отдалить его от Петрограда, но колебался принять окончательное в этом отношении решение, опасаясь отказа кн. Волконского и явного перехода его после этого в лагерь противников его, А. Н. Хвостова. Затем, когда я указал кн. Андроникову на то, что назначение меня в Иркутск ставит меня в стеснительное материальное положение, так как это одно из старых генерал-губернаторств, где оклад содержания генерал-губернатора менее всех других генерал-губернаторских управлений, не говоря о приамурском генерал-губернаторстве, а между тем, судя по тому, что мне передавал Князев, в Иркутске генерал-губернатору приходится нести тяготу не только местного, но и международного представительства, вызывающую большие, непосильные для меня расходы, то кн. Андроников на это мне ответил, что А. Н. Хвостов путем дополнительных денежных ассигнований из сумм министерства сравняет меня во всех отношениях с приамурским генерал-губернатором и обещал по этому поводу переговорить с А. Н. Хвостовым. В заключение кн. Андроников еще раз подчеркнул необходимость для меня в данную минуту подчиниться этому решению и ничем не осложнять А. Н. Хвостову его затруднительное в настоящее время из-за дела Ржевского положение.

Хотя это назначение выбивало меня из колеи сложившейся в Петрограде жизни, где дети мои воспитывались в учебных заведениях и где я уже сжился, но, когда я переговорил по этому поводу с женою и увидел ее особую радость и удовольствие тому, что я, таким образом, отхожу от всего того, что ей доставляло постоянные душевные мучения, то я сам понял, что в моем выезде из Петрограда заключается мое спасение от той тины, которая меня окончательно может засосать в грязь и довести до опозорения моей чести. В виду этого, когда А. Н. Хвостов, повидимому, поставленный кн. Андрониковым в известность о моем с ним разговоре, на другой день передал мне, о состоявшемся повелении государя о новом моем назначении и сказал, что он, зная о моей материальной обстановке и о предстоящем мне на первых порах, пока я не устрою перевода детей в учебные заведения г. Иркутска, жизни на два дома, позаботится об исходатайствовании мне дополнительного денежного ассигнования и поручил мне составить ему в этом направлении всеподданнейший доклад, переговорив с вице-директором департамента общих дел Е. Г. Шинкевичем, — то я только спросил его, А. Н. Хвостова — «за что?». На это он ответил, что все еще поправимо, если я ликвидирую Распутина.

Выслушав мой ответ, что теперь, с моим уходом, у него развязаны руки в отношении Распутина, я перевел разговор на необходимость ему, А. Н. Хвостову, теперь же позаботиться о Комиссарове, так как Комиссаров, когда я ему передал о своем назначении в Иркутск, мне категорически заявил, что он без меня ни [410]в какие дальнейшие комбинации А. Н. Хвостова входить не желает и просил меня до отъезда озаботиться об его служебном приличном устройстве. Указав А. Н. Хвостову, что присутствие Комиссарова в Петрограде, в виду обстановки отхода его от Распутина, едва ли, при возникшей в настоящее время у Вырубовой и Распутина ко всем нам подозрительности, отвечает интересам его, Хвостова, всецело направленным к погашению нежелательных разговоров в связи с делом Ржевского, я посоветовал ему устроить Комиссарова куда-нибудь в провинцию или военным губернатором, или губернатором в неземскую губернию, или градоначальником, так как Комиссаров оставаться далее в корпусе жандармов не желает. Из ответа А. Н. Хвостова я узнал, что Вырубова, в виду настояния Распутина, тоже потребовала удаления Комиссарова из Петрограда, вследствие чего он хотел было устроить его, как предполагалось нами ранее, в Москву начальником жандармского управления, то теперь, в виду моего заявления, он приложит все свои старания исполнить желание Комиссарова.

