Похождения Тома Соуера (Твен; Воскресенская)/СС 1896—1899 (ДО)/Глава XXXI

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Похожденія Тома Соуера — Глава XXXI
авторъ Маркъ Твэнъ (1835—1910), пер. Софья Ивановна Воскресенская
Собраніе сочиненій Марка Твэна (1896—1899)
Языкъ оригинала: англійскій. Названіе въ оригиналѣ: The Adventures of Tom Sawyer. — Опубл.: 1876 (оригиналъ), 1896 (переводъ). Источникъ: Commons-logo.svg Собраніе сочиненій Марка Твэна. — СПб.: Типографія бр. Пантелеевыхъ, 1896. — Т. 3.

Редакціи

 Википроекты: Wikipedia-logo.png Википедія


[156]
ГЛАВА XXXI.

Намъ надо вернуться къ участію Тома и Бекки въ пикникѣ. Они расхаживали вмѣстѣ съ остальнымъ обществомъ по мрачнымъ [157]галлереямъ пещеры, оглядывая уже знакомыя части ея, носившія слишкомъ высокопарныя названія: «Пріемная зала», «Соборъ», «Дворецъ Аладина» и т. п. Потомъ началась общая игра въ прятки и Томъ съ Бекки приняли въ ней самое живое участіе, пока это имъ не прискучило; тогда они пошли вдоль извилистой галлереи, держа высоко свѣчи, чтобы прочитывать всевозможныя имена, числа, почтовые адресы и прибаутки, которыми были исписаны скалистыя стѣны (сажею отъ свѣчъ). Все идя далѣе и болтая между собою, они не замѣтили, какъ очутились уже въ такой части пещеры, въ которой не было болѣе надписей нигдѣ. Тогда они написали свои имена, тоже сажей, подъ нависшей скалою, и пошли опять; наконецъ, они добрались до такого мѣста, гдѣ небольшая струйка воды, падая на плиту и оставляя на ней известковый осадокъ, образовала, съ теченіемъ вѣковъ, блестящее и незыблемое каменное подобіе извилистой, бушующей Ніагары. Томъ просунулся за нее своимъ маленькимъ тѣльцемъ, съ цѣлью освѣтить картину для удовольствія Бекки. Онъ увидѣлъ, что Ніагара заслоняла собой родъ естественной, опускавшейся, крутой лѣстницы, спертой двумя тѣсными стѣнками, и имъ тотчасъ же овладѣла жажда открытій. Бекки откликнулась на его призывъ; они сдѣлали тутъ сажею знакъ для своего позднѣйшаго руководства и отправились на розыски. Они стали спускаться, слѣдуя разными направленіями, углубляясь все болѣе въ нѣдра пещеры, дѣлая, по временамъ, знаки на скалахъ и ища чего-нибудь новаго, о чемъ стоило бы потомъ разсказать внѣшнему міру. Въ одномъ мѣстѣ имъ попалась обширная пещера, съ сводовъ которой свѣшивались блестящіе сталактиты, длиною съ человѣческую ногу; Томъ и Бекки обошли ее кругомъ, дивясь и любуясь, и вышли изъ нея опять однимъ изъ примыкавшихъ къ ней переходовъ. Онъ скоро привелъ ихъ къ очаровательному озерку, окруженному какъ бы хрустальною рѣшеткою изъ блестящихъ льдинокъ и находившемуся по серединѣ подземелья, стѣны котораго поддерживались фантастическими колоннами, — созданіемъ соединившихся сталактитовъ и сталагмитовъ, созданныхъ, въ свою очередь, вѣковымъ просачиваніемъ воды. Но подъ сводами этой залы гнѣздились летучія мыши, тысячами слѣпившіяся въ одну кучу. Появившійся свѣтъ спугнулъ ихъ и онѣ принялись метаться цѣлыми сотнями, пища и налетая на свѣчи. Томъ зналъ ихъ обычай и понималъ, чѣмъ все это грозитъ. Онъ схватилъ Бекки за руку и втолкнулъ ее въ первый попавшійся проходъ и сдѣлалъ это едва во время, потому что одна мышь погасила своимъ крыломъ свѣчу Бекки, уже переступавшей за порогъ пещеры. Летучія мыши гнались за дѣтьми еще нѣсколько времени, но тѣ поворачивали изъ прохода въ проходъ и, наконецъ, [158]отвязались отъ опаснаго преслѣдованія. Томъ скоро нашелъ другое подземное озеро, которое тянулось куда-то далеко, теряясь во мракѣ. Ему очень хотѣлось изслѣдовать его берега, но надо было отдохнуть сначала. Они присѣли и глубокая тишина, господствовавшая въ подземелья, наложила только теперь свою тяжелую, руку на ихъ настроеніе. Бекки проговорила:

— Я не примѣтила хорошенько, но, мнѣ кажется, что мы уже давно не слышимъ другихъ.

