Похождения Тома Соуера (Твен; Воскресенская)/СС 1896—1899 (ДО)/Глава VI

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Похожденія Тома Соуера — Глава VI
авторъ Маркъ Твэнъ (1835—1910), пер. Софья Ивановна Воскресенская
Собраніе сочиненій Марка Твэна (1896—1899)
Языкъ оригинала: англійскій. Названіе въ оригиналѣ: The Adventures of Tom Sawyer. — Опубл.: 1876 (оригиналъ), 1896 (переводъ). Источникъ: Commons-logo.svg Собраніе сочиненій Марка Твэна. — СПб.: Типографія бр. Пантелеевыхъ, 1896. — Т. 3.

Редакціи

 Википроекты: Wikipedia-logo.png Википедія


[34]
ГЛАВА VI.

Утромъ въ понедѣльникъ Томъ оказался несчастнымъ. Такъ было всегда по понедѣльникамъ, потому что этимъ днемъ начиналась новая недѣля медленнаго мученія въ школѣ. Онъ всегда встрѣчалъ понедѣльникъ даже желаніемъ того, чтобы передъ нимъ не было воскресенья, которое только усугубляло ужасъ новаго тюремнаго заключенія и оковъ.

Онъ лежалъ и раздумывалъ. Ему приходило на мысль, что было [35]бы хорошо заболѣть; тогда не послали бы въ школу. Являлась смутная возможность… Онъ подвергъ себя изслѣдованію. Никакихъ недуговъ не оказывалось; осмотрѣлся снова… какъ будто рѣзь въ животѣ… Это поселило въ немъ большую надежду. Но сказанное ощущеніе скоро ослабѣло и совсѣмъ исчезло. Надо было подумать… Вотъ оно! одинъ верхній зубъ шатается. Это было счастье! Томъ хотѣлъ уже начать выть, какъ «погонщикъ», по его выраженію, но подумалъ, что если онъ выступитъ съ такимъ аргументомъ, то тетя Полли просто выдернетъ зубъ, а это будетъ больно. Поэтому онъ рѣшилъ оставить зубъ про запасъ, а теперь поискать чего-нибудь другого. Ничего не придумывалось сначала, но потомъ онъ сталъ припоминать, что докторъ разсказывалъ что-то объ одномъ паціентѣ, котораго пришлось уложить недѣли на три изъ-за пальца, и палецъ этотъ чуть не пришлось отнять… Томъ выставилъ поспѣшно свой «больной» палецъ изъ подъ одѣяла и принялся его разсматривать. Но какіе признаки требовались, онъ этого не зналъ. Все же можно было попытаться наудачу, и онъ началъ усердно стонать.

Но Сидъ спалъ, не слыша ничего.

Томъ застоналъ громче и ему стало казаться, что палецъ начинаетъ болѣть.

Сидъ все не шевелился.

Томъ даже запыхался отъ своихъ усилій. Онъ отдохнулъ, потомъ понатужился опять и испустилъ цѣлый рядъ превосходнѣйшихъ стоновъ.

Сидъ только похрапывалъ.

Тома брала уже злость. Онъ крикнулъ: «Сидъ!.. Сидъ!» и встряхнулъ его. Это помогло, и Томъ сталъ снова стонать. Сидъ зѣвнулъ, потянулся, приподнялся на одинъ локоть, покряхтѣлъ и уставился на Тома. Томъ продолжалъ стонать. Сидъ окликнулъ его:

— Томъ!.. Что ты, Томъ?

Отвѣта нѣтъ.

— Слышишь, Томъ!.. Томъ! Что такое съ тобою, Томъ? — И онъ потрогалъ его, смотря со страхомъ ему въ лицо.

Томъ простоналъ:

— Не тронь, Сидъ… Не толкай меня.

— Но что съ тобою, Томъ? Я позову тетю.

— Нѣтъ, не надо… Пройдетъ какъ-нибудь… Не зови никого.

— Какъ не позвать! Да перестань стонать такъ, Томъ; это страшно… Давно тебя схватило?

— Давненько… Охъ!.. Да не возись такъ, Сидъ… Ты уморишь меня.

