Влас Дорошевич
[править]Святой
[править]I.
[править]— Мне эти святые вот где сидят-с!
И губернатор Решительный указывал на загорбок.
— Я не позволю-с! Не позволю каким-нибудь «святым» свою губернию пакостить! Не позволю!
Он кричал, бил кулаком по столу.
Даже до боли.
Одно слово «святой» было для губернатора каленым железом.
Он вспоминал свой последний приезд в Петербург:
— С докладом.
«У всех губернии, как губернии».
У этого в губернии не мужики, — а бенгальские тигры, львы, леопарды. Иские кого растерзати.
— «Единственно, благодаря институту сельских стражников, удалось сохранить безопасность в губернии. Хотя и с величайшими трудами и, могу даже сказать, самоотвержением. А посему и полагал бы иметь честь войти с ходатайством об усилении оного института».
У другого фабричные.
— Что ни фабричный, то Равашоль.
Только и фабрикуют, что бомбы.
Как в других местах капусту рубят.
— Бог спаси, Митревна! Нонича к вам вечером в гости прийтить хотела!
— И-и, приходи, милая! На помочь. Помочь собирать будет. Сам-то сказал: с сегодняшнего дня бонбы начинят. До авчирашнего числа у Парфеновых начиняли. А с нынешнего у нас зачнем. Потрудимся!
— Потрудимся, болезная. По-суседски!
Поют: «Вставай, подымайся», — и бомбы чинят.
У того и мужики смирны, и фабрик в губернии нет, — зато гимназисты!
Кроме браунингов, ничего в ранцах не носят.
И недавно еще гимназист второго класса Иванов Павел явился в заседание городской думы и объявил:
— Я Савицкий!
После чего все гласные подняли, как бы молитвенно, руки и дали себя обшарить.
А городской голова даже цепь с себя снял и Иванову Павлу подал:
— Жизнь пощадите. Серебряная!
После чего гимназист, продав награбленное за 12 рублей, удалился в леса и грозил придти в город, и взять в плен губернатора.
Но объелся купленными на 12 рублей тянучками и, не пойманный, в лесах помер.
Там по два раза в месяц почтовый поезд грабят, — и всегда на одном и том же месте:
— Такова дерзость!
Там хоть тиф, по крайней мере!
— Принявший такие размеры, что и холере не стыдно!
А у него…
Министр даже отрадно улыбнулся при виде Решительного.
— Ну, у вас тихо! Ни фабрик, ни гимназистов. У вас — святые!
Видит Бог, какова была эта улыбка Решительному.
— Ваша губерния этим на всю Россию славится. Как их? «Непротивленцы»?
— Неделатели, ваше высокопревосходительство! — чуть не слезами подавился губернатор.
— Да, да! «Неделатели»!
Министр посмотрел на него благосклонно.
— Ну, ну, поезжайте с Богом!
И все поехали из Петербурга отличенные.
Он один:
— Как оплеванный.
— На всю Россию святые губернию испакостили! Посмешище-с!
— В других губерниях! Гимназист, — и тот! Воинской команды на себя требует. А тут… жердяй! В плечах косая сажень! Молока не пьет, чтобы «теленочка не обидеть». Тьфу!
II.
[править]— Ну, что «он»? — спрашивал губернатор, взволнованно ходя по кабинету, у своего правителя канцелярии Скорбященского, — что исправник доносит?
— Все в том же положении. Мяса не ест.
Губернатор даже подпрыгнул.
— Ну, не ешь мяса! Разве я требую? Твое дело! Хоть тюрю ешь, если нравится! Но зачем же во все горло? Во все горло зачем не есть, я вас спрашиваю?
— На днях еще. К предводителю заехал. Время обеденное. Предводитель ему, — по простоте, — поросенка жареного и предложи. В лице побледнел. — «Что вы? Мне оттого только, что жареного его на столе увидел, — труп его по ночам будет представляться. В комнате с собой няню старушку класть буду. Страшно!»
— Ну, а как это?
Решительный повел глазами на шкаф с законами.