— Понятно, Бекки: мы далеко подъ ними внизу… и я не знаю, къ сѣверу отъ нихъ, югу, востоку или западу, мы отдалились… Слышать ихъ намъ невозможно.

Бекки стало немного жутко.

— И неизвѣстно, Томъ, сколько времени мы уже здѣсь… Не пойти-ли назадъ?

— Я самъ думаю, что лучше воротиться.

— А ты найдешь дорогу, Томъ? Для меня, все это такая путаница…

— Я нашелъ бы, навѣрное, только эти летучія мыши! Если онѣ загасятъ обѣ наши свѣчи… бѣда! Попытаемся лучше воротиться другимъ путемъ, такъ, чтобы уже не проходить болѣе тамъ.

— Хорошо… Я надѣюсь, что мы не заблудимся… Это было бы ужасно!..

И дѣвочка содрогнулась при одной мысли о подобной возможности.

Они завернули въ какой-то проходъ и шли молча нѣкоторое время, заглядывая въ каждое новое отверстіе, въ надеждѣ встрѣтить, что-либо уже знакомое; но все было ново для нихъ. И всякій разъ, когда Томъ разсматривалъ окружающее, Бекки вглядывалась ему въ лицо, ища на немъ ободрительнаго признака, а онъ говорилъ безпечно:

— О, все отлично… Это еще не тотъ поворотъ, но мы дойдемъ тотчасъ…

Но онъ самъ терялъ надежду болѣе и болѣе, и сталъ ужь идти безъ всякаго соображенія, просто на удачу, въ отчаянномъ разечетѣ на то, что попадетъ таки на правильную дорогу. Онъ все еще повторялъ: «Отлично!» но на сердцѣ у него былъ такой свинцовый гнетъ, что слова его звучали странно, какъ будто выражая: «Все кончено!» Бекки прижималась къ нему въ смертельномъ, страхѣ, удерживаясь отъ слезъ изъ всѣхъ силъ, но чувствуя, что онѣ тотчасъ польются. Она сказала, наконецъ:

— О, Томъ, не будемъ заботиться о летучихъ мышахъ, воротимся назадъ! Мнѣ кажется, что мы заходимъ все дальше и дальше! [159] 

Томъ остановился.

— Слышишь? — проговорилъ онъ.

Полная тишина кругомъ; такая тишина, что ихъ собственное дыханіе становилось слышнымъ среди нея. Томъ крикнулъ. Эхо понесло этотъ звукъ по пустымъ переходамъ и онъ замеръ вдали дробью, похожею на насмѣшливый хохотъ.

— О, Томъ, не повторяй этого! Слишкомъ ужасно! — сказала Бекки.

— Ужасно, Бекки, но все же хорошо: они могутъ насъ услышать.

Это «могутъ» заключало въ себѣ еще нѣчто болѣе ужасное, нежели тотъ странный хохотъ: оно указывало на исчезающую надежду. Дѣти стояли, не шевелясь, и прислушивались, но это было тщетно. Томъ повернулъ назадъ и пошелъ быстрѣе, но скоро въ его движеніяхъ обнаружилась какая-то нерѣшительность, слишкомъ ясно открывшая передъ Бекки грозную истину: онъ не могъ найти прежней дороги!

— О, Томъ, ты не поставилъ никакихъ знаковъ!

— Я былъ глупъ, Бекки!.. Такъ глупъ!.. Я не думалъ, что намъ придется возвращаться назадъ!.. Нѣтъ, я не могу найти дороги. Все у меня перепуталось.

— Томъ, Томъ, мы погибли!.. Мы погибли!.. Намъ не выбраться никогда изъ этого ужаснаго мѣста!.. О, зачѣмъ мы отстали отъ другихъ!

Она упала на землю и принялась такъ рыдать, что Томъ сталъ бояться, что она умретъ или сойдетъ съ ума. Онъ сѣлъ возлѣ нея, обнялъ ее; она спрятала свое лицо у него на груди, прижалась къ нему, начала выражать весь свой страхъ, свои безплодныя сожалѣнія, а отдаленное эхо отвѣчало обиднымъ смѣхомъ на эти громкія жалобы. Томъ умолялъ ее не терять надежды, она отвѣчала, что не можетъ уже… Онъ сталъ ругать себя, обвинять, за то что вовлекъ ее въ такое бѣдственное положеніе, — и это подѣйствовало лучше. Она сказала, что попытается опять не терять надежды, встанетъ и пойдетъ, куда онъ захочетъ, лишь бы только онъ прекратилъ подобныя рѣчи. Онъ былъ виноватъ не болѣе, чѣмъ она сама, увѣряла она.