— Томъ, отчего ты не разбудилъ меня раньше?.. О, Томъ, [36]перестань же! Меня морозъ по кожѣ подираетъ, слушая тебя… Но что же болитъ?

— Я прощаю тебѣ все, Сидъ… (Стонъ). Все, что ты мнѣ дѣлалъ… Когда меня не будетъ…

— О, Томъ, развѣ ты умираешь?.. Нѣтъ, Томъ, не надо, не надо… Если когда…

— Я прощаю всѣмъ, Сидъ… (Стонъ). Такъ и скажи всѣмъ, Сидъ. И вотъ что, Сидъ: рамку отъ оконца и котенка моего съ однимъ глазомъ отдай ты той новой дѣвочкѣ, что сюда пріѣхала, и скажи тьі ей…

Но Сидъ набросилъ на себя платье и убѣжалъ. Томъ страдалъ теперь въ самомъ дѣлѣ, до того было у него живо воображеніе, такъ что стонъ его становился почти естественнымъ.

Сидъ сбѣжалъ съ лѣстницы и крикнулъ:

— Тетя Полли, идите! Томъ умираетъ!

— Умираетъ!

— Да… Не мѣшкайте, поскорѣе идите!

— Вздоръ какой! Не вѣрю ничему!

Она побѣжала, однако, наверхъ; Сидъ и Мэри слѣдовали за нею по пятамъ. И она вся поблѣднѣла, губы у нея тряслись. Очутясь у постели Тома, она едва выговорила:

— Томъ! Что тамъ такое съ тобою?

— О, тетя, я…

— Говори, что такое? Что съ тобою, мое дитя?

— О, тетя, у меня гангрена на пальцѣ!

Старушка опустилась на стулъ и стала смѣяться, потомъ плакать, а потомъ то и другое вмѣстѣ. Это облегчило ее, и она сказала:

— О, Томъ, какъ ты меня напугалъ! Ну, а теперь довольно тебѣ глупить; вставай-ка.

Стонъ прекратился и палецъ пересталъ болѣть. Мальчикъ былъ немного пристыженъ и проговорилъ:

— Тетя Полли, мнѣ казалось, что онъ у меня въ гангренѣ: его такъ дергало, что я и о зубѣ позабылъ.

— О зубѣ, скажите! Что еще съ твоимъ зубомъ?

— Онъ у меня шатается и страшно болитъ.

— Ну, ну, хорошо, только не начинай стонать снова. Открой-ка ротъ. Да, зубъ у тебя шатается, но отъ этого не умрешь. Мэри, подай мнѣ шелковую нитку и принеси головешку изъ кухни.

Томъ сталъ просить:

— О, тетя, не выдергивайте его. Вотъ, онъ ужь и пересталъ болѣть. Никогда и виду не покажу, если онъ и станетъ болѣть. Пожалуйста, не дергайте его, тетя. Я вовсе не хочу оставаться дома и не идти въ школу. [37] 

— А, ты не хочешь?.. Стало быть, вся эта суматоха была поднята ради того, чтобы остаться и не идти въ школу, а отправиться удить? О, Томъ, Томъ! Я такъ люблю тебя, а ты все наровишь, какъ бы уязвить мое сердце своимъ безобразнымъ поведеніемъ!

Тѣмъ временемъ орудія для зубной операціи были приготовлены. Старушка прикрѣпила одинъ конецъ шелковой нитки къ зубу Тома, а другой привязала къ кроватному столбику. Потомъ она схватила горящую головешку и сунула ее почти въ самое лицо мальчику. Зубъ повисъ, качаясь, на ниткѣ у столбика.

