РБС/ВТ/Самарин, Юрий Федорович

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Самарин, Юрий Федорович
Русский биографический словарь А. А. Половцова
Brockhaus Lexikon.jpg Словник: Сабанеев — Смыслов. Источник: т. 18 (1904): Сабанеев — Смыслов, с. 133—146 ( скан · индекс ) • Другие источники: МЭСБЕ : ЭСБЕРБС/ВТ/Самарин, Юрий Федорович в дореформенной орфографии


Самарин, Юрий Федорович — старший сын Федора Васильевича и Софьи Юрьевны, урожденной Нелединской-Мелецкой, род. в Петербурге 21-го апреля 1819 г., умер в Берлине 19-го марта 1876 г. Он был назван Юрием в честь своего деда по матери, Юрия Александровича, бывшего статс-секретарем при императоре Павле, а в царствование Александра I сенатором и почетным опекуном. По последней должности почетного опекуна Нелединский почти неотлучно находился при императрице Марии Феодоровне и пользовался ее особенным, можно сказать, дружеским расположением. Императрица Мария Феодоровна благоволила и к младшей дочери его — матери Ю. Ф.: по желанию ее, Софья Юрьевна еще в 1810 г. была пожалована во фрейлины. Отец Ю. Ф., Федор Васильевич, боевой офицер, участвовавший почти во всех войнах начала нынешнего столетия, был камергером, когда женился, а после того был пожалован в шталмейстеры и исправлял эту должность при императрице Марии Феодоровне. Вот почему, когда Нелединский доложил императрице Марии Феодоровне о рождении своего внука, она прислала новорожденному пасхальное яичко и вместе с императором Александром Павловичем была восприемницею его от купели.

В этой придворной среде протекло все детство Ю. Ф. до 7 лет. А в то время не только в этой среде, но и вообще в дворянских семьях влияние французской образованности было настолько сильно, что обыденным языком служил не русский, а французский язык. Даже Ю. А. Нелединский, хотя он и хорошо владел русским языком и был в свое время довольно известным русским писателем. однако французскими стихами приветствовал своего внука, когда ему минул год. Неудивительно поэтому, что Ю. Ф. с раннего детства усвоил себе французский язык и охотнее говорил на нем, чем на своем родном языке. Этому, конечно, содействовало и то, что няня у него была не русская, что два с половиною года в детском возрасте он прожил за границею и, что, когда ему минуло 5 лет, воспитание его было поручено французу. Федор Васильевич хотел дать основательное воспитание своим детям и потому, будучи со всем своим семейством в Париже в зиму с 1823 на 1824 г., обратился с просьбою рекомендовать воспитателя для своих детей к аббату Nicolle, известному по своей педагогической деятельности в Петербурге, Одессе и во Франции. Он рекомендовал молодого Пако (Pascault), кончившего курс в лицее и преподававшего потом французский, латинский и греческий языки в разных коллежах. Ему было тогда только 23 года; он был без места и потому охотно принял сделанное ему предложение. В начале 1824 г. он поступил в дом Ф. В., горячо и всецело предался делу, за которое взялся, искренно полюбил своего воспитанника, довел его до университета и навсегда остался верным другом его и всей семьи. Самарин многим ему обязан. Впоследствии Пако Степан Иванович (так называли его в России, хотя настоящее имя его было Адольф) совершенно обрусел и пользовался вполне заслуженною известностью в Москве как лектор французского языка в Московском университете, как преподаватель во многих женских институтах и как один из деятельных членов Московского общества испытателей природы. План воспитания Ю. Ф. был составлен, вероятно, при содействии аббата Nicolle. Предположено было начать систематическое классическое учение с латинским и греческим языками, когда Ю. Ф. достигнет 8-летнего возраста, а 3 года посвятить на воспитание и подготовительное учение. В то время классическое образование составляло редкое исключение в дворянской среде. С 1-го марта 1824 г. до половины 1831 г. Пако вел журнал, в котором ежедневно записывал все, что касалось физического, нравственного и умственного развития своего воспитанника. По этому журналу Ф. В. сам тщательно следил за воспитанием своего сына и руководил всем делом: он приискивал учителей, он приглашал профессоров на домашние экзамены; конечно, благодаря его воздействию, укоренились в Ю. Ф. и преданность православной церкви и те нравственные начала, в особенности чувство долга, которые он проявил в своей жизни. Пако хорошо понимал всю неправильность преобладания французского языка в воспитании русского мальчика и не раз обращал на это внимание родителей. Когда Ф. В. со всею семьею вернулся в Петербург, Пако отметил в журнале: Quoiqu'еn Russie, il apprend fоrt peu sa langue. Sans doute le premier motif est que je suis toujours avec lui. Mais si j'étais le seul, absolument le seul à lui parler français, peut-être remarquerait-on quelque progrès dans la langue russe. Родители сознавали этот существенный недостаток в воспитании детей, но сложившийся образ жизни, а главным образом среда, в которой они жили, мешали им изменить свои привычки и подчинить все делу воспитания. Вот почему Ф. В. решился в 1826 г. выйти в отставку и поселиться в Москве, где можно было устроить жизнь так, как того требовало воспитание детей — дело, которому он решился предаться вполне; у него тогда было 3 сына и 2 дочери. В октябре 1826 г. поступил в дом Ф. В-ча русский наставник; то был Николай Иванович Надеждин, магистр Московской духовной академии, впоследствии профессор Московского университета и издатель "Телескопа". В 1826 г. ему было еще только 22 года; он переехал в дом Ф. В. из Рязанской семинарии, где был профессором словесности и немецкого языка, и до половины 1831 г. занимался воспитанием двух старших детей Ф. В. Чтобы заставить Ю. Ф. говорить по-русски, надзор за ним был разделен по дням между Пако и Надеждиным.

