Страница:Бальмонт. Морское свечение. 1910.pdf/86

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Эта страница была вычитана


пахомъ. Ночью была гроза и буря на Морѣ. И это ночной Океанъ, разметавъ свои водныя громады, набросалъ на прибрежный песокъ скомканныя кучи морскихъ водорослей. Точно великая битва прошла. Вотъ онѣ лежатъ, бывшія тамъ въ водѣ такими красивыми, похожія тамъ въ водѣ на исполинскія орхидеи, а теперь хрящевидные, ноздреватые, противные стебли, сломанные, спутанные, мертвые. И духъ отъ нихъ—капустный, затхлый. Вырвала ихъ возмущенная волна изъ собственнаго ихъ царства, и вотъ, вмѣсто красоты—безобразіе, вмѣсто пловучей зыбкой жизни—лежачее разложеніе. Тутъ—лишь новаго ждать прилива, или твердаго касанія рукъ человѣческихъ, чтобы воздухъ снова сталъ свѣжительнымъ, и песчаное прибрежье—свободнымъ отъ наносовъ.

Вотъ этотъ малый стебель—онъ совсѣмъ какъ зеленая орхидея. И онъ тоже мертвый? И онъ тоже гніетъ и будетъ гнить съ гнилыми? Мнѣ вдругъ сдѣлалось такъ жаль, такъ жаль этого стебля. И такъ далеко, далеко унеслась моя мысль. Въ недавнее прошлое. Къ иному Океану—къ страшнымъ морямъ суши, что зовется Маньчжурія, и усѣяна кучами, выбросками Ночного Океана. И тамъ, въ одной изъ безчисленныхъ этихъ кучъ,—онъ, мой товарищъ, Леонидъ***, съ которымъ я провелъ дѣтство и юность, и который лежитъ на чужбинѣ въ кровавой гнилости. Вырвали, взяли, умчали, сломали, лежи. Человѣкъ, въ которомъ былъ умъ и сердце, и который думалъ, что идетъ на великую войну, былъ втянутъ въ огромное позорное побоище. Безславное избіеніе.

И однако онъ былъ смѣлымъ. Безымянный, славное имя унесъ онъ въ могилу. Какъ сказано:—

Бравыми, бравыми были солдаты, которые жили въ бою и жизнь пронесли черезъ битву,
[Вознесены имена ихъ теперь],
Но самые, бравые шли и тѣснились впередъ, и пали безвѣстно, безъ имени.

Такъ говоритъ Американскій бардъ Уольтъ Уитманъ въ книгѣ своей «Побѣги Травы». Онъ былъ братомъ милосердія въ великую Американскую войну и близко видѣлъ ея ужасы. Смотря черезъ призму минувшихъ лѣтъ, онъ такъ говоритъ о старыхъ снахъ бранныхъ дней:


Въ Полночь я сплю и мнѣ снятся лица, тревожныя лица,
Взглядъ пораженнаго на смерть [неописуемый взглядъ!],
Лица умершихъ, что навзничь упали раскинувши руки,—
Я вижу ихъ, вижу ихъ, вижу.

Снятся мнѣ сцены Природы, іюля, и равнины, и горы,
Небеса за грозой такъ прекрасны, ночью Мѣсяцъ нездѣшній горитъ,
Къ намъ онъ смотритъ и нѣжно сіяетъ, а мы роемъ, копаемъ траншеи,—
Это вижу я, вижу я, вижу.

Миновали давно эти лица, и равнины, и эти траншеи,
Гдѣ я шелъ съ зачерствѣлымъ лицомъ, сквозь рѣзню, и отъ павшаго прочь.
Я спѣшилъ все впередъ въ это время, но теперь ихъ видѣнья мнѣ ночью
Снятся, вижу ихъ, вижу ихъ, вижу.

Огромная равнина, по которой шли тысячи. И не дошли ни до чего. Лишь до смерти и уродства. Ненуж-

Тот же текст в современной орфографии

пахом. Ночью была гроза и буря на Море. И это ночной Океан, разметав свои водные громады, набросал на прибрежный песок скомканные кучи морских водорослей. Точно великая битва прошла. Вот они лежат, бывшие там в воде такими красивыми, похожие там в воде на исполинские орхидеи, а теперь хрящевидные, ноздреватые, противные стебли, сломанные, спутанные, мертвые. И дух от них — капустный, затхлый. Вырвала их возмущенная волна из собственного их царства, и вот, вместо красоты — безобразие, вместо плавучей зыбкой жизни — лежачее разложение. Тут — лишь нового ждать прилива, или твердого касания рук человеческих, чтобы воздух снова стал свежительным, и песчаное прибрежье — свободным от наносов.

Вот этот малый стебель — он совсем как зеленая орхидея. И он тоже мертвый? И он тоже гниет и будет гнить с гнилыми? Мне вдруг сделалось так жаль, так жаль этого стебля. И так далеко, далеко унеслась моя мысль. В недавнее прошлое. К иному Океану — к страшным морям суши, что зовется Маньчжурия, и усеяна кучами, выбросками Ночного Океана. И там, в одной из бесчисленных этих куч, — он, мой товарищ, Леонид***, с которым я провел детство и юность, и который лежит на чужбине в кровавой гнилости. Вырвали, взяли, умчали, сломали, лежи. Человек, в котором был ум и сердце, и который думал, что идет на великую войну, был втянут в огромное позорное побоище. Бесславное избиение.

И однако он был смелым. Безымянный, славное имя унес он в могилу. Как сказано: —

Бравыми, бравыми были солдаты, которые жили в бою и жизнь пронесли через битву,
[Вознесены имена их теперь],
Но самые, бравые шли и теснились вперед, и пали безвестно, без имени.

Так говорит Американский бард Уольт Уитман в книге своей «Побеги Травы». Он был братом милосердия в великую Американскую войну и близко видел её ужасы. Смотря через призму минувших лет, он так говорит о старых снах бранных дней:


В Полночь я сплю и мне снятся лица, тревожные лица,
Взгляд пораженного на смерть [неописуемый взгляд!],
Лица умерших, что навзничь упали раскинувши руки, —
Я вижу их, вижу их, вижу.

Снятся мне сцены Природы, июля, и равнины, и горы,
Небеса за грозой так прекрасны, ночью Месяц нездешний горит,
К нам он смотрит и нежно сияет, а мы роем, копаем траншеи, —
Это вижу я, вижу я, вижу.

Миновали давно эти лица, и равнины, и эти траншеи,
Где я шел с зачерствелым лицом, сквозь резню, и от павшего прочь.
Я спешил всё вперед в это время, но теперь их виденья мне ночью
Снятся, вижу их, вижу их, вижу.

Огромная равнина, по которой шли тысячи. И не дошли ни до чего. Лишь до смерти и уродства. Ненуж-