Но всѣ печали имѣютъ въ себѣ и вознагражденіе. Томъ, отправляясь въ школу послѣ завтрака, служилъ предметомъ зависти для всякаго встрѣчнаго мальчика, потому что пустота, образовавшаяся среди верхняго ряда его зубовъ, позволяла ему плевать совершенно новымъ, чудеснымъ образомъ. Онъ собралъ вокругъ себя даже цѣлую свиту ребятишекъ, привлеченныхъ зрѣлищемъ, и одинъ изъ нихъ, который поранилъ себѣ палецъ и былъ средоточіемъ общаго поклоненія и восторга до этого времени, оказался теперь безъ малѣйшаго приверженца и съ померкшею славой. Онъ былъ страшно огорченъ и сказалъ съ притворнымъ пренебреженіемъ, что ничего не стоитъ плеваться такъ, какъ Томъ Соуеръ, но другой мальчикъ сказалъ ему: «Зеленъ виноградъ!» и онъ ушелъ, какъ развѣнчанный герой.

Вскорѣ Томъ повстрѣчалъ молодого мѣстнаго парію, Гекльберри Финна, сына одного городского пьяницы. Этого Гекльберри ненавидѣли отъ всей души и боялись всѣ здѣшнія матери, какъ лѣнтяя, бездѣльника, грубіяна, испорченнаго малаго, ненавидѣли и боялись еще потому, что дѣти ихъ восхищались имъ, находили удовольствіе въ запретномъ общеніи съ нимъ и хотѣли бы походить на него, если бы только смѣли. Томъ не отставалъ отъ своихъ почтенныхъ товарищей въ этомъ; онъ завидовалъ отверженному, но праздному существованію Гекльберри, и ему тоже было строжайше запрещено играть съ нимъ. Понятно, что онъ именно игралъ, когда только находилъ къ тому случай. Гекльберри былъ всегда облаченъ въ никуда негодныя вещи съ плечъ болѣе взрослыхъ людей, и всѣ части этой одежды цвѣли у него постоянно всякими пятнами и развѣвались лохмотьями. Шляпа у него была сущей развалиной съ проваломъ, въ видѣ полумѣсяца, на поляхъ; сюртукъ достигалъ ему до пятъ, пуговицы на немъ сзади приходились ниже спины; штаны поддерживались только одною подтяжкой, и ихъ обтрепанные концы волочились по грязи, если не были подвернуты; сзади они висѣли мѣшкомъ. Гекльберри былъ совершенно вольная птица. Онъ ночевалъ гдѣ-нибудь на крыльцѣ [38]въ хорошую погоду и въ пустыхъ бочкахъ, если шелъ дождь; онъ не былъ принужденъ ходить въ школу или въ церковь, называть кого-нибудь учителемъ, повиноваться кому-нибудь; онъ могъ удить рыбу или купаться, гдѣ и когда хотѣлъ, и оставаться вездѣ, сколько разсудится; могъ ложиться спать такъ поздно, какъ пожелаетъ; никто не запрещалъ ему драться; онъ всегда первый начиналъ ходить босикомъ весною и позднѣе всѣхъ другихъ надѣвалъ обувь осенью; онъ могъ никогда не умываться, не надѣвать чистаго платья; умѣлъ великолѣпно ругаться. Словомъ, онъ пользовался всѣмъ, что составляетъ радость въ жизни. Такъ думалъ всякій задерганный, замуштрованный, приличный мальчикъ въ Питерсборгѣ. Томъ окликнулъ романтичнаго бродягу:

— Сюда, Гекльберри!

— Самъ сюда, если тебѣ нравится.

— Что это у тебя?

— Дохлая кошка.

— Покажи, Гекъ. Совсѣмъ окоченѣлая! Гдѣ это ты добылъ?

— Купилъ у одного мальчика.

— Что далъ за нее?

— Далъ синій билетикъ и пузырь, который досталъ на бойнѣ.

— А откуда у тебя явился синій билетикъ?

— Я купилъ его еще двѣ недѣли тому назадъ у Бена Роджерса за хлыстикъ.

— Но, скажи, куда годится дохлая кошка?

— Куда? Да ею сводятъ бородавки.

— Неужто? Такъ-ли?.. Я знаю кое-что получше для этого.

— Бьюсь объ закладъ, что не знаешь. Ну, что?

— А гнилая вода.

— Гнилая вода! Не дамъ и соринки за гнилую воду.

— Не дашь?.. Не дашь?.. А пробовалъ ты ее?