При таком положении дела мне стало ясно, что А. Н. Хвостов меня и Комиссарова сделал ответственными за все события последнего времени, связанные с делом Ржевского. Поэтому я указал на это А. Н. Хвостову, откровенно его предупредив, как и кн. Андроникова, что я со всем этим примиряюсь до той поры, пока он сам будет корректен в отношении меня ничем не заденет моего самолюбия, в особенности тем или другим образом связывая меня с делом Ржевского. Действительно, я, по опубликовании указа, занялся приведением в порядок для сдачи в департамент полиции всех имевшихся у меня на руках переписок, и хотя до меня доходили сведения о том, что и А. А. Вырубова и Распутин продолжают интересоваться историей Ржевского, но меня это уже не волновало, и я был поглощен вместе с женою заботами об устройстве на новом месте, сборами, покупками, экипировкой, наймом прислуги и обменом писем с Князевым, служебными визитами министрам и знакомым и даже принял участие в облегчении прибывшему из Иркутска городскому голове скорейшего разрешения вопроса о Ленской дороге в желаемом для города Иркутска направлении, предполагая пред своим отъездом поехать с визитом к Вырубовой и Распутину. Но, затем, через Комиссарова, почти ежедневно бывавшего по поводу своего назначения у А. Н. Хвостова, и от В. В. Граве, заходившего ко мне вечером в мое служебное помещение на Морской, и от других лиц ко мне начали доходить сведения о том, что А. Н. Хвостов в разговоре с могилевским губернатором Пильцом, которого он, боясь усилившегося внимания к нему государя, пригласил на должность товарища министра внутренних дел, но не поручил ему наблюдения за департаментом полиции, с членами государственного совета и Думы и в обществе, выставляет причиною перемены его отношения ко мне то, [411]что я, несмотря на его безграничное доверие и внимание ко мне, интригуя против него, А. Н. Хвостова, хотел было, пользуясь своею близостью к Распутину и Вырубовой, занять его должность и для этой цели поездке Ржевского, командированного им заграницу для покупки у Илиодора писем императрицы, придать в глазах Вырубовой и Распутина значение устройства заговора при посредстве Илиодора на жизнь Распутина, в чем он А. Н. Хвостов изобличил меня государю, но, опасаясь, чтобы я не злоупотребил своею осведомленностью о многих интимного характера делах, касающихся двора, он признал за лучшее меня удалить из Петрограда и, не желая озлобить меня, с видимым, служебным повышениением. Затем из достоверного источника я узнал, что когда проникли в прессу сведения о деле Ржевского, которым Гурлянд по поручению А. Н. Хвостова, старался придать тот желательный А. Н. Хвостову оттенок, то А. Н. Хвостов, в разговоре с представителями совета редакторов — М. А. Сувориным и И. В. Гессеком, бросил мне тот же упрек, всячески пытаясь отмежеваться от своей близости к Распутину и Вырубовой. Наконец, когда, по рекомендации Яблонского, А. Н. Хвостов вызвал ген. Климовича и предложил ему должность директора департамента полиции, согласившись на поставленные ему Климовичем условия как относительно самостоятельного на правах товарища министра управления департаментом, так на освобождение его от выступления в Государственной Думе и в заседаниях ее комиссий, на изменение взаимоотношений департамента и корпуса и на увеличение ему оклада содержания до 30 тыс. руб., то А. Н. Хвостов дал от себя заметку в газеты о том, что он после моего ухода признал нужным внести коренные изменения в систему управления департамента полиции и взял на себя непосредственное и личное руководительство и, главным образом, наблюдение за всеми делами департамента. После этого А. Н. Хвостов сделал даже несколько приемов доклада как и. д. директора, так и политического вице-директора.

Из всего этого я не мог не вывести заключения, что, усыпляя через кн. Андроникова и личными разговорами со мною мою бдительность, А. И. Хвостов далек от мысли точно исполнить данное мне обещание не связывать меня и мою деятельность с делом Ржевского-Распутина, а наоборот, сознательными своими выступлениями против меня во всех тех кругах, где ему нужно, в соответствующих его целям отражениях старается закрепить степень моей прикосновенности к этому делу. Затем, достаточно изучив к этому времени А. Н. Хвостова, я отдавал себе ясно отчет, что если он теперь, во время моего пребывания в Петрограде, позволяет себе, хотя и с некоторою осторожность,[*] делать меня одного ответственным за наши совместные с ним сношения с Распутиным, то после моего отъезда он через некоторое время, снова утвердившись в старых позициях, может ликвидировать историю [412]с Ржевским, пользуясь выгодами своего положения, и, при своем мстительном, ничего не забывающем характере, бесспорно постарается окончательно подорвать ко мне доверие у государя и сократить мое пребывание на ген.-губерн. посту.

