Петербург (Аверченко)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Петербург
автор Аркадий Тимофеевич Аверченко
Дата создания: 1919, опубл.: 1919. Источник: Аверченко А. Т. Собрание сочинений в 13 томах. Т. 11. Салат из булавок. — М.: Изд-во «Дмитрий Сечин», 2015. — С. 153-155. • Впервые: Юг, 1919, 8 октября, № 59. Аверченко поторопился, т.к. армия Н. Н. Юденича не смогла взять Петроград и вскоре была разбита.


Попробуйте описать постороннему любимого вами человека — ничего не выйдет.

Любовь к нему скрипкой поет в сердце вашем, а как передать это словами, когда слово — буднично, грубо, реально, слово не объясняет музыки.

Я люблю Петербург за то, что он гранитный волшебник, люблю его гладь весенних закатных каналов, люблю розовые бриллианты огней Троицкого моста на серо-голубом апрельском небе, люблю торцы Невского и кухонные ароматы и гам, вылетающие из открытого окна трактира, люблю адовый июльских запах асфальта, кипящего в котле на тротуаре; все мило в нем, в этом странном городе: даже серая октябрьская сетка многодневного дождя, даже безысходная слякоть, с палым древесным листом, прилипшим к скрипучей калоше, с порывами унылого ветра и скрежетом голой черной ветки у ограды сквера, что против Александринки.

Но я ведь говорю, что словами этой любви не выразишь.

Это — наша музыка. Попробуйте рассказать «осеннюю песню» Чайковского так:

— Закорючка, две черточки, палочка, опять три черточки, соединенных внизу штришком, опять закорючка…

А опустилась молчаливая рука на клавиши рояля — и поник человек в чудно-прекрасной божественной тоске.

*  *  *

Вот уже несколько месяцев, как Петербург перестал мне сниться — это значит — ждал я, ждал, трепетно ждал свидания с ним — и перегорело, наконец, все в сердце моем, копоть одна осела, как на лампе, которую оставили гореть всю долгую ночь.

Это у меня.

А что вы, которым там, бедные, любимые наши гниющие на страшной двухлетней петербургской каторге, вы, люди с пустыми, ссохшимися в кулачок желудками и опустошенными душами?

Вовремя ли застигло вас избавление?

Или поздно? Или уже нет и Петербурга? Или вместо прежнего холодного красавца — города с гордым лицом полубога — застанет живая лавина вошедших в город наших войск — тихое кладбище, застанет засыпанные, как пеплом, миллиардами декретов омертвевшие каналы улиц, и только кое-где на грязных мокрых перекрестках будет сидеть на корточках человек, кутая в лохмотья скелетовидные колени и грызя с неистовым видом засохшую собачью кость, с обрывками мускулов на ней?

Поднимет равнодушное лицо, поглядит на бодрые четкие ряды живых людей, только что влившихся в город, и снова внимание обратит на полуобглоданную кость:

— Пришли, — подумает. — Теперь уж все равно. Боюсь уж и «ура» кричать. Крикнешь, ан кость из рук и выпадет.

Подумает. А, может быть, и думать уже нечем. Высохло все в голове и болтается мозг, вроде костяной пуговицы в чугунном котелке.

Но нет! Прочь этот ужасный образ!

Живуч, ах, как живуч русский человек! Знаю я его, брата моего: он распродал все свои вещи, книги, ковры и картины, он торговал на Невском кошачьей печенкой, он ужиливал у коммуны полпуда серой муки и десяток консервных коробок, он лгал и льстил, он поступал на советскую службу, пополняя собой те «четыреста тысяч чиновников на восемьсот тысяч жителей» — и все это во имя той потрясающе прекрасной, волшебной, ни с чем не сравнимой минуты, когда ухо его впервые услышит дробный, стройный шаг добровольческих батальонов, идущих прямо по красным <слово неразборчиво> — будь проклято красное! — его любимого города, и глаз его впервые уткнется в родимое, полузабытое за два года, трехцветное полотнище флага: когда скажут «брат» ему вместо каторжного коммунистического «товарищ».

Здравствуй, брат мой!

И теперь он живет, считая минуты! Он сейчас самый счастливый человек на Земном шаре.

Петербург свободен!

Юденич в Петербурге!

Это не красная, это новая заря — над городом и страной, и она сразу войдет в ликующий новый день.

Жаворонки! Пойте же веселее, заливайтесь перед радостью наполнившимся пустым лицом несчастного замученного петербуржца. Дайте ему хлеба, мяса и вина! И главное — обнимите его, и поцелуйте, и простите его.

Мы — в Петербурге!