— Нѣтъ, я не пробовалъ. А Бобъ Таннеръ пытался.

— Кто сказалъ это тебѣ?

— Да онъ разсказывалъ Джэффу Татшеру, а Джэффъ — Джонни Бэкеру, а Джонни — Джиму Голлису, а Джимъ — Бену Роджерсу, а Бенъ — одному негру, а негръ — мнѣ. Довольно тебѣ?

— Что изъ всего этого? Всѣ они лгутъ. По крайней мѣрѣ, всѣ, кромѣ негра, котораго я не знаю. Но тоже не видывалъ я еще ни одного негра, который не лгалъ бы!.. Все вранье!.. А ты разскажи мнѣ, Гекъ, какъ же продѣлывалъ это Бобъ Таннеръ?

— Да просто взялъ да и обмокнулъ руку въ воду, которая застоялась въ гниломъ пнѣ послѣ дождя.

— Днемъ?

— Разумѣется. [39] 

— И лицомъ къ пню?

— Да. По крайней мѣрѣ, полагаю, что такъ.

— И произносилъ что-нибудь?

— Не думаю… Почему мнѣ знать?..

— То-то и есть! Хотятъ свести бородавки гнилою водою, когда не знаютъ, какъ взяться! Нѣтъ, такъ ничего не добьешься, конечно. Надо пойти одному въ самый лѣсъ, гдѣ уже знаешь, что есть гнилая вода въ какомъ-нибудь пнѣ; потомъ, ровно въ полночь, надо стать спиною къ этому пню, обмокнуть руку и говорить:

„Ячмень — зерно, ячмень — зерно, мука спянная,
Вода — гниль, вода — гниль, проглоти бородавки“,

потомъ пройти скоро, скоро, одиннадцать шаговъ, зажмуря глаза, потомъ перевернуться на мѣстѣ три раза и пойти домой, не говоря ни слова ни съ кѣмъ, потому что если ты заговоришь, весь тотъ заговоръ и пропалъ.

— Что же, это похоже на дѣло, но Бобъ Таннеръ вѣрно не такъ…

— Можете объ закладъ побиться, что не такъ, сэръ! Вѣдь онъ самый бородавистый у насъ здѣсь изъ всѣхъ мальчиковъ, а если бы онъ зналъ по настоящему, какъ надо продѣлать съ гнилою водой, у него не было бы ни одной бородавки. Я свелъ у себя съ рукъ тысячи бородавокъ такимъ образомъ, Гекъ. Я вожусь съ лягушками такъ часто, что у меня вѣчно пропасть бородавокъ. Иногда свожу ихъ бобами.

— Да, бобы хорошо. Я это испыталъ.

— Да? Какъ же ты дѣлаешь?

— А надо взять бобъ и расколоть его пополамъ, потомъ подрѣзать бородавку такъ, чтобы кровь показалась, капнуть ею на одну половинку боба, вырыть ямку на какомъ-нибудь перекресткѣ и зарыть туда эту половинку въ полночь и въ новолуніе, а другую половинку сжечь. Ты понимаешь, что та половинка, что съ кровью, будетъ все тянуться, тянуться, чтобы соединиться опять съ другою, а это помогаетъ крови стягивать прочь бородавку, и та, взаправду, скорехонько отпадетъ.

— Вѣрно, Гекъ, все это такъ, только, когда ты зарываешь, ты долженъ приговаривать: «Прочь, бобъ, сгинь бородавка! Не вереди меня впередъ!» Такъ лучше, и такъ дѣлаетъ всегда Джо Гарперъ, а онъ ѣздилъ до самаго Конвилля, былъ и въ разныхъ мѣстахъ. Но разскажи, какъ ты-то лечишь дохлыми кошками?

— А вотъ: возьми ты кошку и иди съ нею задолго до полуночи на кладбище, туда, гдѣ схороненъ былъ какой-нибудь злодѣй. Какъ пробьетъ полночь, явится бѣсъ, можетъ быть, даже два [40]или три бѣса, но ты ихъ не можешь видѣть, слышишь только какъ бы вѣтеръ, а случается, и разговоръ слышишь… А когда они станутъ тащить того молодца, ты швырнешь кошку имъ вслѣдъ и проговоришь: «Бѣсы за мертвецомъ, кошка за бѣсами, бородавки за кошкою, пропадай всѣ вы!» Это сведетъ всякую бородавку.