В виду этого я решил принять не только оборонительное положение, но повести наступательную кампанию. Поэтому я, пользуясь милостивым ко мне расположением владыки митрополита и его отрицательным отношением к А. Н. Хвостову, стал жаловаться ему на А. Н. Хвостова, а затем через Осипенко и Мануйлова достиг того, что в покоях владыки состоялось мое свидание с Распутиным в присутствии Штюрмера; но так как Мануйлов не посвятил меня заранее во все то, что известно Распутину про замыслы А. Н. Хвостова, то это свидание не вполне удовлетворило Распутина, потому что, будучи нервно взволнован под влиянием всего пережитого, я не желал разоблачать всей той грязи, в которой и я купался, рассказал владыке, Распутину и Штюрмеру только существо, как я понимал, дела Ржевского и откровенно предупредил Распутина в том,[*] что с моим уходом около А. Н. Хвостова нет человека, который мог бы зорко наблюдать за всеми его замыслами в отношении Распутина, так как А. Н. Хвостов никогда его другом и расположенным к нему человеком не был и, в силу своего характера, при своей беспринципности, когда он признает в своих интересах необходимым, так или иначе покончит с Распутиным. Это свидание могло бы быть поворотным для меня и в служебном отношении, если бы я рассказал Распутину про то, как хотел А. Н. Хвостов убить его в автомобиле, отравить ядом и про опыт действия яда, о котором, как я потом узнал от Распутина, желая восстановить с ним отношения, после моего ухода ему рассказал кн. Андроников, обвиняя в этом одного только Комиссарова. Затем Распутин чересчур много видел от меня знаков внимания как в денежном отношении и в исполнении почти всех его просьб, так и в силу постоянного его общения со мной, моих ему доброжелательных советов и расположения ко мне большинства окружавших его близких лиц. Но так как я коснулся одного дела Ржевского, то это свидание, восстановив хотя и не в той, как было раньше, степени нарушенные делом Ржевского отношения наши, привело к одному несомненному для Распутина выводу, что хотя я и был не вполне откровенен, но, тем не менее, что касается Ржевского и А. Н. Хвостова, я прав и что ему А. Н. Хвостова надо бояться. Затем Штюрмер, владыка и Распутин, успокоив меня, дали мне обещание, что они будут помнить меня и после моего отъезда в Иркутск, а владыка благословил меня иконою и пригласил к столу.

Потом, благодаря Распутину, состоялось мое свидание с А. А. Вырубовой. Так как я от Мануйлова уже знал о вынесенном Распутиным впечатлении от разговора со мною у владыки [413]и был предупрежден, что в соседней с кабинетом комнате, где я буду принят Вырубовой, будет находиться, по поручению Распутина, сестра милосердия Акилина, то я был более откровенен с А. А. Вырубовой, рассказал ей в общих чертах о всей линии поведения А. Н. Хвостова как в отношении ее, так в особенности Распутина, оттенил, как пример, дело Ржевского и, наконец, посвятил ее в перемену отношений Воейкова, под влиянием кн. Адроникова и А. Н. Хвостова, к Распутину, передав ей мой последний разговор по поводу Распутина с Воейковым. Затем, чтобы доказать Вырубовой, что я не был на стороне А. Н. Хвостова в его замыслах против Распутина, я, как на свидетеля, сослался на кн. Ширинского-Шихматова, советом которого разоблачить А. Н. Хвостова я своевременно не воспользовался, в чем она меня и упрекнула. Встреча моя с А. А. Вырубовой уже не носила того характера доверчивого с ее стороны отношения ко мне, которое было раньше, но во всяком случае лед был пробит, и с этого времени мои деловые свидания с А. А. Вырубовой восстановились. Последствием этих двух свиданий явилось то, что А. А. Вырубова, в руках которой находилось привезенное ей Симановичем от Распутина письмо Ржевского с обвинением А. Н. Хвостова, врученное Распутину другом и участником Ржевского в оборотах литературного клуба, открытого Ржевским, инженером Гейне, передала Штюрмеру, заехав сама к нему на квартиру (Большая Конюшенная 1), этот документ вместе с высочайшим повелением расследовать это дело, а затем, по поручению императрицы, просила ген. Беляева учредить, при посредстве органов контр-разведки, наблюдение за всеми письмами и телеграммами, поступавшими на имя Ржевского, в особенности из-заграницы. В виду этого Штюрмер приступил к расследованию этого дела, поручив ведение его сначала Мануйлову.

