Страница:Бальмонт. Морское свечение. 1910.pdf/87

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Эта страница была вычитана


ной смерти, напраснаго уродства. Зачѣмъ? Почему? Кто виноватъ? Зачѣмъ убили тысячи этихъ людей, и моего друга среди нихъ? Почему убійцы не испытываютъ раскаянія?

Въ картинѣ, которая снится черезъ годы и годы Американскому поэту, есть смыслъ, жестокій, трагическій, но смыслъ. Этими жертвами куплена свобода великаго народа, вольность цѣлой расы.

А здѣсь?
Бойня—и убійцы не раскаяваются.

Уитманъ видитъ еще иную картину. Строка лунно поютъ:


Взгляни, прекрасный Мѣсяцъ, и облей
Своимъ лучомъ картину предъ тобой,
Потокъ ночного нѣжнаго сіянья
Низлей, какъ ореолъ вкругъ главъ святыхъ,
Вкругъ этихъ лицъ ужасныхъ, вздутыхъ, красныхъ,
На мертвецовъ, лежащихъ на спинѣ,
Съ раскинутыми бѣшенно руками,
Низлей свой свѣтъ, священный, безпредѣльный.

Уитманъ былъ сторонникъ этой освободительной войны. Онъ зналъ, что это великая освободительная война. Не бойня, придуманная нѣсколькими лицами въ корыстныхъ интересахъ. И когда война свершилась, и врагъ, долженствовавшій быть побѣжденнымъ, былъ побѣжденъ, ему, побѣдившему, легко было произнести слово примиренія, для котораго онъ нашелъ глубокій тонъ взволнованной и просвѣтленной души. Была умѣстна вражда,—было красиво примиренье. Между двумя человѣками встало недоразумѣніе, оно развѣялось, и снова человѣкъ видитъ человѣка.


Слово надо всѣмъ прекрасное какъ Небо.
Прекрасно, что война со всей своей рѣзнею
Во времени совсѣмъ, совсѣмъ сотрется,
Что руки двухъ сестеръ,
Смерти и Ночи,
Безпрестанно смываютъ, смываютъ—омываютъ запятнанный міръ,
Умеръ мой врагъ, человѣкъ, такой же, какъ я, божественный, умеръ,
Я гляжу на него, какъ лежитъ онъ тихо, съ бѣлымъ лицомъ, въ гробу,
Я къ нему подхожу, наклоняюсь, касаюсь слегка
Своими губами до бѣлаго лика
Въ гробу.

Отчего-же я лишенъ этой великой радости примиренья? И кто мой врагъ? Тотъ, который былъ моимъ врагомъ во время войны, не возбуждаетъ во мнѣ ни дружбы, ни вражды. Онъ былъ чужой, и остался чужой. Я никогда не хотѣлъ съ нимъ биться. Къ битвѣ меня принудили, и вотъ, когда она окончилась, я вижу, что несмотря на всѣ свои ужасы, эта битва была миражемъ, она была и не была, она была чѣмъ-то внѣшнимъ, и, изуродовавъ мое тѣло, не коснулась моей души, не приблизила меня къ тому, съ кѣмъ я бился, и не отодвинула меня отъ него. Кошмаръ. Врагъ мой не есть мой врагъ. Врагъ мой есть тотъ, кто толкалъ меня на врага, что не былъ врагомъ. И онъ остался моимъ врагомъ. И онъ ужасенъ тѣмъ, что онъ мой домашній врагъ. Онъ схватилъ меня, какъ вещь, оторвалъ меня ото всего, что мнѣ дорого, изуродовалъ меня, лишилъ меня счастливыхъ дней, дорогихъ людей у меня укралъ. И вотъ онъ теперь со мной рядомъ въ нашемъ общемъ домѣ. И у него веселое лицо. И онъ ни въ чемъ не раскаявается.

Тот же текст в современной орфографии

ной смерти, напрасного уродства. Зачем? Почему? Кто виноват? Зачем убили тысячи этих людей, и моего друга среди них? Почему убийцы не испытывают раскаяния?

В картине, которая снится через годы и годы Американскому поэту, есть смысл, жестокий, трагический, но смысл. Этими жертвами куплена свобода великого народа, вольность целой расы.

А здесь?
Бойня — и убийцы не раскаяваются.

Уитман видит еще иную картину. Строка лунно поют:


Взгляни, прекрасный Месяц, и облей
Своим лучом картину пред тобой,
Поток ночного нежного сиянья
Низлей, как ореол вкруг глав святых,
Вкруг этих лиц ужасных, вздутых, красных,
На мертвецов, лежащих на спине,
С раскинутыми бешенно руками,
Низлей свой свет, священный, беспредельный.

Уитман был сторонник этой освободительной войны. Он знал, что это великая освободительная война. Не бойня, придуманная несколькими лицами в корыстных интересах. И когда война свершилась, и враг, долженствовавший быть побежденным, был побежден, ему, победившему, легко было произнести слово примирения, для которого он нашел глубокий тон взволнованной и просветленной души. Была уместна вражда, — было красиво примиренье. Между двумя человеками встало недоразумение, оно развеялось, и снова человек видит человека.


Слово надо всем прекрасное как Небо.
Прекрасно, что война со всей своей резнею
Во времени совсем, совсем сотрется,
Что руки двух сестер,
Смерти и Ночи,
Беспрестанно смывают, смывают — омывают запятнанный мир,
Умер мой враг, человек, такой же, как я, божественный, умер,
Я гляжу на него, как лежит он тихо, с белым лицом, в гробу,
Я к нему подхожу, наклоняюсь, касаюсь слегка
Своими губами до белого лика
В гробу.

Отчего же я лишен этой великой радости примиренья? И кто мой враг? Тот, который был моим врагом во время войны, не возбуждает во мне ни дружбы, ни вражды. Он был чужой, и остался чужой. Я никогда не хотел с ним биться. К битве меня принудили, и вот, когда она окончилась, я вижу, что несмотря на все свои ужасы, эта битва была миражем, она была и не была, она была чем-то внешним, и, изуродовав мое тело, не коснулась моей души, не приблизила меня к тому, с кем я бился, и не отодвинула меня от него. Кошмар. Враг мой не есть мой враг. Враг мой есть тот, кто толкал меня на врага, что не был врагом. И он остался моим врагом. И он ужасен тем, что он мой домашний враг. Он схватил меня, как вещь, оторвал меня ото всего, что мне дорого, изуродовал меня, лишил меня счастливых дней, дорогих людей у меня украл. И вот он теперь со мной рядом в нашем общем доме. И у него веселое лицо. И он ни в чём не раскаявается.