— Должно быть, дѣйствуетъ. Ты пробовалъ, Гекъ?

— Нѣтъ, но старуха Гопкинсъ сказывала.

— Если такъ, то навѣрное, потому что она слыветъ за колдунью.

— Слыветъ! Я-то знаю навѣрняка, что оно такъ. Она заколдовала моего отца. Онъ самъ говоритъ. Идетъ это онъ одинъ разъ и видитъ, что она на него «напускаетъ»; онъ и схватилъ камень и попалъ бы въ нее, если бы она не успѣла увернуться. Что же, въ ту самую ночь онъ и скатился съ навѣса, на которомъ спалъ, напившись, и сломалъ себѣ руку.

— Страсти какія!.. Но почему онъ зналъ, что она «напускаетъ?»

— О, онъ говоритъ, что это легко узнать. Если кто смотритъ на васъ очень пристально, это значитъ, что «напускаютъ», особенно, если при этомъ бормочутъ. Коли бормочутъ, то это они говорятъ «Отче нашъ» на выворотъ.

— Слушай, Гекъ, когда ты пойдешь продѣлать это съ кошкою?

— Да въ эту же ночь. Я увѣренъ, что тѣ явятся за старымъ Госсъ Уильямсомъ сегодня ночью.

— Но его схоронили еще въ субботу, Гекъ. Отчего они не пришли за нимъ въ ту же ночь?

— Вотъ сказалъ! Вѣдь бѣсъ властенъ только съ полуночи, а въ полночь-то было уже и воскресенье. Бѣсамъ въ воскресенье не очень-то привольно, я полагаю.

— Мнѣ это въ голову не приходило. Разумѣется, такъ. Можно мнѣ съ тобой?

— Отчего же не такъ, если ты не боишься.

— Я боюсь?.. Похоже на меня!.. Ты мяукнешь?

— Хорошо, а ты мяукни тоже тотчасъ въ отвѣтъ, если можно. Послѣдній разъ ты заставилъ меня мяукать до того, что старикъ Гэйсъ принялся швырять каменьями въ меня, приговаривая: «Чтобъ ихъ разорвало, этихъ котовъ!..» За это я пустилъ ему кирпичемъ въ окно… Ты это не разсказывай.

— Не буду. Я не могъ мяукнуть въ ту ночь, потому что тетя меня стерегла. Но теперь мяукну. А это что у тебя, Гекъ?

— Такъ себѣ, клещъ.

— Гдѣ ты взялъ?

— Въ лѣсу. [41] 

— На что обмѣняешь?

— Не знаю… Да и вовсе обмѣнивать не желаю.

— Какъ хочешь. Клещъ-то маленькій.

— О, конечно, всегда можно охаить чужого клеща. А по мнѣ, онъ хорошъ. Будетъ съ меня и этого.

— Да ихъ пропасть! Могу набрать тысячу, если захочу.

— Отчего же не наберешь?.. Оттого, что отлично знаешь, что не набрать тебѣ. Этотъ клещъ изъ очень раннихъ. Первый, котораго я увидѣлъ въ этомъ году.

— Слушай, Гекъ, я дамъ тебѣ мой зубъ за него.

— Покажи-ка.

Томъ вытащилъ клочекъ бумажки и вывернулъ изъ нея осторожно свой зубъ. Гекльберри осмотрѣлъ его внимательно. Искушеніе было велико.

— Настоящій? — спросилъ онъ, наконецъ.

Томъ приподнялъ свою губу и показалъ недостачу.

— Ладно, — сказалъ Гекльберри. — По рукамъ.

Томъ посадилъ клеща въ коробку отъ хлопушки, служившую еще недавно тюрьмою для жука, и мальчики разстались, причемъ каждый чувствовалъ себя богаче прежняго.