И они пошли снова, безцѣльно, на-угадъ; имъ нечего было болѣе дѣлать: они могли только ходить, потому и ходили. Надежда воскресла въ нихъ вновь на нѣсколько времени, безъ всякаго основанія на то, впрочемъ, а единственно въ силу того, что она способна оживать, когда источникъ ея не изсякъ еще подъ вліяніемъ лѣтъ и знакомства съ неудачами.

Вскорѣ, Томъ взялъ у Бекки свѣчу и задулъ ее. Это [160]бережливое соображеніе было очень знаменательно. Оно не нуждалось въ объясненіи. Бекки поняла, что это могло значить, и ея надежда снова исчезла. Она знала, что у Тома еще въ запасѣ цѣлая свѣча и три или четыре огарка… и, однако, онъ считалъ нужнымъ приберегать…

Мало по малу, усталость начала брать свое; они старались ее превозмочь, потому что было страшно сидѣть и отдыхать, когда время было такъ драгоцѣнно… Двигаться, въ какомъ-нибудь направленіи, хотя бы даже во всѣхъ направленіяхъ, значило, все же, дѣлать что-то, способное принести плоды. Но сидѣть, оставаться на мѣстѣ, значило призывать смерть и ускорить ея появленіе.

Однако, слабыя ножки Бекки отказались идти далѣе. Томъ сѣлъ рядомъ съ нею и они стали говорить о домѣ, о своихъ родныхъ, объ удобной постели и, главное, о дневномъ свѣтѣ. Бекки плакала, Томъ придумывалъ, чѣмъ бы ее успокоить, но всѣ его утѣшенія поизносились и походили на насмѣшку. Наконецъ, Бекки задремала отъ усталости; Томъ обрадовался этому. Онъ сидѣлъ, глядя на ея поникшее личико и видѣлъ, какъ оно смягчалось и принимало обычное выраженіе подъ вліяніемъ пріятныхъ сновидѣній; на немъ появилась улыбка и уже не сходила съ него. Одушевленныя миромъ черты навѣвали цѣлительный покой и на душу мальчика; онъ унесся въ своихъ мечтахъ къ прошлому, полузабытому… Онъ сидѣлъ, погрузясь въ эти думы, когда Бекки проснулась, весело посмѣиваясь, но этотъ смѣхъ замеръ на ея губахъ и смѣнился стономъ.

— О, какъ могла я заснуть!.. И лучше бы мнѣ уже вовсе не просыпаться!.. Нѣтъ, нѣтъ, Томъ! Не смотри такъ на меня! Я не стану болѣе говорить этого!

— Я былъ радъ, что ты уснула, Бекки. Ты отдохнула теперь и мы можемъ отыскать дорогу.

— Попытаемся, Томъ. Но что за чудную страну видѣла я во снѣ!.. Мы туда попадемъ.

— Можетъ быть; можетъ быть, и нѣтъ! Ободрись, Бекки, и пойдемъ искать снова.

Они встали и начали бродить, взявшись за руки; надежды у нихъ было мало. Сколько времени уже были они здѣсь? Они не могли этого разсчитать; имъ казалось, что протекли уже дни и недѣли, но этого не могло быть, потому что свѣчи ихъ еще не сгорѣли.

Спустя долго послѣ этого, — какъ долго? они не знали, — Томъ сказалъ, что имъ надо идти не стуча, и прислушиваться къ журчанью воды; было необходимо отыскать ключъ. Это имъ посчастливилось и Томъ рѣшилъ, что тутъ надо опять отдохнуть. Оба они [161]страшно устали, но Бекки была готова идти еще немного далѣе и удивилась, когда Томъ не согласился на это! Она не понимла, что съ нимъ. Онъ прилѣпилъ свѣчу къ стѣнѣ глиной, потомъ они сѣли и замолчали; только думали. Наконецъ, Бекки прервала молчаніе:

— Томъ, я такъ голодна!

Томъ вынулъ что-то у себя изъ кармана.

— Помнишь это? — спросилъ онъ.

Бекки почти засмѣялась: — Это нашъ свадебный пирогъ, Томъ!