Когда об этом узнал А. Н. Хвостов, то начал обнаруживать нервность и с этого времени старался показать свое особое внимание Мануйлову. Пригласив его к себе, А. Н. Хвостов, по словам Мануйлова, наговорив ему много комплиментов, высказал свое удовольствие по поводу обратного его возвращения на службу в министерство внутренних дел и просил его, в виду моего ухода и принятия им на себя руководительства делами департамента полиции, заходить к нему с докладами, не стесняясь временем, держать его в курсе всех сведений, которые к нему, Мануйлову, поступают, в целях солидарной работы со Штюрмером, коснулся дела Ржевского и осветил его ему с той же точки зрения, как он сообщил прессе, и добавил, что он увеличивает его содержание, получаемое им из средств департамента (если не ошибся, — до 1.000—1.500 г.),[*] а затем предложил ему в нужных случаях получать от него денежный отпуск на агентурные надобности. [414]

От увеличения содержания Мануйлов не отказался, но затем, передавая мне, в присутствии Комиссарова, об этом разговоре, добавил, что он и не подумает служить интересам А. Н. Хвостова, которого он вполне оценил и будет всецело стоять на защите интересов Штюрмера. Мануйлов хотя и не во всех подробностях держал меня в известности первоначальных данных расследования дела Ржевского; из его слов я узнал о полученных через ген. Беляева телеграммах Илиодора на имя Ржевского, в которых Илиодор настойчиво требовал высылки денег в размере 5 тыс. рублей для выезда 5 лиц из Саратовской губернии, близких к Илиодору, в распоряжение Ржевского, о чем мне впоследствии передавал и Штюрмер, спрашивал, не знаю ли друзей Илиодора, и о том, что Ржевский настойчиво стоял на своем первоначальном показании, объясняя, что по замыслу А. Н. Хвостова, при участии друзей Илиодора, с которыми он, Ржевский, сговорился во время поездки к нему заграницу, убийство Распутина должно было состояться в автомобиле, причем Ржевский при посредстве, если я не ошибаюсь, своей жены, должен был заманить Распутина на любовное свидание и подать ему автомобиль, взяв на себя исполнение шофферских обязанностей, ему хорошо, как опытному автомобилисту, известных, и затем, замедлив ход в глухой улице, где должны были ожидать приятеля Илиодора, после убийства Распутина свезти и выбросить тело Распутана в Неву. Но потом Ржевский, как мне объяснил Мануйлов, вследствие пристрастного, в интересах А. Н. Хвостова, опроса, с наводящими подсказаниями ответов, вмешавшегося[*] в это расследование Гурлянда, после обморока изменил свое показание, как равно изменил, со слов Мануйлова, свое отношение к этому делу и ген. Глобачев.

А. А. Вырубова и Распутин, которых Мануйлов держал в курсе этого дела, пока дознание не перешло всецело в руки Гурлянда, очень интересовались показаниями Ржевского. Штюрмер ездил с докладами об этом деле к императрице, заезжая к А. А. Вырубовой, и сама А. А. Вырубова приезжала к Штюрмеру, чтобы лично ознакомиться с показанием Ржевского. Меня Штюрмер не опрашивал, хотя я с ним за этот период виделся несколько раз, так как он был озабочен предстоящим выступлением в Государственной Думе с программною речью и находился в большом затруднении относительно определения в ней направления курса внутренней политики. Составленный Гурляндом первоначальный проект длинной речи нравился Штюрмеру как своим либеральным тоном, так и широкими проспектами начертанной программы будущей законодательной работы правительства в области реформ административного местного управления, земского и городского самоуправлений и изменения отношений правительства в вопросах религиозном и инородческом. Но, вместе с тем, я и другие близкие к нему по правой фракции государственного совета лица [415]указывали Штюрмеру на то, что никто не поверит искренности и возможности проведения им всего того, что он намечает, и что гораздо лучше для него воздержаться от длинной речи, а в скромных тонах оттенить одно желание его в переживаемый страною момент не вносить административными распоряжениями правительства раздражения в общественную среду и затем, идя по следам Горемыкина, подчеркнуть преемственность отношений государя и правительства к вопросу о продолжении войны и предоставить министрам иностранных дел, морскому и военному дать свои объяснения в связи с обстоятельствами военного положения. Не знаю, что говорил Штюрмер другим беседовавшим с ним на эту тему лицам, но мне он, в присутствии Гурлянда, отвечал, что он сумеет при либеральном отношении своей политики сжимать в нужных случаях в бархатных перчатках не отвечающие его задачам те или иные порывы общественности.