— Я бы убила этого подлеца слугу и взяла бы его лекарство, — мужественно сказала Марья Михайловна.
— А вы, Капелюхинъ? — спросилъ Гриневъ — Вѣдь примѣръ-то сооруженъ для васъ.
— Что бы сдѣлалъ я? Ну, я бы пообѣщалъ слугѣ все свое состояніе, пошелъ бы самъ къ нему слугой, стоялъ бы передъ нимъ на колѣняхъ…
— Примѣръ предполагаетъ полную непреклонность слуги…
— Ну, тогда бы я… Да ужъ не знаю, что… Тогда бы я все предоставилъ волѣ Божьей. Значитъ, ужъ дѣткамъ моимъ такъ суждено, чтобы умереть…
— Но вѣдь, если бы вы убили слугу и отняли у него лекарство — дѣти ваши выздоровѣли бы!.. При чемъ же тутъ «суждено»?
— Ну, я бы убѣжалъ въ пустыню подальше и повѣсился бы тамъ на первомъ деревѣ…
— А дѣтей бросили бы больными, безпомощными, умирающими?
— Чего вы, собственно, отъ меня хотите? — нахмурившись огрызнулся Капелюхинъ…
— Я просто хочу доказать вамъ, что доброта и добро — вещи совершенно разныя. Все то, что вы предполагали сдѣлать въ моемъ примѣрѣ съ вашими дѣтьми — это типичная доброта!
— Что же въ такомъ случаѣ добро?
— А вотъ… Человѣкъ, понимающій, что такОпечатка, правильно: оеео добро — разсуждалъ бы такъ: на одной чашкѣ вѣсовъ лежатъ двѣ жизни, на другой одна. Значитъ — колебаній никакихъ. И при этомъ — одна жизнь, жизнь скверная, злая, эгоистическая, слѣдовательно, для Божьяго міра отрицательная. Она не нужна. Цѣной ея нужно спасти двѣ жизни, которыя лучше, моложе, и, слѣдовательно, имѣютъ большее право на существованіе…
— И вы бы… — съ легкимъ трепетомъ недоговорилъ Капелюхинъ.
— Я бы убила этого подлеца слугу и взяла бы его лекарство, — мужественно сказала Марья Михайловна.
— А вы, Капелюхин? — спросил Гринев. — Ведь пример-то сооружён для вас.
— Что бы сделал я? Ну, я бы пообещал слуге всё своё состояние, пошёл бы сам к нему слугой, стоял бы перед ним на коленях…
— Пример предполагает полную непреклонность слуги…
— Ну, тогда бы я… Да уж не знаю, что… Тогда бы я всё предоставил воле Божьей. Значит, уж деткам моим так суждено, чтобы умереть…
— Но ведь если бы вы убили слугу и отняли у него лекарство — дети ваши выздоровели бы!.. При чём же тут «суждено»?
— Ну, я бы убежал в пустыню подальше и повесился бы там на первом дереве…
— А детей бросили бы больными, беспомощными, умирающими?
— Чего вы, собственно, от меня хотите? — нахмурившись, огрызнулся Капелюхин…
— Я просто хочу доказать вам, что доброта и добро — вещи совершенно разные. Всё то, что вы предполагали сделать в моем примере с вашими детьми — это типичная доброта!
— Что же в таком случае добро?
— А вот… Человек, понимающий, что такое добро — рассуждал бы так: на одной чашке весов лежат две жизни, на другой одна. Значит — колебаний никаких. И при этом — одна жизнь, жизнь скверная, злая, эгоистическая, следовательно, для Божьего мира отрицательная. Она не нужна. Ценой её нужно спасти две жизни, которые лучше, моложе, и, следовательно, имеют большее право на существование…
— И вы бы… — с легким трепетом не договорил Капелюхин.
