Сидение раскольников в Соловках (Мордовцев)/XVI

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Сидение раскольников в Соловках — XVI. Последняя ночь «Соловецкого сидения»
автор Даниил Лукич Мордовцев
Опубл.: Соловецкое сидение. Историческая повесть из времен начала раскола на Руси. M., 1880.. Источник: Мордовцев Д.Л. Сочинения. В 2-х т. Т. 2. —М.:Худож. лит., 1991, Lib.ru


XVI. Последняя ночь «Соловецкого сидения»

— Мама! Ты слышишь!

— Что, дитятко?

— Слушай, а? Кто-то плачет.

— Что ты, глупая, кому теперь плакать?

— Ох, мама! Мне страшно: я слышу, как кто-то плачет.

— Да это ветер в трубе, ноли не слышишь?.. А ты перекрестись, прочти молитву Исусову и спи.

Оленушка крестится, придерживая левой рукой рубашку, шепчет молитву и снова опускает свою растрепанную, с спутавшеюся косою голову на белую подушку. Тихо в келье. На дворе слышна вьюга. Сон так и клонит, тяжелит веки и туманит… Неупокоиха ровно посапывает…

— Мама! А мама!

— Ох, Господи Исусе! Ты что опять?

— Мне не спится… У меня, мама, мысли…

— Какие у тебя, у глупой, мысли! Ноне не каталась на салазках, пурга, ну и не спится.

— Завтра покатаюсь, с Иринеюшкой… А мои салазки лучше его…

— Не в пример лучше… Ну, спи, дитятко.

— А в Архангельском, мама, что теперь?

— Что, глупая! Спят.

— Батя спит?

— Нет, на салазках катается.

Оленушка смеется… Опять тихо, только вьюга завывает в трубе и под окном… Лампадка как будто вздрагивает… По стене словно тени какие ползут… слышен ровный сап… Где-то сверчок засверестит и смолкнет… Жутко Оленушке, нейдет сон, все что-то слышится в порываньях ветра за окном…

— Мама! Кто это стучит?

— Асинька? Ты все не спишь?

— А ты слушай, мама.

— Что мне слушать-ту? Тебя, дуру?

— Нету, мама, там стучит, слышишь?

— Это вьюга, ветер.

— А во что она стучит?

— А во что придется: в ставни, в било, у трапезы что висит.

— А как это, мама, мертвецы по ночам ходят?

— Что ты! Что ты, непутевая! С нами крестная сила, на нас кресты.

— А как же дедушка Спиря говорил, что к ему душенька ево Оленушки приходит?

— Что ты пустое мелешь, глупая? Какой Оленушки?

— А у него дочка была Оленушка.

— А! Ну, он святой человек, он видения в сониях видит.

— И я во сне все вижу, и Архангельской вижу часто, и батю, и как мы по грибы ходили.

— Ну, то-то же.

— А мне Исачко сказывал, что он сам лешего видел.

— А ты уж и с Исачком, глупая, подружилась!

— А как же, мама! В ту пору, как стрельцы шли на монастырь воропом, перед святками, и убили его турмана беленького «в штанцах», так мы с ним хоронили турмана, я плакала, плакала! И он, Исачко, плакал же…

— Было о чем дураку!

— Он, мама, не дурак, он добрый… И он сказывал, что часто видит во сне покойного турмана.

— Фу! С тобой точно одуреешь… Да спи ж ты, говорят тебе, сорока!

И Неупокоиха повернулась носом к стене и ухо заложила стеганым, полосатым, словно шашечная доска, одеялом. Скоро опять раздался ее сап, а Оленушка, полежав с закрытыми глазами, снова открыла их и стала смотреть на мигающие полосы на потолке: полосы шли от образов, от лампадки. Она задумалась об Архангельске: хотела вспомнить лицо Бори и не могла… Вот-вот, кажется вспомнила, и, собственно, не его вспомнила, а то, как они грибы в лесу собирали, как нагнулись над одним грибом, как Боря взял ее руку, все это хорошо помнится: и как потом они потянулись друг к другу, как губы их слились и как коленями раздавили гриб, когда вырывалась, все это вспомнила она… но лица Бори никак не могла вспомнить… Это не его лицо, нет, это Иринеюшка… А вот и «архимандрит» Никанор на качелях качается, чудно что-то… И дедушка Спиря на салазках тут же… И Исачко за рога лешего ведет, леший его турмана поймал… Слышно, как стрельцы поют на берегу:


Разогнал ее малых детушек,
Малых детушек, кукунятушек,
Что по ельничку, по березничку…


— Ох, Господи! Что это такое?