Дойдя до небольшого, одиноко стоявшаго барака, въ которомъ была школа, Томъ вступилъ въ нее быстро, какъ ученикъ, честно торопившійся поспѣть. Онъ повѣсилъ свою шляпу на гвоздь и кинулся на свое мѣсто съ дѣловитой готовностью. Учитель, возсѣдавшій на своемъ громадномъ, просиженномъ креслѣ, дремалъ подъ убаюкивающее гудѣнье твердившихъ уроки. Перерывъ этого гудѣнья разбудилъ его.

— Томасъ Соуеръ!

Томъ зналъ, что если его называли полнымъ именемъ, то это уже предвѣщало бѣду.

— Сэръ?..

— Подойдите сюда. Ну, сэръ, по какой причинѣ опоздали вы и сегодня, по своему обыкновенію?

Томъ хотѣлъ вывернуться, солгавъ что-нибудь, но замѣтилъ въ это мгновеніе двѣ бѣлокурыя косы, висѣвшія на спинѣ, которую онъ тотчасъ призналъ, благодаря электрической силѣ любви. И рядомъ съ этимъ обликомъ виднѣлось единственное незанятое мѣсто на скамьяхъ дѣвочекъ. Онъ отвѣтилъ въ ту же минуту:

— Я заболтался дорогой съ Гекльберри Финномъ!

У учителя кровь остановилась въ жилахъ; онъ растерянно вытаращилъ глаза; въ школѣ все затихло; дѣти думали, не сошелъ-ли съ ума этотъ смѣльчакъ?.. Учитель спросилъ: [42] 

— Ты… что ты?..

— Я заболтался съ Гекльберри Финномъ!

Ошибаться было невозможно.

— Томасъ Соуеръ, это самое поразительное изъ всѣхъ признаній, которыя мнѣ только приходилось слышать! За такой проступокъ мало удара линейкой. Снимай свою куртку.

И рука учителя заработала до тѣхъ поръ, пока не утомилась и пукъ хлыстовъ не уменьшился значительно. Тогда послѣдовалъ приказъ:

— А теперь, сэръ, идите и садитесь съ дѣвочками! Да послужитъ это вамъ урокомъ на другой разъ!

Раздавшееся кругомъ хихиканье смутило Тома, повидимому; на дѣлѣ, если онъ и былъ смущенъ, то только вслѣдствіе полноты своего благоговѣнія передъ обожаемой незнакомкой и страшнаго счастія, доставшагося ему такъ удачно. Онъ сѣлъ на кончикъ сосновой скамьи, а дѣвочка отодвинулась отъ него, мотнувъ головою. По всей комнатѣ начались киванья, знаки, перешептыванья, но Томъ сидѣлъ смирно, вытянувъ впередъ руки на длинномъ низенькомъ столѣ и казался погруженнымъ въ свою книгу. Понемногу на него перестали обращать вниманіе, и обычное школьное гудѣнье поднялось снова въ уныломъ воздухѣ. Тогда Томъ началъ поглядывать искоса на дѣвочку. Она замѣтила это, «сдѣлала ему рожу» и повернулась къ нему затылкомъ на минуту. Когда же она оглянулась осторожно назадъ, то передъ нею лежалъ персикъ. Она толкнула его прочь; Томъ тихо пододвинулъ его опять; она опять оттолкнула, но уже не такъ сердито. Томъ терпѣливо положилъ его опять на то же мѣсто; она не сдвигала его болѣе. Томъ нацарапалъ на своей аспидной доскѣ: «Прошу васъ, возьмите его; у меня еще есть». Дѣвочка прочла эти слова, но осталась безучастной. Тогда Томъ началъ рисовать что-то на доскѣ, закрывая свое произведеніе лѣвой рукою. Сначала дѣвочка притворялась, что не замѣчаетъ ничего, но скоро стала выдавать свое людское любопытство чуть замѣтными признаками. Томъ продолжалъ рисовать совершенно равнодушно, повидимому; дѣвочка рѣшилась бросить такой взглядъ, который собственно не обличалъ ее еще; Томъ работалъ, какъ будто не замѣтилъ и этого. Наконецъ, она сдалась и шепнула нерѣшительно:

— Дайте мнѣ посмотрѣть.