В 1827 г. Ю. Ф. минуло 8 лет и летом началось правильное учение по установленной программе. Надеждин преподавал закон Божий, русский язык в связи с церковнославянским, греческий язык, историю и некоторое время немецкий язык, для которого был потом приглашен особый учитель. Пако преподавал французский и латинский язык, географию и арифметику. Все эти предметы вводились конечно постепенно, но преподавание обоих древних языков было начато одновременно, по получасу в день и притом поочередно: в один день латинский язык, а на следующий — греческий. Заслуживает внимания тот метод, которому следовал Пако в преподавании латинского языка. Еще в 1826 г. он стал понемногу обучать своего ученика латинскому языку практически; в результате получилось то, что, когда летом 1827 г. начались правильные уроки древних языков, в журнале сделана была следующая отметка: Langue latine: il lit, écrit, traduit et apprend quelques mots et entend la lecture d'un ouvrage fait pour son âge et qui l'intéresse. Pendant la leçon, ainsi que pendant la plupart de ses promenades avec moi, il parle latin. В зиму с 1827 на 1828 г. в журнале отмечено: je ne cesserai de lui parler latin. Такие практические занятия с разговором на латинском языке продолжались года два и только осенью 1828 г. было приступлено к изучению грамматики. Одним словом, преподавание латинского языка ведено было по тому же методу, по которому преподаются живые языки. Вероятно, вследствие этого Ю. Ф. и усвоил себе прочно латинский язык: он свободно читал на нем классиков и средневековых писателей. Нельзя того же сказать про греческий язык, несмотря на то, что на изучение его уделялось не менее времени, чем на латинский язык. В продолжение всего домашнего воспитания Ю. Ф. не отличался ни прилежанием, ни благонравием; воспитание его было дело трудное. Тем не менее, на ежегодных домашних экзаменах успехи его оказывались вполне удовлетворительными за исключением, кажется, математики, на преподавание которой не было обращено внимания. Очевидно, что природные способности Ю. Ф. восполняли недостаток прилежания, внимания и настойчивости в учении.

Весною 1834 г. Ю. Ф. минуло 15 лет, и осенью он вступил в Московский университет на словесное отделение. В своих воспоминаниях об университете Ю. Ф. писал в 1855 г.: "Чтобы дать понятие о том, до какой степени все мы были худо приготовлены, достаточно рассказать одно. На первой лекции Шевырев заставил нас написать под диктовку несколько страниц, потом дал нам полчаса на внимательное прочтение написанного и у всех, за весьма немногими исключениями, к числу которых я не принадлежал, на каждой странице оказалось у кого 10, у кого 20 грубейших ошибок против правописания. Это нас ужасно пристыдило и не я один, многие из моих товарищей, благодаря этому уроку, серьезно принялись за грамоту". Впоследствии Ю. Ф. всегда с благодарностью вспоминал о С. П. Шевыреве за ту пользу, которую ему принесли практические занятия его со студентами по русскому языку. "Из профессоров того времени сильнее всех действовал не только на меня, но и на многих других Погодин. Он не заискивал популярности, как И. И. Давыдов; лекции его не отличались художественною законченностью и совершенною новизною лекций Печорина; в даре изустного изложения он далеко уступал Крюкову; но он отличался тем, чего не имел никто из них — мы чувствовали в нем самостоятельное направление мысли, направление согретое глубоким сочувствием к русской жизни. Чему нас выучил Погодин, я не могу сказать, передать содержание его лекций я был бы не в состоянии; но мы были им наведены на совершенно новое воззрение на русскую историю и русскую жизнь вообще... Все это высказывал Погодин довольно нескладно, без доказательств, но высказывал так, что его убеждения переливались в нас". Учение Ю. Ф-ча в университете совпало с введением нового устава, по которому между прочим к трехгодичному курсу учения был прибавлен один год, и с оживлением университета вследствие назначения на должность попечителя графа Строганова и прибытия из-за границы молодых профессоров. Ю. Ф. окончил курс в университете 19-ти лет первым кандидатом и получил вследствие этого право поступить на службу прямо в министерство.

Товарищами его по первому отделению философского факультета, окончившими курс вместе с ним, были Ф. И. Буслаев и М. Н. Катков.

По выходе из университета Ю. Ф. начал готовиться к магистерскому экзамену. В это время он сошелся с К. С. Аксаковым, который был двумя годами старше его, кончил курс в 1835 г. и тоже готовился к магистерскому экзамену. Это знакомство скоро перешло в искреннюю дружбу. "В то время, писал С. Аксакову в 1846 г., я находился под сильным твоим влиянием. Ты первый высказал все неясные для меня ощущения души моей, неопределенные сочувствия, требования пробудившейся мысли. Под твоим влиянием определился мой образ мыслей". Действительно, под влиянием Аксакова Ю. Ф. окончательно отрешился от французского направления, начало чему было положено в университете лекциями Погодина и отчасти Шевырева. Аксаков увлек С. своею горячею проповедью о народных русских началах. Осенью 1840 г. они вдвоем взялись истолковать эти начала приехавшему в Москву члену палаты депутатов Могену. В письме, написанном по-французски, Ю. Ф. изложил ему "свое мнение о трех периодах (исключительной национальности, подражания и разумной народности) и о двух началах нашей народности — православии и самодержавии". В феврале 1840 г. С. выдержал магистерский экзамен и принялся писать диссертацию о Стефане Яворском и Феофане Прокоповиче. Без малого четыре года он посвятил этому труду. В это время он вошел в близкие сношения с тем кругом людей, которые известны под именем славянофилов и во главе которых стояли А. С. Хомяков и два брата Киреевские. Но С. и Аксаков в эту пору еще далеко не вполне признавали себя сторонниками направления этих корифеев славянофильства. С. предстояло пройти еще через одну стадию развития, прежде чем окончательно примкнуть к ним. В этом отношении решающее значение для него имел год, протекший между окончанием диссертации в 1843 г. и диспутом, бывшим 4-го июня 1844 г. Философия Гегеля, которую он в это время изучал и которая властвовала над умами, привела его к томительному раздвоению, к тяжелой внутренней борьбе. В развитии его совершался перелом; он "вел тяжелый мучительный спор с самим собою"; он готов был отречься от своей диссертации и признать, что "вне философии Гегеля православная церковь существовать не может". Из этой внутренней борьбы вывел Самарина Хомяков. Он один у нас устоял в 40-х годах против увлечения философиею Гегеля и мог отнестись к ней критически, имея в то время уже твердо сложившиеся убеждения. Много лет спустя, С. так определил значение Хомякова: "Для людей, сохранивших в себе чуткость неповрежденного религиозного смысла, но запутавшихся в противоречиях и раздвоившихся душою, Хомяков был своего рода эмансипатором; он выводил их на простор, на свет Божий, и возвращал им цельность религиозного сознания... Для многих сближение с Хомяковым было началом поворота к лучшему и остается навсегда в их признательной памяти, как знаменательное событие их собственной внутренней жизни". Такое знаменательное событие и совершилось с Ю. Ф. в 1843 и 1844 г.; он признал Хомякова своим учителем; вместе с тем окончилось влияние на него К. С. Аксакова, с которым, однако, он остался навсегда "связан единством основных убеждений и сочувствий". Так определилось направление Ю. Ф., которому он остался верен до конца своей жизни. Диссертация Ю. Ф. состояла из 3 частей: первые две — Феофан Прокопович и Стефан Яворский, как богословы и как иерархи — не были допущены к печати, и на диспуте обсуждалась только третья часть, посвященная оценке обоих иерархов, как проповедников. После блестящего диспута Ю. Ф. был утвержден в звании магистра. Его желание было посвятить себя профессорству, но, исполняя волю своего отца, он отправился 7-го августа 1844 г. на службу в Петербург и был причислен к департаменту министерства Юстиции. С тех пор, в продолжение 8 с лишком лет, он проходил разные должности, состоя на службе государственной. С небольшим год он прослужил в Сенате; эта служба крайне тяготила его; 9-го февраля 1846 г. он перешел в министерство внутренних дел и был прикомандирован, в качестве помощника делопроизводителя, к открытому в то время в Петербурге Комитету об устройстве быта лифляндских крестьян. Хотя занятия этого Комитета продолжались недолго, но для Ю. Ф-ча они имели важное значение. Перед ним внезапно предстал крестьянский вопрос, поставленный не теоретическими соображениями, а выдвинутый самою жизнью. Он увидел, что решение его может быть не только предметом неопределенных чаяний, что оно положительно поддается законодательным и административным мерам. "В моих глазах, писал он Аксакову, был решен важный вопрос о праве на землю лифляндских крестьян не соединенными силами двух министерств, а 30-летним помещиком, никогда не служившим". Не слышится ли в этих словах как бы предчувствие того участия, которое ему, тоже как помещику, пришлось принять в деле освобождения крестьян? Сверх того в этом Комитете Ю. Ф. впервые ознакомился и с остзейским вопросом. По закрытии Комитета Самарин был назначен 3-го мая 1846 г. чиновником особых поручений при министерстве внутренних дел и прикомандирован к ревизионной комиссии, которой было поручено изучить городское устройство и хозяйство Риги и составить проект преобразования средневекового устройства этого города. Этим закончилась почти двухлетняя служба Ю. Ф. в Петербурге; во все это время он был так поглощен служебными занятиями, что мог посвящать лишь немного времени литературным трудам; поэтому в печати за это время появились только две статьи его: разбор сочинения гр. Соллогуба "Тарантас" и возбудившая сильную полемику критическая статья "О мнениях Современника, исторических и литературных". В этой статье Ю. Ф. впервые формулировал главные положения славянофильского учения в пределах затронутых в его статье вопросов.