— Да… и я жалѣю, что онъ величиною не съ бочку, потому что у насъ нѣтъ ничего болѣе съ собой.

— Я спрятала его за пикникомъ, чтобы положить себѣ подъ подушку, Томъ, какъ дѣлаютъ большіе съ своимъ свадебнымъ пирогомъ… а теперь, онъ…

Она не договорила. Томъ раздѣлилъ кусокъ на двѣ части и Бекки принялась ѣсть свою половину съ большимъ аппетитомъ, пока Томъ грызъ тоже свою. Холодной воды, чтобы запить эту трапезу, было вдоволь. Бекки стала опять предлагать Тому пойти далѣе. Онъ помолчалъ съ минуту, потомъ сказалъ:

— Бекки, въ состояніи ты вынести то, что я скажу?

Она поблѣднѣла, но увѣрила его, что перенесетъ все.

— Такъ, вотъ что, Бекки: мы должны остаться тутъ, гдѣ есть вода для питья… У насъ нѣтъ болѣе свѣчей, кромѣ этого огарочка!

Бекки разразилась слезами и жалобами. Томъ всячески старался ее утѣшить, но почти безуспѣшно. Вдругъ, она проговорила:

— Томъ!

— Что, Бекки?

— Должны же замѣтить наше отсутствіе и искать насъ!

— Замѣтятъ, разумѣется, и будутъ искать!

— Можетъ быть, уже и ищутъ, Томъ?

— Очень можетъ быть. Я надѣюсь, что такъ.

— А когда они могли схватиться насъ, Томъ?

— Я думаю, когда садились на паромъ.

— Но, Томъ, тогда могло быть уже темно… могли и не замѣтить, тутъ-ли мы.

— Не знаю… Но, во всякомъ случаѣ, твоя мама хватится же тебя, если ты не вернешься.

Испуганный взглядъ Бекки заставилъ его опомниться. Мать не ожидала ее домой въ эту ночь!.. Они умолкли и задумались. Черезъ минуту, новый взрывъ плача у Бекки доказалъ Тому, что и ее поразила та же мысль, что мучила и его: половина утра въ воскресенье могла пройти, прежде чѣмъ мистриссъ Татшеръ узнала бы о томъ, что ея дочь не ночевала у мистриссъ Гарперъ. Дѣти [162]устремили глаза на свой свѣчной огарокъ, наблюдая за его тихимъ, безжалостнымъ таяніемъ; они увидали, какъ отъ него осталась уже только одна свѣтильня; потомъ слабый огонекъ сталъ вспыхивать порывами, взлѣзъ на вершину тонкой дымной спирали, сверкнулъ тутъ на мгновеніе… и потомъ наступила грозная тьма…

Черезъ сколько времени Бекки пришла, мало по малу, въ себя и поняла, что плачетъ на рукахъ у Тома, этого никто изъ обоихъ не умѣлъ бы сказать. Они знали только, что послѣ какого-то промежутка времени, — должно быть очень долгаго, — оба они очнулись, выйдя изъ тяжелаго соннаго оцѣпенѣнія, и тотчасъ же сознали весь ужасъ своего положенія здѣсь. Томъ говорилъ, что могло быть еще воскресенье… но могъ наступить уже и понедѣльникъ. Онъ старался разговорить Бекки, но она была въ слишкомъ угнетенномъ состояніи, утративъ всякую надежду. Томъ увѣрялъ ее, что теперь должны были знать всѣ, что ихъ нѣтъ, и пустились уже на розыски, безъ всякаго сомнѣнія. Онъ принялся кричать, надѣясь, что кто-нибудь услышитъ, но эхо отвѣчало такъ страшно среди темноты, что онъ прекратилъ эти попытки.

Время проходило и заключенныхъ сталъ мучить опять голодъ. Томъ сберегъ половину своей доли отъ пирога; они раздѣлили ее опять пополамъ и съѣли. Но имъ показалось, что они стали еще голоднѣе прежняго: жалкій кусочекъ только расшевелилъ ихъ аппетитъ. По временамъ Томъ говорилъ:

— Шшъ! Слышишь?

Оба затаивали свое дыханіе и прислушивались… И, вотъ, вдали раздался возгласъ, какъ будто… Томъ крикнулъ въ свою очередь, въ ту же минуту, взялъ Бекки за руку и сталъ пробираться по направленію звука. Послышался еще возгласъ и уже немного ближе, казалось…

— Это за нами! — воскликнулъ Томъ. — Они здѣсь!.. Иди же, Бекки… теперь мы спасены!..