Томъ открылъ наполовину ужасно уродливый домикъ съ двухскатною крышею и съ дымомъ, въ видѣ пробочника, надъ трубою. Дѣвочка стала слѣдить съ такимъ увлеченіемъ за работой, что забыла обо всемъ остальномъ. Когда онъ окончилъ, она посмотрѣла съ минуту и прошептала: [43] 

— Это красиво… Нарисуйте человѣка.

Художникъ изобразилъ на переднемъ планѣ человѣка, походившаго на кувшинъ и такого рослаго, что онъ могъ бы перешагнуть черезъ домъ. Но дѣвочка была невзыскательна, она осталась довольна уродомъ и прошептала снова:

— Это красивый человѣкъ… А теперь нарисуйте меня.

Томъ нарисовалъ песочные часы съ полною луною наверху и соломенными ножками, а въ растопыренные пальцы этой фигуры вложилъ громаднѣйшій вѣеръ. Дѣвочка сказала:

— И это какъ красиво!.. Хотѣлось бы мнѣ умѣть рисовать.

— Это такъ легко, — отвѣтилъ Томъ шепотомъ. — Я васъ научу.

— Въ самомъ дѣлѣ?.. Когда?

— Въ полдень. Или вы ходите обѣдать домой?

— Я могу остаться, если хотите.

— Отлично… Это дѣло! А какъ васъ зовутъ?

— Бекки Татшеръ. А васъ?.. О, я знаю: Томасъ Соуеръ.

— Меня зовутъ такъ, когда хотятъ отдуть. А когда я хорошо себя веду, тогда: Томъ. Вы будете меня звать Томъ, не такъ-ли?

— Хорошо.

Томъ началъ опять царапать что-то на аспидной доскѣ, пряча это отъ дѣвочки. Но въ этотъ разъ она не стала оттягивать, а прямо попросила показать. Томъ возразилъ:

— О, ничего нѣтъ.

— Нѣтъ, есть.

— Ничего нѣтъ… Вамъ и не любопытно.

— Нѣтъ, любопытно. Право же!.. Ну, покажите!

— А вы станете разсказывать?..

— Не стану… Даю слово, вѣрное слово, даю два, что никому не скажу.

— Никогда никому на свѣтѣ? И во всю свою жизнь?

— Никогда и никому! Только покажите!

— Да, вѣдь, вамъ вовсе не любопытно, я говорю…

— Ну, Томъ, если вы такъ со мной, то я уже отъ васъ требую, — сказала она, трогая своею крошечной ручкою его руку. Завязалась легкая борьба; Томъ притворялся, будто серьезно сопротивляется, но, мало по малу, отвелъ свою руку, и тогда открылись три слова: «Я васъ люблю».

— Ахъ, вы дрянной мальчишка! — И она порядочно шлепнула его по рукѣ, но зарумянилась и казалась довольной, несмотря на это.

Въ этотъ самый моментъ Томъ почувствовалъ на своемъ ухѣ чью-то подкравшуюся роковую пясть, былъ твердо ею приподнятъ [44]и проведенъ черезъ всю комнату до своего обычнаго мѣста подъ бѣглымъ огнемъ хихиканья всей школы. Послѣ этого учитель простоялъ надъ нимъ нѣсколько минутъ и двинулся обратно къ своему трону, не промолвивъ ни слова. Но хотя ухо у Тома такъ и горѣло, душа его ликовала.

Когда все опять успокоилось въ школѣ, Томъ сдѣлалъ честное усиліе надъ собой, чтобы приняться за ученіе, но онъ былъ слишкомъ взволнованъ для этого. За урокомъ чтенія онъ сбивался; за урокомъ географіи обращалъ озера въ горы, горы въ рѣки и рѣки въ материки, возвращая землю къ хаосу; а въ классѣ правописанія, «провалясь» на цѣломъ рядѣ простѣйшихъ дѣтскихъ словъ, спустился внизъ и долженъ былъ уступить другому жестяную медальку, которую носилъ съ такою гордостью въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ.