Сахалин (Дорошевич)/Сожительница/ДО

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Сахалинъ (Каторга) — Сожительница[1]
авторъ Власъ Михайловичъ Дорошевичъ
Опубл.: 1903. Источникъ: Дорошевичъ В. М. I // Сахалинъ. — М.: Товарищество И. Д. Сытина, 1903. — С. 91. Сахалин (Дорошевич)/Сожительница/ДО въ новой орѳографіи


Что за фантастическая картина! Гдѣ, когда по всей Россіи вы увидите что-нибудь подобное?

— Богъ въ помощь, дядя!

— Покорнѣйше благодарствуемъ, ваше высокородіе! Ты бы привстала, — видишь, баринъ идетъ! — говоритъ мужикъ, вытаскивающій изъ печи только что испеченный хлѣбъ, въ то время какъ баба, развалясь, лежитъ на кровати.

Баба нехотя начинаетъ подниматься.

— Ничего, ничего! Лежи, милая. Больна у тебя хозяйка-то?

— Зачѣмъ больна? — недовольно отзывается баба, снова принявшая прежнее положеніе. — Слава Те, Господи!

— Что жъ лежишь-то? Нескладно оно, какъ-то, выходитъ. Мужикъ и вдругъ бабьимъ дѣломъ занимается: стряпаетъ.

— Ништо ему! Чай, руки-то у него не отвалятся. Свои — не купленыя. Пущай потрудится!

— Да вѣдь срамъ! Ты бы встала, поработала!

— Пущай ее, ваше высокоблагородіе! Баба! — извиняющимся тономъ говоритъ мужикъ, видимо, въ теченіе всей этой бесѣды чувствующій себя ужасно сконфуженнымъ.

— Больно мнѣ надоть! Дома поработала, — будетъ. Дома, въ Рассеѣ, работала, да и здѣсь еще стану работать! Эка невидаль! Можетъ и онъ мнѣ потрафить. А не желаетъ, кланяться не буду. Меня вонъ надзиратель къ себѣ въ сожительницы зоветъ. Ихъ, такихъ-то, много. Взяла, — да къ любому пошла!

Баба — костромичка, выговоръ сильно на «о», говоритъ необычайно нахально, съ какимъ-то необыкновенно наглымъ апломбомъ.

— Но, но! Ты не очень-то! Разговорилась! — робко, видимо, только для соблюденія приличія, осаживаетъ ее поселенецъ. — Помолчала бы!

— Хочу и говорю. А не ндравится, — хоть сейчасъ, съ полнымъ моимъ удовольствіемъ! Взяла фартукъ и пошла. Много васъ такихъ-то, безрубашечныхъ! Ищи себѣ другую, — молчальницу!

— Тфу ты! Вередъ — баба, — конфузливо улыбается мужикъ, — прямо вередъ.

— А вередъ, — такъ и сойти вередъ можетъ. Сказала, — недолго.

— Да будетъ же тебѣ. Слова сказать нельзя. Ну, тебя!

— А ты не запрягъ, такъ и не нукай! Я тебѣ не лошадь, да и ты мнѣ не извозчикъ!

— Тфу, ты!

— Не плюй. Проплюешься. Вотъ погляжу, какъ ты плеваться будешь, когда къ надзирателю жить пойду…

— Ты какого, матушка, сплава? — обращаюсь я къ ней, чтобы прекратить эту нелѣпую сцену.

— Пятаго года[2].

— А за что пришла?

— Пришла-то за что? За что бабы приходятъ? За мужа.

— Что жъ, сразу къ этому мужику въ сожительницы попала?

— Зачѣмъ сразу! Третій ужъ. Третьяго смѣняю.

— Что жъ тѣ-то, плохи что ли были? Не нравились?

— Извѣстно, были бы хороши, — не ушла бы. Значитъ, плохи были, ежели я ушла. Ихняго брата, босоногой команды, здѣсь сколько хошь: ѣшь, не хочу! Штука не хитрая. Пошла къ поселеній смотрителю: не хочу жить съ этимъ, назначьте къ другому.

— Ну, а если не назначатъ? Ежели въ тюрьму?

— Не посадятъ. Небойсь! Нашей-то сестры здѣсь не больно много. Ихъ, душегубовъ, кажинный годъ табуны гонятъ, а нашей сестры мало. Кажный съ удовольствіемъ…

Становилось прямо невыносимо слушать эту наглую циничную болтовню, эти издѣвательства опухшей отъ сна и лѣни бабы.

— Избаловалъ ты свою бабу! — сказалъ я, выходя изъ избы провожавшему меня поселенцу.

— Всѣ онѣ здѣсь, ваше высокоблагородіе, такія, — все тѣмъ же извиняющимся тономъ отвѣчалъ онъ.

— Меня баловать неча! Сама набалована! — донеслось изъ избы.

Я далъ поселенцу рублишко.

— Покорнѣйше благодарствую вашей милости! — какъ-то необыкновенно радостно проговорилъ онъ.

Арестантскіе типы. Сожительница.

— Постой! Скажи, по чистой только совѣсти, на что этотъ рубль дѣнешь? Пропьешь, или бабѣ что купишь?

Мужикъ съ минуту постоялъ въ нерѣшительности.

— По чистой ежели совѣсти? — засмѣялся онъ. — По чистой совѣсти, полтину пропью, а на полтину ей, подлой, гостинцу куплю!


Черезъ день, черезъ два, я проходилъ снова по той же слободкѣ.

Вдругъ слышу — жесточайшій крикъ.

— Батюшки, убилъ! Помилосердуйте, убиваетъ, разбойникъ! Ой, ой, ой! Моченьки моей нѣтъ! Косточки живой не оставилъ! Зарѣжетъ! — пронзительно визжалъ на всю улицу женскій голосъ.

Сосѣди нехотя вылѣзали изъ избъ, глядѣли «кто оретъ?» — махали рукой и отправлялись обратно въ избу:

— Началось опять!

Вопила, сидя на завалинкѣ, все та же — опухшая отъ лѣни и сна баба.

Около стоялъ ея мужикъ и, видимо, уговаривалъ.

Грѣшный человѣкъ: я сначала подумалъ, что онъ потерялъ терпѣніе и «поучилъ» свою сожительницу.

Но, подойдя поближе, я увидѣлъ, что тутъ было что-то другое.

Баба сидѣла, правда, съ растрепанными волосами, но орала спокойно, совсѣмъ равнодушно и терла кулаками совершенно сухіе глаза!

Увидѣвъ меня, она замолчала, встала и ушла въ избу.

— Ахъ, ты! Вередъ-баба! Прямо вередъ! — растерянно бормоталъ мужикъ.

— Да что ты! «Поучилъ», можетъ, ее? Билъ?

— Какое тамъ! — съ отчаяніемъ проговорилъ онъ. — Пальцемъ не тронулъ! Тронь ее, дьявола! Изъ-за полусапожекъ все. Вынь ей да положь полусапожки. «А то, — говоритъ, — къ надзирателю жить уйду!» Тфу, ты! Вопьется этакъ-то, да и ну на улицу голосить, чтобы всѣ слышали, будто я ее тираню, и господину смотрителю поселеній подтвердить могли. А гдѣ я возьму ей полусапожки, подлюгѣ?!

Вотъ вамъ типичная, характерная, обычная сахалинская «семья».

Примѣчанія[править]

  1. Такъ называются на Сахалинѣ каторжныя женщины, выдаваемыя поселенцамъ «для совмѣстнаго веденія хозяйства». Такъ это называлось офиціально раньше. Теперь даже офиціально, — напр., въ «Сахалинскомъ календарѣ», — это называется «незаконнымъ сожительствомъ, что гораздо ближе къ истинѣ.
  2. 95-го. Женщинъ присылаютъ обыкновенно осенью.