Они почти изнемогали отъ радости. Однако, идти можно было лишь очень медленно, остерегаясь проваловъ, которые попадались нерѣдко. У одного изъ нихъ имъ пришлось остановиться: онъ могъ быть глубиной въ три фута, — можетъ бытъ, и въ сто футовъ. Томъ рѣшился спуститься въ него немного ползкомъ… Дна не ощупывалась. Надо было обождать тутъ, пока не придутъ тѣ, которые ихъ отыскиваютъ… Они снова стали слушать… Сомнѣнія не было: отдаленные возгласы становились еще отдаленнѣе! Еще минута или двѣ и они умолкли совсѣмъ… Ужасъ, сжимающій сердце!.. Томъ кричалъ изъ всѣхъ силъ, пока не охрипъ, но все было напрасно. Онъ старался обнадеживать Бекки, но прошла [163]цѣлая вѣчность въ томительномъ ожиданіи, а никакого отклика не было.

Они пошли ощупью назадъ, къ источнику. Унылое время тянулось по прежнему; они заснули снова и проснулись голодные, уже совершенно упавшіе духомъ. Томъ полагалъ, что былъ уже вторникъ.

Ему пришло на мысль, что лучше было бы заняться изслѣдованіемъ боковыхъ проходовъ, которые были тутъ, по сторонамъ, чѣмъ сидѣть праздно, подъ гнетомъ медленно проходящаго времени. Онъ вытащилъ у себя изъ кармана веревку отъ бумажнаго змѣя, привязалъ ее къ выступу и пошелъ, ведя за собою Бекки и развивая, понемногу, веревку. Шаговъ черезъ двадцать проходъ заканчивался крутымъ подъемомъ; Томъ всталъ на колѣни, принялся ощупывать землю руками, насколько могъ безопасно, потомъ попытался вытянуться еще немного правѣе и, въ эту самую минуту, въ менѣе нежели двадцати ярдахъ передъ нимъ, высунулась, изъ-за выступа, чья-то рука со свѣчею! Томъ вскрикнулъ громко отъ радости, но за рукою послѣдовала вся человѣческая фигура… и это былъ Инджэнъ Джо!.. Томъ окаменѣлъ на мѣстѣ; онъ не могъ двинуться и пришелъ въ себя лишь увидя что «испанецъ» бросился, въ то же мгновеніе, прочь и исчезъ вовсе изъ глазъ. Томъ дивился тому, что Джо не узналъ его по голосу и не кинулся на него, чтобы убить его за показаніе на судѣ. Вѣроятно, эхо искажало голосъ, думалъ онъ, но такъ ослабѣлъ отъ испуга, что рѣшилъ, если только хватитъ ему еще силы добраться назадъ, къ ключу, не трогаться оттуда уже никуда болѣе, чтобы не встрѣтиться съ метисомъ. Онъ скрылъ отъ Бекки то, что видѣлъ, говоря, что закричалъ только «на счастье».

Но голодъ и сознаніе гибели преодолѣли самый его страхъ съ теченіемъ времени. Новое томительное выжиданіе у ключа и новый продолжительный сонъ произвели перемѣну въ настроеніи Тома. Проснувшись, онъ почувствовалъ, какъ и Бекки, страшныя мученія голода, думалъ, что наступила уже среда или четвергъ, даже пятница или суббота, вслѣдствіе чего, розыски были уже прекращены, и рѣшилъ идти снова на удачу, хотя бы рискуя встрѣчею съ Инджэномъ Джо и всѣми другими ужасами… Но Бекки была очень слаба; она впала въ страшную апатію и ничто не могло ее расшевелить. Она говорила, что не двинется съ мѣста, будетъ ждать и умретъ… до этого уже не долго. Томъ могъ пойти съ веревкою отъ змѣя и искать дороги, если ему хотѣлось; она только просила его возвращаться по временамъ, чтобы перекинуться съ ней словечкомъ. А онъ долженъ былъ пообѣщать ей еще одно: когда наступитъ страшная минута, онъ будетъ стоять [164]возлѣ своей Бекки и держать ее за руку, пока все не кончится. Томъ поцѣловалъ ее, чувствуя, что что-то подступаетъ ему къ горлу, постарался казаться увѣреннымъ въ томъ, что встрѣтится съ посланными на ихъ поиски, или найдетъ самъ выходъ изъ пещеры, взялъ конецъ веревки себѣ въ руки и поползъ на четверенькахъ по одному изъ переходовъ, изнемогая отъ голода и ожиданія страшной участи.