— Конечно, пропаганда. Но вещей невинных. Если бы он, наоборот. В пост мясное проповедовал. Ну, тогда бы можно при помощи духовенства.
— Непротивленствует?
— Ничему же!
— Опять-таки, разве я требую: сопротивляйся! Нравится тебе левую подставлять, когда тебя по правой, — распоряжайся своей физиономией, как желаешь! Но зачем же во все горло? Этакий проклятый народишка! Смирный во всю глотку! По берегу речки идет, — на другом берегу слышно. Вслух сам с собой разговаривает. — «Вот какой я ныне! Мог бы удочку вырезать и пискарей на уху ловить начать. Но я и от этого воздерживаюсь. Потому что знаю, хоть она и рыба, а и ей жить хочется. Так вот и иду. Ни я рыбе, ни мне от рыбы ничего дурного. Всякое дыхание да хвалит Господа». И все это во всю глотку.
— Толстого последователь. Дальше еще пошел!
— И чего новые религии выдумывают? Мало их? Кажется. на все вкусы есть! Хочешь — табаку не кури, хочешь — бороды не брей! Такие секты есть: картофель есть воспрещается. Переходи в готовую! Раз нынче это дозволено. Хочешь, — поморцем сделайся, хочешь, — в «бегломоляны», хоть в «дыромолы». И такая, кажется, есть?
— Имеется-с.
— Видите, на все вкусы! И дыромольствуй! Но новые зачем выдумывать? Да еще во все горло! Губернию своей «святостью» пакостят. Носу показать нельзя. Везде что-нибудь делается. Одна эта как окаянная: святость! Ничего, кроме «святости» нет! Неужто ж никак нельзя? По всем этим? Статью подвести? А?
Он мотнул головой на шкаф с законами.
— Невозможно!
Губернатор посмотрел на законы с ненавистью.
III.
[править]— Послушайте, мсье Скорбященский! — говорила губернаторша и председательница всех благотворительных обществ в губернии, существующих и еще только проектированных, поднося к глазам батистовый платок, — мсье Скорбященский, ведь все знают, что вы человек гениальный!
— Много чести, ваше превосходительство!
— Ах, нет! Зачем скромничать. Все знают. Вы гений, гений! И муж говорит: «Гений! Что ни сделай, — сейчас подо что угодно законную статью подведет. Как на фундаменте сидишь». Неужели же вы, при вашем уме, не можете что-нибудь против «этого» выдумать? Не верю! Решительно, не верю! Просто: не хотите!
— Да ведь не в Диоклетиана же, Агния Сергеевна, его превосходительству обратиться. Не заставить «жрать идоложертвенное мясо». Хочет человек постный стол держать. Что с ним поделаешь!
— Но ведь это же мучительно. Муж извелся. Я не честолюбива, но его понимаю. Ведь «он» его ставит в смешное положение перед всей Россией. Ведь, весь Петербург хохочет:
"Такая-то губерния? А! Это где «святые» живут! «Святая губерния!» Мне кузен Поль пишет, что нашу губернию какой-то «пустыней Вифсаидской» звать стали. Ведь, это над губернатором издевательство. Неужели же нельзя при таком обилии законов… Подумайте!
— Да если нет такого закона? Ваше превосходительство!! Агния Сергеевна! Ужли ж мне легко смотреть, как мой губернатор у меня на глазах, как воск, тает?!
Губернаторша даже руками всплеснула:
— Господи! Сколько законов насочиняли, и все никуда не годятся?! Вся квартира в законах! В будуаре у меня, — и то законы лежат. И все ни к чему! Зачем же сочинять было!
— Это уж дело не наше! — правитель канцелярии улыбнулся, — а теперь вот Государственную Думу учредили, чтобы новые еще сочинять!
Губернаторша была безутешна.
— Выдумывают, выдумывают, а спокойствие человеку доставить не могут!
И втайне думала:
— «Хоть бы гимназист какой»…
Но гимназисты были тихи.
И если для соблазнения гимназисток на шоколад крали, — то у собственных родителей. А городской думы для этого не грабили.
IV.