Оленушка, задремавшая было, снова проснулась. Послышался стук, и словно бы какие-то камни повалились… Опять тихо, только ветер пошумливает. Лампадка гаснет… Скоро, должно быть, утро… Опять стучит… Это, верно, какой-нибудь трудник встал рано и дрова колет за поварней… А вот уже месяц прошел, как стрельцы, перед святками, на вороп ходили, да их кипятком отгромили от стен… Тогда и чернец Феклис пропал, как в воду канул. Спиря сказывал, что Феклиска к стрельцам перебежал… Какие глаза нехорошие… стыдные какие-то у этого Феклиса… У Исачки лучше, хоть и косые… А у Иринеюшки?.. На Дон хочет уйти… Зачем на Дон! Не надо!

Оленушка прислушивается… В монастыре что-то случилось: слышны голоса, стук, звяканье железом…

Оленушка вскочила: это уже не вьюга… Голоса явственно слышны… это голос Исачки… Еще голоса… Гул…

— Мама! Мамонька! Вставай!

— Ты что! Ты сдурела?

— Ох, нет! Слышишь?

На дворе уже ясно слышались крики сотен голосов…

— Батюшки! Владычица! Не пожар ли?

И мать, и дочь стали торопливо одеваться.

— Ах, Господи! Что ж это такое? Не стрельцы ли?

В окно застучал кто-то.

— Батюшки! Кто там?

Стук повторился, только не в окно, а в дверь.

— Вставайте! Пожар! Кельи горят!

— Владычица! Скорей, Олена! Ох, матушки!

Оленушка бросилась к дверям, едва успев накинуть на себя шубку… Двери распахнулись… В этот самый момент что-то темное накрыло ее, и сильные руки схватили поперек стана…

— Мама! Ой! О-о!

Что-то мягкое зажало ей рот, и голос ее замер в груди… В ужасе Оленушка чувствовала, что ее куда-то несут… Сзади слышались отчаянные крики, стук оружия, пальба…

Оленушка все поняла: монастырь взят… Но куда ее несут? Где мама? Где Иринеюшка?..

— Ребятушки! Голубчики! Отстоим! — слышался отчаянный голос Исачки.

— Владыко многомилостиве! Помози! — стонал где-то несчастный Никанор.

— Сдавайтесь, старцы! Вам ничего не будет.

— Поздно, святые отцы, монастырь наш.

— Никого не бить! Слышишь, ребята, отцов не трогать! — командует Кирша.

— Оленушка! Оленушка! Дитятко! О-о-о! — Это отчаянный голос матери.

— Что, тетка, орешь?

— Как в монастырь, братцы, баба попала?

— Да у них, поди, и девье мясо тут есть, вот разлюли-малина с клюквой!

— Оленушка! Девынька! О-о-о!

— Вяжи ратных!

Стрельцы наполнили уже весь монастырь. И в пролом, сделанный ночью в стене по указанию чернеца Феклиса, и в ворота, от которых были отбиты замки, стрельцы валили волною, и пока монастырские ратные, услыхав тревогу, успели выбраться из своих келий и спросонья оглядеться, монастырские часовые были перевязаны, и около заряженных пушек стояли уже стрельцы. Сотники Исачко и Самко и архимандрит Никанор бросились было к своим «галаночкам», но Никанора там схватили и тотчас же увели под караул. Исачко и Самко отчаянно защищались и сбросили нескольких стрельцов со стены.

— Братцы, не сдавайтесь! — кричал со стены Исачко, барахтаясь и отбиваясь.

— Умирай, ребятушки, а в поганые руки не давайся! — хрипел Самко, которого стрельцы душили за горло.

Но стрельцы, видимо, задавливали массою ничтожную горсть защитников монастыря. Стоны и проклятья, плач и хохот, треск ломаемых древков и лязг оружия и прочего железа сливались в общем хаосе. И среди этого хаоса иногда пронизывал утренний воздух отчаянный хриплый женский вопль: «Оленушка! Оленушка!..»

— Ищите, братцы, «Оленушку», должно, девка… — слышались и стрелецкие голоса.

В это время, на порядочном расстоянии от Неупокоихи, которая безумно металась во все стороны, ища свою пропавшую дочь, послышались вдруг новые крики и хохот:

— А вот и Оленушка! Держи ее!

— Ай-ай, братцы, девочка монашком переодета.

— Впрямь девочка, ай-ай!

— Держи! Держи!

Неупокоиха метнулась туда, на эти голоса.

— Пустите меня! Я не девочка! Ой!

— Врешь, девочка, да кака хорошенька!..

Это был Иринеюшка, которого приняли за девочку.

— Чернечек молоденький, а не девочка, тьфу, дуй-те!

— Ишь ты чево захотел, жеребец!

— Знамо, на голодны зубы…

Вон за монастырской стеной, по направлению к стрелецкому стану, кто-то спешит с ношею в руках. При свете занимающегося утра можно рассмотреть, что это несут человеческое тело: видны болтающиеся ноги и перевесившаяся через левое плечо несущего русая голова с длинными, спадающими ниже пояса несущего, такими же светло-русыми косами…

Из монастыря доносится нестройный гул и крик множества голосов. Вскоре из монастырских ворот выбегает кто-то, осматривается во все стороны и, увидав удаляющегося от монастыря к берегу человека с ношей, стремительно бросается вслед за ним. Вот он уже почти настигает его.

— Стой! Остановись! — кричит он убегающему.

Этот последний вздрагивает, но не останавливается, а, напротив, прибавляет шагу.

— Стой, окаянная душа! От меня не уйдешь.

Убегающий узнает голос преследующего и усиливает бег. Последний уже настигает совсем.

— Стой! Не то ножом пырну, окаянный!

У преследующего в руке нож. Он поднимает руку, сталь блеснула, как льдина…

— Господи Боже, благослови на злодея! Н-на!

— Ой! Зарезал!

Ноша падает в снег, как сноп. Косы разметались по белому снегу, как льняные пасмы. Это Оленушка.

Раненый, подняв руки, быстро оборачивается. Это чернец Феклис. Он бросается на преследующего.

— А! Дьявол! Вот я тебя!

— Меня! Нет, тебя, н-на же! Издыхай!

Феклис пластом повалился на снег и захрипел.

— Это тебе за монастырь и за все! Помилуй его, Господи!

И юродивый, это был он, бросился на колени перед разметавшейся на снегу Оленушкой.

— Дитятко! Очнись, Господь с тобой!

Девушка не шевелилась. Юродивый бережно приподнял ее, взял на руки, как маленького ребенка, и стал осторожно тереть виски ее снегом. Оленушка открыла глаза.

— Что, девынька, испужалась? — ласково говорил юродивый и с нежностью смотрел в испуганные глаза девушки. — Испужалась, дитятко, сомлела?

— Это ты, дедушка? — слабо спросила Оленушка.

— Я, дитятко.

— А мама где? Мамушка! — испуганно вскрикнула она.

— Ничего, ничего, девынька, матушка там…

— Не сгорела?

— Ох, что ты! Помилуй Бог! Она тебя ждет.

— Где?

— Там, в монастыре.

Оленушка встала на ноги. Юродивый запахнул ее шубку.

— Студено, закройся.

Из монастыря доносился неясный гул и крики. Оленушка со страхом поглядела туда.

— Что там?

— Ничего, не бойся, дитятко.

Как ни умел владеть собой юродивый, но Оленушка видела, что он дрожит.

— Там стрельцы, дедушка? — робко спросила она.

— Ничего, ничего, не пужайся…

— А Иринеюшка?

— Тамотка же.

Оленушка что-то вспомнила и задрожала всем телом.

— А где он?.. Это он унес меня…

— Пойдем, пойдем, — торопил ее юродивый.

Она оглянулась и увидела на белом, кровью окрашенном снегу широко раскинувшее руки мертвое тело. В груди его торчал нож… Мертвые, широко раскрытые глаза убитого глядели на небо, как бы спрашивая: что же там, когда здесь все кончено?