Ю. Ф. выехал из Петербурга в Ригу 21-го июля 1846 г. вместе с председателем комиссии Я. В. Ханыковым. Служба его там продолжалась два года. На него возложено было составление "Истории городских учреждений Риги". Исследование это было напечатано министерством в 1852 г. и хотя оно назначалось только "для лиц высшего управления", однако бывший министр внутренних дел Л. А. Перовский не решился выпустить его из своего кабинета и все издание погибло; уцелело только 2—3 экземпляра, составляющие теперь библиографическую редкость. В предисловии к этому исследованию, написанном Ханыковым, сказано, что "исторические сведения о постепенном развитии рижской городской общины должно было почерпать из местных летописей, записок и протоколов двух городских гильдий; лишь немногие из этих источников были изданы, большинство же заключалось в рукописях нередко на трудно понятном древненемецком языке". Кроме этого служебного труда, Ю. Ф., под конец своего пребывания в Риге, написал еще Письма об Остзейском крае. Цель, с которою он взялся за перо, высказана им самим в письме к Аксакову, написанном в апреле 1848 г.: "систематическое угнетение русских немцами, ежечасное оскорбление русской народности в лице немногих ее представителей — вот что волнует во мне кровь и я тружусь для того только, чтобы привести этот факт к сознанию, выставить его перед всеми". По приезде в Петербург Ю. Ф. представил в рукописи свои "Письма из Риги" министру внутренних дел, как своему начальнику. Письма эти получили огласку и возбудили негодование немецко-остзейской партии и стоявшего во главе ее тогдашнего остзейского генерал-губернатора князя Суворова. Она достигла того, что, по истребовании от С. объяснения, признанного неудовлетворительным, он был по Высочайшему повелению посажен в Петропавловскую крепость. После 12-дневного заключения в ней, 17-го марта 1849 г., в 9 ч. вечера, явился к нему в крепость фельдъегерь и повез его к Государю в Зимний дворец. Император Николай сделал ему строгое внушение за разглашение того, что считалось, по тогдашним понятиям, канцелярскою тайною, и за возбуждение вражды немцев против русских, но обошелся с ним милостиво. Он закончил свою речь словами: "Теперь это дело конченное. Помиримся и обнимемся. Вот ваша книга, вы видите, что она у меня и остается здесь". Государь велел С. ехать в Москву и дожидаться распоряжения о назначении его там на службу. Но в это время генерал-губернатором в Москве был граф Закревский, который крайне враждебно относился к славянофилам. Вследствие его докладов Государь изменил свое милостивое расположение к Ю. Ф.; места в Москве ему не дали и его забыли. Графу Перовскому пришлось испросить у Государя разрешение командировать С. в какую-либо губернию с поручением от министерства. Государь изъявил на это согласие, но так как он не хотел, чтобы С. служил в Петербурге, то поставил условием, чтобы он был "отчислен к губернатору" той великороссийской губернии, в которую он будет переведен на службу. Ю. Ф. предполагал отправиться либо в восточную Сибирь либо в Симбирскую губернию, где у отца его было имение. Перовский воспротивился назначению его в Сибирь, и потому 3-го августа 1849 г. он был командирован в распоряжение симбирского губернатора. В Симбирске однако ему пришлось прожить недолго; вследствие доноса о вредном влиянии его на тамошнее общество, он был командирован 15-го октября, в качестве чиновника особых поручений при министре, в распоряжение киевского генерал-губернатора Д. Г. Бибикова. Приезд его в Киев совпал со введением во всем юго-западном крае "инвентарей", определявших земельные отношения крестьян к помещикам. Ю. Ф. никакого участия в этом деле не принимал, но с сочувствием следил за ним. Приобретенное им, таким образом, знакомство с хозяйственными условиями юго-западного края дало ему возможность впоследствии принять деятельное участие в трудах редакционных комиссий по составлению Местного Положения того края. Через год по приезде в Киев Ю. Ф. поручено было управление канцеляриею генерал-губернатора. На этом и закончилась его служебная карьера; 21-го февраля 1853 г. он был уволен в отставку. Не по своему желанию поступил Ю. Ф. на службу; он тяготился ею, и тем не менее, окидывая теперь взглядом всю жизнь Ю. Ф., нельзя не признать, что этот 8-летний период его жизни имел для него значение подготовительной школы к делу, которое он считал задачею своей жизни. В продолжение своей кратковременной службы ему пришлось дважды быть свидетелем практического решения крестьянского вопроса в такое время, когда в центральной полосе России не было об этом и слуха. Сверх того, служба ознакомила его со сложным механизмом административным и дала ему некоторый административный навык, а то и другое было необходимо для участия в решении такого вопроса, который захватывал все стороны жизни государственной.

Но этой школы было недостаточно: требовалось еще ознакомиться на деле с отношениями крестьян к помещикам, с сельским хозяйством и с бытом крестьян. Обстоятельства сложились так, что и эту школу Ю. Ф. прошел в течение 5 лет по выходе в отставку и до поступления в самарский губернский комитет по улучшению быта помещичьих крестьян. Еще до получения отставки, в декабре 1852 г. Ю. Ф. окончательно выехал из Киева и поселился опять в Москве, чтобы жить с престарелым отцом своим и помогать ему в управлении имениями. После кончины его все дела семейные перешли на руки Ю. Ф.; он объезжал имения, проживал в них летом, изучал хозяйство в Тульской и в Самарской губернии, а зимы проводил в Москве, в кругу семьи своей и близких друзей. Уже с 1853 г. он приступил к составлению записки "О крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе"; но она была окончена и пущена в обращение только в 1856 г. В продолжение своей 8-летней службы Ю. Ф., кроме вышеуказанных двух статей, ничего не печатал: у него не доставало на то времени и к тому же, вследствие гонения на славянофилов, цензура не пропускала ничего, что исходило от лиц, принадлежавших к этому направлению. Но с новым царствованием обстоятельства изменились: в 1856 г. было разрешено славянофилам издавать "Русскую Беседу", а с 1858 г. "Сельское Благоустройство", посвященное исключительно крестьянскому делу. В обоих этих изданиях Ю. Ф. принял деятельное участие. Даже состоя на службе в симбирском ополчении, в зиму с 1855 на 1856 г., он написал для первых двух книг "Русской Беседы" статьи "О народности в науке" и "О народном образовании ", вызвавшие в свое время сильную полемику. За исключением этих статей, все написанное им в это время имело прямое или косвенное отношение к крестьянскому вопросу. Главные труды его этой эпохи составляют его статьи о сельской общине и исследование "Упразднение крепостного права и устройство отношений между помещиками и крестьянами в Пруссии". Это исследование было написано им потому, что он признавал необходимым прежде, чем приступать к законодательному решению крестьянского вопроса, основательно ознакомиться с тем, как вопрос этот был решен в Пруссии и в особенности изучить деятельность по крестьянскому делу Штейна, известного прусского политического деятеля в начале нынешнего столетия.

Наконец наступила та пора, когда столь давно лелеянная мысль должна была осуществиться, когда то, что еще недавно казалось мечтою, надлежало облечь в плоть и кровь, когда представилась возможность Ю. Ф. приложить к решению крестьянского вопроса всю приобретенную им опытность административную, хозяйственную и жизненную, все знание крестьянского дела, которое далось ему как бы случайно и которое он восполнил упорным трудом. Высочайшие рескрипты 20-го ноября 1857 г. призвали дворянство к разработке Положения об улучшении быта крестьян; открылись повсеместно губернские комитеты, и Ю. Ф. получил 25-го июня 1858 г. приглашение вступить в Самарский Комитет в качестве члена от правительства. Комитет был открыт 25-го сентября; с тех пор, в продолжение 5 лет Ю. Ф. занимался почти исключительно и почти без перерыва крестьянским делом. То была страдная пора в его жизни. В Самарском Комитете занятия продолжались до июня 1859 г. За все это время Ю. Ф. вел оживленную переписку с кн. В. А. Черкасским и с А. И. Кошелевым, которые оба были тоже членами от правительства: первый в Туле, второй в Рязани. Эта в высшей степени интересная переписка отражает как в фотографии те страстные, раздражительные прения, которые велись в комитетах между членами большинства, отстаивавшими интересы дворянства, и членами меньшинства, которые горячо стояли за освобождение крестьян. По утвержденной правительством программе Ю. Ф. составил проект Положения, который кроме него был подписан еще 4 членами меньшинства. По окончании этой работы, он отправился немедленно в Петербург для участия, в качестве члена-эксперта, в Редакционных Комиссиях. К сожалению он запоздал приездом. Редакционные Комиссии были учреждены еще 4-го марта 1859 г. для рассмотрения проектов Положения, которые постепенно поступали из Губернских Комитетов. По мере того, как съезжались в Петербург эксперты, приглашенные из разных губерний, между членами Редакционных Комиссий начинал уже слагаться окончательный взгляд на то, как следовало отнестись к коренным вопросам этой реформы. В особенности столковались между собою наиболее влиятельные члены хозяйственного отделения Редакционных Комиссий, Н. А. Милютин, бывший председателем этого отделения, и кн. В. А. Черкасский, приехавший в Петербург ранее Ю. Ф. С теми выводами, к которым все члены Хозяйственного Отделения уже пришли на частных совещаниях, Ю. Ф. был не вполне согласен. Сущность его взгляда на крестьянскую реформу заключалась в следующем. Отвергая безусловно личное освобождение крестьян без земли, он придавал самое главное значение вопросу о наделе с сохранением общинного землевладения. Он полагал, что в великороссийских губерниях с общинным владением землею надел следовало определить на каждое сельское общество не по числу ревизских душ, а по единожды навсегда исчисленному для этого общества числу тягл; что надел на тягло должен быть определяем по норме, установленной для каждой из местностей, на которые должна быть подразделена губерния. На отведенную, таким образом, в бессрочное и неотчуждаемое пользование землю, под названием крестьянской или мирской, обществу должно быть предоставлено право выкупа. Но если существовавший надел превышал нормальный надел, то за обществом должно быть признано право удержать за собою излишек за добавочную повинность, но без права выкупа этого излишка. Вопрос о наделе Ю. Ф. признавал коренным, потому что, по его мнению, он решался в то время окончательно, без возможности исправления его в будущем. Что касается вопроса о повинностях, которые, по его мнению, тоже следовало исчислять по тяглам, то его не пугала величина повинности: во-первых, потому, что это дело было исправимо в будущем и, во-вторых, потому, что всякое уменьшение повинности непременно связывалось с уменьшением поземельного надела. Точно так же и по вопросу о переходном состоянии и о выкупе Ю. Ф., хотя и признавал, что вся реформа должна была завершиться выкупом, но опасался хоронить этою развязкою и нисколько не пугался продолжительности переходного или так называемого срочно-обязанного состояния. Если спешить выкупом, то, по его мнению, для осуществления финансовой операции пришлось бы непременно понизить повинность, а понижение повинности по необходимости влекло за собою уменьшение надела. В этом взгляде на самую существенную, хозяйственную сторону реформы Ю. Ф. расходился даже с тем человеком, мнением которого он наиболее дорожил — с А. С. Хомяковым. Ввиду оказавшегося разногласия между взглядом Ю. Ф. и теми принципами, на которых окончательно, еще до его приезда, утвердились его друзья, не менее чем он воодушевленные желанием, чтобы реформа совершилась на благо крестьян, он думал удалиться из Редакционных Комиссий. Но он пожертвовал своими личными взглядами и подчинился убедительным просьбам своих друзей не покидать общего дела, а довести его до конца. Теперь, когда прошло уже 35 лет после освобождения крестьян, можно, кажется, сказать, что взгляд Ю. Ф. был во многом верен особенно относительно будущего, которого не следовало упускать из виду, но, по вопросу о переходном состоянии, может быть, он не придал достаточного значения, так сказать, психологическому моменту, в который приходилось решать вопрос. Дело в том, что не только помещики, но и крестьяне, требовали окончательной развязки. Крестьяне готовы были идти не только на уменьшение надела, а даже на полный отказ от него, лишь бы достигнуть окончательной развязки. Вот до чего назрел вопрос. Но это настроение крестьян обнаружилось только позднее, когда начали приводить в исполнение Положение 19-го февраля. Неудивительно поэтому, что имея в виду будущее и отстаивая преимущественно интересы крестьян, как стороны безгласной в этом деле, он не придал должного значения означенному психологическому моменту. В Редакционных Комиссиях он работал, главным образом, в хозяйственном отделении по вопросу о повинностях вместе с П. П. Семеновым, и, сверх того, принимал деятельное участие в составлении Местного Положения юго-западного края. Члены Редакционных Комиссий работали дружно; большого разногласия между ними не было. Но раздражение в обществе против Редакционных Комиссий и усиленный труд надорвали силы Ю. Ф.; прилив крови к утомленному мозгу вынудил его на время прекратить всякие занятия и уехать в сентябре 1859 г. за границу. Отсутствие его было, однако, непродолжительно; уже в декабре он вернулся в Петербург и продолжал работать в Редакционных Комиссиях до закрытия их 10-го октября 1860 г. В это время постигли Ю. Ф. два тяжелых удара — умерли один вслед за другим два самые близкие ему человека: А. С. Хомяков (23-го сентября) и К. С. Аксаков (7-го декабря). Несмотря на сильное нравственное потрясение, испытанное Ю. Ф. от этих известий, он вернулся в Петербург по отдаче последнего долга почившим. Покуда проект Положения рассматривался в Главном Комитете, он помогал Н. А. Милютину, который, не состоя членом Комитета, был приглашаем великим князем Константином Николаевичем для постоянных частных совещаний. Ю. Ф. составил в это время для великого князя несколько записок в опровержение мнений, которые подавались членами Главного Комитета против проекта Положения, выработанного Редакционными Комиссиями. Тогда же был написан им проект манифеста 19-го февраля, хотя он был изменен Н. А. Милютиным и кн. Черкасским, а потом и совершенно переделан митрополитом Филаретом, но из него взяты были в другой редакции почти единственные слова, которые были поняты народом. Его проект кончался обращением к народу: "Православные! не омрачите этого светлого дня ни диким разгулом, ни буйным веселием; но, в трезвом сознании лежащих на вас обязанностей, возблагодарите Всевышнего, Подателя всяких благ, и, осенив себя крестным знамением, вступите бодро в новую жизнь". Впоследствии Ю. Ф., вспоминая это обстоятельство, говорил, что хотя митрополит Филарет и заимствовал из его проекта заключение, но как знаток слова, он обратил придаточное предложение в главное и тем придал ему, конечно, больше силы: "Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного". Наконец, законодательная работа была окончена; Положение было утверждено Государем в навеки памятный день 19-го февраля 1861 г. Надлежало теперь приводить Положение в исполнение. Ю. Ф. не уклонился и от этой работы. В начале марта он поехал в Самару, чтобы принять участие, в качестве члена от правительства, в Губернском по крестьянским делам присутствии. Два года он трудился в Самаре над поверкою "Уставных грамот" и над разрешением тех частных вопросов, которые возникали по ходу дела. Наконец, когда большая часть Уставных грамот была составлена, Ю. Ф. признал, что он задачу свою выполнил, что дело доведено им до конца. Самарское общество, на глазах которого протекла деятельность его в Губернском Комитете и в Губернском Присутствии, почтило его на прощанье целым рядом обедов, учреждением двух стипендий его имени в гимназии и в женском училище и званием почетного гражданина г. Самары. Ю. Ф. выехал в Москву в июне 1863 г. и предполагал отправиться за границу, чтобы поправить свое здоровье, расшатанное усиленными, почти 5-летними трудами по крестьянскому делу. Но пришлось отложить это намерение. В начале октября он, по просьбе Н. А. Милютина, согласился принять участие в комиссии, которой было поручено изучить крестьянский вопрос в Царстве Польском и выработать проект Положения для тамошних крестьян. Ю. Ф. прожил в Варшаве 6 недель и вместе с остальными членами комиссии, под прикрытием сильного конвоя вследствие продолжавшегося еще мятежа, объехал три уезда, чтобы изучить на месте положение крестьян. Впечатления, вынесенные им из этой поездки, были изложены им в записке, которая от комиссии была представлена Государю. Вместе с Н. А. Милютиным и кн. В. А. Черкасским Ю. Ф. выработал проект "Положения об устройстве сельских гмин и крестьянского быта в Царстве Польском" и в январе 1864 г. принял участие в особом комитете, который был учрежден, под председательством кн. П. П. Гагарина, для рассмотрения означенного проекта Положения. Оно было Высочайше утверждено 19-го февраля 1864 г. На этот раз занятия крестьянским делом окончательно завершились для Ю. Ф.; вместе с тем завершился и почти 20-летний период его жизни, начавшийся со вступления его на службу в Петербурге в 1844 г. Здоровье его было так расшатано, что он считал себя неспособным ни к какому усиленному труду; 30-го марта 1864 г. он писал: "мое здоровье в одном положении, т. е. со дня на день хуже. Надежды на выздоровление я никакой не имею. Придется умирать медленно, долго и постепенно; впрочем я далек от уныния и надеюсь рассчитаться с жизнью непостыдно". Но Ю. Ф. ошибался: хотя он и был серьезно болен — несколько раз повторявшиеся приливы крови к мозгу действительно потрясли его нервную систему, последствием чего был даже паралич правого глаза — но крепкий организм его перенес эту болезнь; продолжительный отдых за границею и лечение водами и виноградом восстановили его силы. Ему дано было прожить еще 12 лет и принести немало пользы своему отечеству.

Эти 12 лет составляют период его общественной и литературной деятельности. Жизнь его текла в это время довольно однообразно. Почти ежегодно он ездил за границу для поправления здоровья и для печатания своих литературных трудов. Часть лета и осень он обыкновенно проводил в своем имении на берегу Волги в Самарской губернии. Здесь он писал "Окраины", "Письма об иезуитах", подготавливал к печати богословские сочинения Хомякова, занимался тремя открытыми им сельскими школами и даже в последние годы сам учил в одной из них. Отдыхал он от занятий, садясь за шахматный стол, или отправляясь на целый день на охоту, которой он со страстью предавался еще с юности своей. Зимы Ю. Ф. проводил в Москве, откуда ездил ненадолго в Петербург навещать своих друзей. Этот период жизни Ю. Ф-ча совпадает со второю половиною царствования Александра II, когда в правительственных сферах все усиливалась реакция против того, что было совершено в первое десятилетие этого царствования. Неудивительно поэтому, что в означенных сферах чуждались Ю. Ф-ча, а он, конечно, ничего не искал. Только раз, и то в начале этого периода, вспомнили о нем: в декабре 1865 г., по особому Высочайшему назначению, ему было поручено председательствовать в Самарском Губернском Земском Собрании. Общественная деятельность его за все это время сосредоточивалась в Москве. С 1866 г. до самой смерти он состоял гласным городской думы и губернского земского собрания. Принимая самое живое участие в заседаниях, он поражал всех своим даром слова, отличавшимся ясностью, логичностью и простотою изложения. И. С. Аксаков так определил дар слова Ю. Ф. и его слог: "он никого не увлек художественностью и страстностью речи, подобно К. С. Аксакову; но, доведя мысль до совершенной отчетливости, он выражал ее в устном и письменном слове с такою точностью и прозрачностью, в такой неотразимой последовательности логических выводов, что это составляло красоту своего рода: подобного ему в этом отношении, по крайней мере в России, но было другого и едва ли скоро будет". Кроме участия в заседаниях С. работал в комиссиях и работал как труженик; в думской комиссии о пользах и нуждах общественных он был председателем с 1866 по 1875 г. с краткими перерывами. Когда в Москве было получено известие о кончине Ю. Ф., городской секретарь М. П. Щепкин в заседании Думы, посвященном памяти его, вывел на справку, что за одни последние три года было заслушано Думою 40 докладов за подписью "Председатель Ю. Самарин. "А кому из нас неизвестно, пояснил городской секретарь, что значила эта подпись? Она значила, что весь доклад от начала до конца, вся черная и белая работа была исполнена рукою самого председателя комиссии, которой он был и надежным руководителем и усердным работником". Очень верно охарактеризовал деятельность Ю. Ф. в Московской Думе Н. П. Гиляров, хорошо знавший его: "Автор "Иезуитов" и "Окраин" с беспримерной добросовестностью засаживал себя, как последний рабочий, за какой-нибудь вопрос о прирезке городской земли к кладбищам, о вывозе городских нечистот или о стене Китая-города. Это, как метко выразился некто, было топление печи красным деревом, куда годились бы и осиновые поленья. Но Ю. Ф. был иного мнения и нашел долгом отдать себя такой деятельности. "Теперь нужны не зодчие, а каменщики; не планы сочинять, а кирпичи класть". Почти этими словами, но именно этим сравнением отвечал он на наше удивление и сожаление... Последние годы мыслителя были убиты на подвижничество в виде кладки кирпичей городского самоуправления". Московская Дума высоко ценила труды Ю. Ф. и потому с глубоким чувством сожаления отнеслась к неожиданному известию о кончине его. После горячей речи князя А. А. Щербатова в память о почившем Дума постановила: в знак признательности за плодотворную деятельность Ю. Ф. на пользу московского городского общества поставить его портрет в зале заседаний Думы и учредить две стипендии его имени в университете и в духовной академии. Московское губернское земское собрание тоже учредило стипендию его имени в Поливановской учительской семинарии. Из трудов Ю. Ф. по земству особенно выдается составленный им в 1871 г. доклад комиссии по вопросу об изменении системы подушных сборов. Комиссия эта, в которой участвовали все лучшие силы московского земства, работала под председательством Ю. Ф. в продолжение всей зимы, с 1870 по 1871 г. Она составила проект замены подушной подати и подушного государственного земского сбора тремя налогами: раскладочным на землю, окладным на строения в уездах и поразрядным окладным личным налогом. Вполне сознавая, что разработка этого проекта составляла, главным образом, труд Ю. Ф., члены комиссии в знак благодарности поднесли ему изящный альбом со своими портретами. После работы в этой комиссии Ю. Ф. не переставал заниматься этим вопросом: правительство намеревалось в то время приступить к податной реформе. Но Ю. Ф. полагал необходимым, прежде чем браться за решение податного вопроса законодательным путем, предварительно основательно изучить его точно так же, как это им было сделано в пятидесятых годах по крестьянскому вопросу. С этою целью он предпринял исследование о том, как совершена была податная реформа в Пруссии, и изучал этот вопрос не только по книгам, но и посредством сношений с теми лицами, которые приводили эту реформу в исполнение. Во время своих поездок в Германию, он заводил с этою целью знакомство с чиновниками прусскими, а в 1874 г. присутствовал на съезде немецких экономистов в Эйзенахе и слушал там доклад известного экономиста Нассе о личных налогах. К сожалению, этот труд Ю. Ф. остался недоконченным; но часть его была напечатана после его смерти, в VI томе "Сборника государственных знаний" В. П. Безобразова под заглавием "Финансовые реформы в Пруссии в начале нынешнего столетия".

Такая, можно сказать, кипучая общественная деятельность не сполна однако поглощала силы Ю. Ф.. У него еще оказывалось достаточно и времени и энергии, чтобы усиленно предаваться литературным занятиям. Талант его окончательно созрел; к этому последнему периоду его жизни относятся главные литературные труды его, которые навсегда останутся связаны с его именем. Напечатанное в газете "День" в 1864 г. письмо иезуита И. Мартынова к редактору "Дня", И. С. Аксакову, дало Ю. Ф. повод написать 5 ответных писем отцу Мартынову. Они были напечатаны в газете "День" в 1865 г. и потом были издаваемы три раза отдельными книжками под заглавием "Иезуиты и их отношение к России"; сверх того, это сочинение вышло в переводе на французский и на польский языки. Н. П. Гиляров, который сам был замечательный мыслитель-богослов, так отозвался об этом труде Ю. Ф.: "какое тонкое понимание, какой прорезающий анализ в его „Иезуитах“! Лучшей оценкою силы этого сочинения служит то, что орден Лойолы не дерзнул даже выступить с ответной полемикой: прием, между прочим, предсказанный самим бессмертным автором". После писем к о. Мартынову об иезуитах Ю. Ф. принялся за богословские сочинения А. С. Хомякова. Он проредактировал сделанные кн. Е. А. Черкасскою и Н. П. Гиляровым переводы брошюр Хомякова с французского языка и его писем к Пальмеру с английского языка и написал свое известное предисловие, в котором определил значение Хомякова, как богослова, выяснившего идею церкви с православной точки зрения. Этот том сочинений Хомякова был напечатан Ю. Ф. в чешской Праге в 1867 г. В связи с этими двумя трудами его, которые примыкают в его магистерской диссертации и составляют как бы продолжение ее, следует упомянуть написанный им в 1872—1875 г., по вызову К. Д. Кавелина, разбор его сочинения "Задачи Психологии" и, наконец, посмертный труд его, о котором будет сказано далее. К этой же эпохе относятся его литературные труды из области публицистики. Ю. Ф. вернулся снова к остзейскому вопросу, который ему пришлось изучить еще в молодости. Но теперь этот вопрос был поставлен им шире. Он находил неправильною нашу тогдашнюю внутреннюю политику в отношении вообще к окраинам России. Он признавал, что национальное направление нашей внутренней политики сильно поколебалось в 60-х и 70-х годах и что это не могло не вызвать центробежного стремления в Польше, Финляндии, Остзейском крае и даже на Украйне и на Кавказе. Для противодействия этому направлению, клонившемуся к федеративному устройству России, Ю. Ф. и предпринял издание "Окраин России", которые он печатал за границею. По выходе в 1867 г. первых двух выпусков Ю. Ф. был вызван в ноябре 1868 г. московским генерал-губернатором для объявления ему Высочайшего неудовольствия за начатое им издание. Вследствие этого С. было написано всеподданнейшее письмо к императору Александру Николаевичу; он изложил в нем политическую исповедь свою и выяснил, с каким намерением он предпринял заграничное издание. Затем следующие выпуски "Окраин" и полемические брошюры по поводу их продолжали выходить за границею: в 1869 г. был напечатан ответ Ю. Ф. на анонимное письмо, появившееся в Баден-Бадене; в 1870 г. ответ Бокку и Ширрену; третий выпуск "Окраин" в 1871 г. четвертый в 1874 г.; пятый в 1875 г.; и шестой в 1876 г. после его смерти. Таким образом в последние 12 лет жизни Ю. Ф. почти каждый год появлялось какое-либо значительное произведение его пера. Не вдаваясь в подробную оценку "Окраин России" ни с литературной, ни с политической точки зрения, следует сказать, что труд этот вызвал страстную полемику в Германии и сделал имя Ю. Ф. известным в Европе. Что касается России, то "Окраины" были встречены с горячим сочувствием в тех общественных слоях, которые стояли за национальное направление нашей политики, как внутренней, так и внешней, и за государственное объединение России, а со стороны наших русских космополитов посыпались обвинения на автора в узости взгляда, в национализме и, наконец, в том, что он разжигает страсти и вызывает вражду немцев против русских. Такое отношение к "Окраинам России" проявилось в особенности позднее, когда в царствование Александра III само правительство усвоило себе ту точку зрения на остзейский вопрос, которую проводил Ю. Ф. в своем труде. Во всяком случае, едва ли можно отрицать, что само по себе издание "Окраин" в 60-х и 70-х годах было гражданским подвигом. К публицистическим же сочинениям Ю. Ф. этой эпохи относится изданная им за границею в 1875 г. сообща с Ф. М. Дмитриевым брошюра под заглавием: "Революционный консерватизм". В статье, написанной в форме письма к генералу Фадееву, Ю. Ф. представил характеристику той "небольшой партии, которая обозначилась у нас в конце пятидесятых и в начале шестидесятых годов отрицательным отношением своим к крестьянской реформе... обзавелась в свое время специальным органом, покойною газетою „Весть“... пустила корни в высшей правительственной и придворной среде... и талантливым истолкователем которой явился генерал Фадеев в изданной им брошюре „Русское общество в настоящем и будущем“". Еще при жизни Ю. Ф. ученые и литературные труды его были достойно оценены нашими учеными корпорациями: он был удостоен звания почетного члена Московским университетом в 1869 г. и Московской духовной академией в 1872 г. Московская академия мотивировала свое избрание желанием выразить "искреннее уважение к глубокому сочувствию Ю. Ф. интересам православия и сильному правдою обличению врагов его". При Московском же университете после смерти Ю. Ф. учреждена была премия его имени, присуждаемая через каждые три года за сочинения по крестьянскому и по земскому делу. Капитал, из процентов с которого выдается эта премия, был собран друзьями Ю. Ф. и почитателями его общественной и литературной деятельности.