[править]— Как хотите! — говорил губернатор, уже весь желтый от разлившейся желчи.
Сегодня утром через его город целая ревизия проследовала.
Целым поездом.
В соседнюю губернию.
Не останавливаясь.
Только на вокзале обычные пятнадцать минут остановились.
— У вас нам делать нечего! — сказал сенатор приехавшему встретить губернатору, — да и вам дела особого нет. Вот уж губерния, истинно, «на исключительном положении». У вас только и есть, что «святые». Благодать.
— Как хотите! — говорил губернатор, — но должен же «он» что-нибудь делать?
— Каких же от него поступков ждать? — оправдывался правитель, — ежели он с умилением о каком-то индийском факире рассказывает, который на четвереньки стал и так ходить начал: чтоб в траве как нечаянно букашки не раздавить! Чего от такого человека ждать, ваше превосходительство? Безнадежный!
— Не допускаю! Хоть и на четвереньках, а что-нибудь делать должен! Нерадение местного исправника. У хорошего исправника-с безнадежных не бывает-с! Турнуть!
— Можно попробовать! То есть, не турнуть. А припугнуть только. Исправники — народ смышленый. Он и испуг понимает. Может, что сыщет!
— И скорее!
— Слушаю-с!
V.
[править]А «он», сам виновник, — ядреный и крупичатый русский барин, в рубашке-косоворотке и синего сукна поддевке, — сидел у ворот на лавочке, блаженно улыбался, опасался ноги на землю поставить, — чтоб и впрямь какого муравья не раздавить, и мечтаньями спасал свою душу.
— Цивилизация… — говорил он своему приказчику по имению, вороватому малому, который «тоже не ел убоины», — но хозяйских телят продавал мяснику в лучшем виде:
— Опять теленочек дух испустил. Чтоб корову не огорчать, велел в тот же момент в лес вывезти и в землю закопать.
— Это хорошо, брат Степан Анисимович. Зачем корову огорчать? Мать!
— Это, как водится. Поветрие у нас на телят. Как подкормится, на мясо готов, — глядишь, и падает. Этакая незадача. У крестьян ничего. Выравниваются. А у нас, как в тело вошел, — пал и пал. Хошь что хочешь!
— Ну, хорошо, брат Степан Анисимович, что хоть у крестьян скот цел остается.
— Оно действительно. Утешительно!
— Им нужнее.
— Мясоеды известные!
— Да и бедность. А мы живем. Ни нам телята, ни мы телятам. Живем, как братья. Божья республика!
— Решпубликанское устройство. Что говорить!
— Цивилизация… — говорил теперь этому Степану Анисимовичу барин, сидя на лавочке и держа на весу ноги, — современная цивилизация, брат Степан Анисимович, делает колоссальную ошибку. Она идет по ложному пути!
— Где ж ей по правильному пути идти. Цивилизация! Нешто она может?
— Она, видишь ли, выдумывает все для преследования порока и преступления. Но ничего для поощрения добродетели.
— Дожидайся!
— Ну, вот видишь. Ты и простой человек, а сам понимаешь. Истина всякому открыта.
— Простой человек завсегда сообразить может!
--У нас есть суд.
— Имеется!
— Но за что судят?
— Известно, за добрые дела не потащат.
— Вот то-то и оно-то. Сделал человек гадость, — его сейчас в суд. Всенародно! А если бы судили добрые дела? А?
— Нынче в суде за что хошь закатают!
— Нет, не то… А какое, подумай, Степан Анисимович, добрым делам бы поощрение. А дурные так оставлять, в пренебрежении.
— На что бы лучше!
— А гласно разбирать добрые дела. Да во всех подробностях. По новому пути пойти: не зло карать, а добро холить. А?
— Новая-то дорога, известно, завсегда способнее. По старой, как в колею попал…
— Вот, вот! Как ты меня, Степан Анисимович, понимаешь!
— Мучки бы дозволили…
— Муки? Бери муку. Она не страдает. Муку можно!
VI.
[править]И ненавистному «святому» рисовалась картина.
Окружный суд.
На скамье подсудимых господин почтенной наружности, с орденом на шее.
Защищают его Маклаков, Карабчевский и еще, для кассационных поводов, Пассовер.
— Дело по обвинению статского советника такого-то в совершении, с заранее обдуманным намерением, доброго дела! — объявляет председатель.
Секретарь читает обвинительный акт:
— В ночь на такое-то число, по проезду такого-то бульвара, мещанка Забубенная, занимаясь нехорошим делом, подошла к проходившему неизвестному ей пожилому человеку, оказавшемуся статским советником таким-то, с предложением нехороших услуг. Но статский советник не только отклонил соблазнительное предложение, но дал Забубенной, так, ни за что, полтинник, сказав: «Если хочешь кушать, покушай. А на остальные мирно развлекись». Каковое происшествие было усмотрено стоявшим на углу постовым городовым бляха № 777, который задержал статского советника и представил его в участок, где и был составлен протокол. А статский советник, на утро, для удостоверения личности, был отправлен на дом с городовыми. При дальнейшем следствии статский советник от своего полтинника отрекся. Но вполне уличается показанием вышепоименованной мещанки. В виду чего и руководствуясь статьями уложения о награждении и поощрении добрых дел, статский советник и предается суду гг. присяжных заседателей, как уличенный в тайном творении милостыни и совершении добрых дел в публичном месте.
— Подсудимый, сидите! — спросил, вставая перед ним председатель, — признаете вы себя виновным?
— Нет! — отвечал статский советник, густо покраснев, — никакого полтинника у меня никогда и в заводе- то не было. Божиться только не следует, а то бы…
— В виду проявленной подсудимым скромности, полагал бы приступить к допросу уличающих свидетелей! — сказал прокурор, кланяясь подсудимому.
— По просьбе моего клиента, прошу рассматривать дело об его добром деле при закрытых дверях! — одним духом выпалил Маклаков.
— — Настаиваю! — крикнул Карабчевский и ударил кулаком по пюпитру.
— Ну, уж нет! Извините! — сказал председатель, приятно улыбаясь, — это уж дудки! Из соседнего отделения позову еще больше публики!
— Прошу занести в протокол! — сказал Пассовер, накапливая кассационные поводы.
И суд приступил к допросу свидетельницы Забубенной.
— Чем вы, дорогая свидетельница, занимаетесь?
— Известно, чем женщина может займаться!
— Расскажите нам, будьте любезны, как было дело?
— Известно, шла я бульваром. Мужчина. Ну, я натурально ему: «Пухленький, возьми меня с собой!» А они, дай им Бог здоровья, не токмо мной не польстились. Но даже не обругали, что даже очень удивительно. А взаместо всего, вынули из кармана полтинничек, да и говорят: «Вот тебе, моя милая, откушай чего хочешь». А мне полтинник во как в те поры пригодился! Потому со вчерашнего башка во… пухла…
— Не хорошо пить, но осуждать вас не решаюсь! — - мягко сказал председатель. — Что еще знаете?
— Да что ж мне знать? Думала, судя по поступкам, фальшивый. Оказалось, полтинник по всей форме: полбутылки сейчас на него…
Подсудимый не выдержал.
С залитыми краскою щеками, он вскочил:
— Неправда! Она вре…т.-с. я хотел сказать: ошибается. Никакого я ей полтинника не давал! Да и как бы я, дурной, гадкий человек, стал бы давать ни с того, ни с чего, ни за что, ни про что, полтинник?
Свидетельница вдруг окрысилась:
— Что ж я: по твоему, украла, что ли, у тебя полтинник? Сам дал! И хожалый видел! Хожалый врать не будет! Нехорошо так, господин! Начали, как порядочные, а взаместо оказываетесь свинья свиньей!
— Свидетельница, не осуждайте вашего брата! — сказал председатель и обратился к дамам в публике:
— Mesdames, пока мы здесь судим, посадите свидетельницу между собой и смягчите ей нравы.
Следующим допрашивался городовой № 777.
— Так что стояли мы, ваши превосходительства, на своем посту, как городовому следовает. И смотрели, как насупротив форточники в окошко лезли. Фатеру очищать, стало быть. Оченно даже занятно. Но только как нам с 31-го числа ихняго брата, жулья, брать не приказано, то и смотрели мы для собственного удовольствия. Только вижу я: злоумышленник… Вот этот самый!
Городовой указал пальцем сначала на одного из защитников. Но потом подумал и перевел палец на статского советника:
— Который на подсудимой скамейке сидит. Разумеется… Видим, что злоумышленник девицу к себе подозвал шлющую и, взаместо того, чтобы, как быть следует, вместе с ней куда поехать, — ей сколько-то денег дал. «Пожри!» — говорит. Мы его тут, конечно, за это за шиворот. И в участок.
— Господа судьи! — вскочил подсудимый.
При рассказе городового он сидел все время закрыв лицо руками.
Теперь его дергало.
— Господа судьи! Подавлен уликами. Каюсь: лгал, гнусно лгал, запирался. Дал полтинник! Но, гг. судьи, ведь меня тут свидетели каким-то святым выставляют. Пожалейте меня! Ведь у меня тут жена, дети. Мне на них смотреть конфузно. Вы меня переконфузили! Да, может, я на девицу самые гнусные виды имел! Может, я на убожество ее польстился! Может, я ей полтинник-то из скаредности дал! Почем вы меня знаете, что я за кока с соком?! Может, я ей такие при этом соблазнительные слова говорил, что пожарный не выдержит!
— Ну, уж врет, ваше превосходительство! — прямоушно сказал городовой бляха № 777, — ежели бы что, я бы суду доложил. Поступок, точно, был безобразный, — но словами при этом не выражались!
— Имеете еще чем дополнить судебное следствие? — спросил председатель.
Г. Пассовер с тонким лицом пожелал:
— Осмотреть полтинник!
--Пропит! — отвечала за суд из публики Забубенная.
— Ах-с, пропит-с! — сказал г. Пассовер, видимо, удовлетворенный и записал, как кассационный повод.
Подсудимый сидел, закрыв снова лицо руками, и только повторял:
— О, Господи! За что?
Речь прокурора была коротка, но выразительна.
— Как в своей величайшей скромности…. и чисто девической стыдливости… подсудимый, хотя и дожил до почтенных седин… отказывается… но уличается… Что сделал бы всякий на его месте?
Тут прокурор дошел до величайшего пафоса.
— Кто не соблазнился бы заманчивыми и лестными перспективами, которые сулила мещанка на бульваре? Кто, звеня в кармане презренным металлом, не эксплуатировал бы меньшего брата своего? Пропустил бы случай унизить его? Не купил бы тела его? Не загрязнил бы души?
В зале послышался даже мужской плач.
— Кто прозевал бы?
— Прозевал дурак! — раздалось в зале.
— Глас народа — глас неба!., но сей статский… «поешь!» — говорит… кровный полтинник… задаром! Задаром, гг. присяжные заседатели!! Вот что возмутительно… т.-е. я хотел сказать, похвально…
Прокурор еще не отделался от старых привычек: все ругать.
— …уверен… признаете факт… виновным…. с заранее обдуманным намерением… утверждаю, что сей полтинник нарочно и заработал, и в кармане носил, чтобы отдать именно Забубенной… заранее, быть может, ее высмотрел…. нарочно в гостях задержался… нарочно поздно пошел, чтобы встретить…
Закончил прокурор патетически:
— Расцеловать его за это надо!
И с прокурорской свирепостью добавил:
— На смерть зацеловать. Тут же!
Г. Маклаков был силен.
Он свел все на политическую почву.
Он уверял, что:
— Какой же может быть подсудимый добрый гражданин, когда он кадет?
На что прокурор, против всяких правил, буркнул:
— И среди кадетов есть отличные люди!
Председатель ему позвонил и послал воздушный поцелуй.
Г. Карабчевский, полный негодования, был потрясающ.
Он громил падение нравов.
— Мы дали полтинник? Сознаемся. Ни за что? Сознаемся! Но что же сказать о стране, сколь же низко пали в ней нравы, если полтинник в червонец превращают? Если то, что человек дал ближнему полтинник безо всякой пакости, — добрым делом, подвигом провозглашают. Не оправдывать надо, а закатать: зачем дал так мало?
Пассовер только пальцем на судей погрозился:
— Я с вами, мои миленькие, в Сенате поговорю!
Подсудимый воспользовался последним словом среди сжимавших его горло рыданий:
— Хоть признайте, что я действовал в запальчивости и раздражении. Я еще не так стар. Без полного разумения! Где же мне добрые дела с заранее обдуманным намерением совершать? Помилосердствуйте.
Присяжные были немилосердны.
И факт признали, и виновным:
— С заранее обдуманным намерением, хотя и без корыстных намерений!
Даже снисхождения не дали.
Суд постановил:
— Заключить подсудимого в объятия, всем судом проводить до дома с белыми флагами, выпустив по дороге двенадцать белых голубей на счет казны, и поздравлять его с добрым делом каждое воскресенье в течение двух лет открытками.
— Чтобы и в почтамте и почтальоны все читали! — добавил председатель.
Подсудимый не вынес.
Вскочил:
— Целовать себя не позволю. Я в Сенате защиту найду! Я в Сенат на вас подам!
Но председатель только рукой махнул.
— Да вам сенатор Варварин рта раскрыть не даст. И в Сенате вас расцелуют. Не скромничайте!
И приказал судебным рассыльным:
— Гг. судебные рассыльные! Держите подсудимого за обе руки.
И первый пошел его целовать.
За ним присяжные.
Публика плакала от умиления.
Пораженные в самое сердце, закоренелые злодеи становились на колени, каялись, — и тут же, у всех на глазах, исправлялись.
VII.
[править]Так мечтал румяный «святой», сидя на лавочке и держа ноги на весу, чтобы какой-нибудь мошкары не задавить.
А через три дня исправник спрашивал мужика Никашку:
— Начинял, говоришь?
--Зачем самому? Куфарку начинять заставлял!
— Ага! И других подучал?
— Завсегда подучает: начиняй с осторожностью, — масла коровьего, обери Бог, не положи. Тоже теленка обидишь.
— Довольно!
— И морковью начиняли. И гречневой крупой начиняли. Репу — и ту чинили.
— Довольно! Молчи! Допрос кончен. Следующий.
Вошел Антипка, по прозвищу Безпятый.
— Республике, слышал, как учил?
— Точно, что это слово, надоть быть, слыхали. С Степаном Анисимовичем, стало быть. Про телят. И говорили: «решпублику» надо делать. Для телят, стало быть. Чтобы не дохли!
— Не путай! Не оправдывай!
И исправник «качал»:
— Есть слухи, что начиняют почти ежедневно. Но что? По теперешнему поветрию, — можно полагать: бомбы.
VIII.
[править]Скорбященский избрал для сего день тезоименитства.
Дал подписать не терпящие отлагательства бумаги хмурому губернатору.
И напоследок подал одну особо, из кармана.
— Вот тут еще, ваше превосходительство, распоряженьице! — равнодушно — хитрец! — сказал он, — о высылке из пределов губернии «того»… как его… «святого».
— За что?! — изумился даже губернатор.
— За поступки. Тут написано. Проповедь республики и какая-то «начинка» чего-то. Последнее непонятно. Но, в связи с проповедью республики, можно предполагать и бомбы.
Решительный дрожащей даже рукой подписал свою фамилию.
И встав, молча, прижал к груди Скорбященского, придавив ему нос орденом на шее.
И уронил две слезы ему на затылок.
Больше ничего не сказал.
Только подал бумагу:
— Исполнить немедленно. Я своей губернии пакостить не позволю!
И вышел к гостям веселый и радостный, каким его не видели уже три года.
Источник текста: На смех. Юморист. рассказы / В. М. Дорошевич. — Санкт-Петербург: М. Г. Корнфельд, 1912. — (Юмористическая библиотека «Сатирикона»). С. 133—148.