Весною 1875 г. Ю. Ф. наступил 57-ой год. Судя по его деятельности, можно было думать, что силы еще не изменили ему. Хотя организм его и был расшатан непрерывным трудом, не раз повторявшимися приливами крови к голове и серьезною болезнью в 1873 г. от ушиба ноги, но он мог бы прожить еще долго, если бы случайное обстоятельство не прервало преждевременно его жизни. Проведя праздник Рождества Христова в Москве, Ю. Ф. выехал в последний раз за границу в конце декабря 1875 г. Он приехал в Берлин 4-го января, прожил там безотлучно два месяца, в первых числах марта съездил на неделю в Париж повидаться с кн. В. А. Черкасским, с его женою и со своими братьями, затем 7-го марта снова вернулся в Берлин и оставался там до самой кончины своей. Целью его поездки за границу было издание шестого выпуска "Окраин" и вместе с тем изучение земских учреждений Пруссии и действующей там системы податей. Но и среди занятий вопросами общественными и политическими высшие вопросы из области богословия и философии никогда не покидали его. В это время мысль богословская была снова пробуждена в нем сочинениями Макса Мюллера по истории религии. Они послужили темою для продолжительных бесед об основных началах религии с одним из профессоров берлинского университета, знавшим лично Мюллера, почти ежедневно видавшимся с Ю. Ф. и, конечно, не разделявшим его православного образа мыслей. По вызову своего собеседника, Ю. Ф. изложил письменно те мысли, которые он развивал в беседе устной. В двух законченных статьях, написанных по-немецки, Ю. Ф. старался выяснить психическую основу сознания бытия Божия и разницу между понятием о бесконечном, которое Мюллер кладет в основу религии, и понятием о Боге. Кроме того прения касались, как писал Ю. Ф. своему другу баронессе Раден, и сущности чуда и вопроса, можно ли проводить твердую, непереходимую границу между нравственною свободою, с одной стороны, и логической, точно так же как и вещественной, необходимостью — с другой стороны. Таким образом, в городе, в котором на месте прежнего Берлина, по выражению Ю. Ф., стоял "новый Иерусалим, говорящий по-немецки", он "открыто выступил в борьбу за веру в бытие Бога и в бессмертие души человеческой", как сказал о нем в надгробном своем слове его духовный отец, протоиерей А. О. Ключарев. Для изучения прусской податной системы и введенных там земских учреждений Ю. Ф. и в этот раз был в сношениях с советниками разных министерств, учеными и практиками по этим вопросам. В особенности он часто виделся с ф. Бринкен и с д-ром Дитерици, который, по его просьбе, согласился составить записку по архивным ненапечатанным документам. Дитерици пожелал угостить Ю. Ф., чтобы положить конец случайному недоразумению, возникшему между ними, и пригласил его к себе на обед 11-го марта. Между тем накануне этого дня, по настоятельному требованию Ю. Ф., ему сделали операцию — вырезали небольшую жировую опухоль, величиною с орех, в верхней части правой руки. Операция была незначительная, доктора уверяли, что на полное излечение раны потребуется не более 4 дней, но, к сожалению, эта, в сущности ненужная, операция имела самые тяжелые последствия. Тотчас после операции Ю. Ф. отправился обедать к своим знакомым, а на следующий день на условленный обед к Дитерици. Всех собравшихся было вместе с Ю. Ф. 8 человек: советники (Regierungsräthe), представители городского управления и министерства финансов; из них только трое были прежде знакомы с Ю. Ф. Ни хозяин дома и никто из гостей не знал, что его рука была оперирована. Ю. Ф. познакомили со всеми гостями; он жал всем руки, был, по словам д-ра Дитерици, чрезвычайно приветлив. За обедом хозяин предложил тост за здоровье Ю. Ф., на который он отвечал длинной речью и тостом в честь прусских чиновников. В этой речи, продолжавшейся более получаса, Ю. Ф. охарактеризовал взаимные отношения Пруссии и России с начала нынешнего столетия до последней войны Пруссии с Франциею; указал на пользу, которую Россия оказала Германии, и с другой стороны на пользу, которую Германия принесла России своим просвещением и научным богатством, своими поучительными реформами, крестьянскою и податною. По этому поводу он долго говорил о значении Штейна в эпоху возрождения Пруссии. "На этом камне, — говорил он, играя на слове Штейн, — зиждется все нынешнее здание Пруссии. Наполеон І, при всей своей гениальности, умел создавать только армии, которыми он завоевывал государства, а Штейн создал армию гражданских чиновников, которые составляют славу и силу Пруссии" и т. д. Все присутствующие на обеде были очарованы содержанием этой речи, блестящим изложением ее и тою легкостью, с какою он говорил по-немецки. Никакого чернового наброска этой речи в бумагах Ю. Ф. не оказалось и, конечно, его и не было. После обеда, несмотря на просьбы хозяина и гостей, Ю. Ф. скоро уехал, извиняясь необходимостью заняться приведением в порядок и укладкою своих вещей ввиду отъезда на следующий день в Россию. Он казался утомленным и бледным, так что хозяин не решился слишком упорно настаивать на своей просьбе, хотя Ю. Ф. уходом своим и расстраивал вечер, который они надеялись провести вместе с ним... Но не суждено было сбыться намерению Ю. Ф. вернуться в Москву к Вербному Воскресению. Рука его разболелась; в субботу, 13-го марта, доктор заметил, что начиналось рожистое воспаление и посоветовал Ю. Ф. лечь немедленно в больницу. Он пролежал в ней 6 суток и 19-го марта скончался от гангрены, без малого 57-ми лет, вдали от всех близких ему, вдали от России, которую он так любил и которой он с таким самоотвержением служил всю свою жизнь. Гроб с телом его был привезен в Москву и поставлен в университетской церкви; после заупокойной службы, совершенной митрополитом Иннокентием, он был похоронен в Москве в Даниловом монастыре.

Ознакомившись с жизнью Ю. Ф. Самарина, читатель спросит себя, кем же был он в своей разнообразной деятельности: как писатель — богослов, как писатель — публицист, как государственный деятель по участию в деле освобождения крестьян и как общественный деятель в земстве и в думе? На этот вопрос жизнь Ю. Ф. дает ответ: он был православный русский мыслитель, с самоотвержением потрудившийся на благо своей родины.

Семейный архив Самариных. — Сочинения Ю. Ф. Самарина тт. I, II, III, V, VI, VII, VIII и X и предисловия к III, V, VІ и VІI тт. — Переписка Ю. Ф. Самарина с бар. Раден. — Письма Ю. Ф. Самарина с 1840—1845 г., напечатанные в "Русском Архиве" 1880 г., т. IІ. — "Сборник государственных знаний" В. П. Безобразова, т. VI. — Газеты 1876 г.