Страница:L. N. Tolstoy. All in 90 volumes. Volume 24.pdf/266

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Эта страница не была вычитана

сравнивается с долгом, сделанным нами, который заимодавец может, если пожелает, простить нам. Это сравнение весьма обыкновенно в раввинских поучениях, и оно сохранилось во всей своей чистоте и простоте в немецком языке. На самом деле, смиренное сознание своего долга (греха) должно делать грешника более расположенным поступать с другим так, как он желал бы, чтобы поступали с ним, и во всяком случае он не может предстать пред Богом, прося прощения великого долга, если сам предварительно не простит малого долга своему брату. Именно это и выражает текст, исправленный критикою, так же как и текст Луки, не вполне совпадающий с изучаемым нами. Общепринятое французское чтение, видимо, обязано своим существованием некоторому ослаблению нравственного чувства, ибо в нем выражается скорее обещание, чем совершение дела, и в нем, кроме того, заключается еще то неудобство, что им вводится мысль о соразмерности возмездия, которая была бы в одно и то же время и невыгодна для нас и противна действительности.

Также в шестое прошение обычай ввел некоторые произвольные исправления. Говорят с церковной кафедры: «Нe допусти нас до искушения», чувствуя неловкость приписать искушение самому Богу. Но здесь мы имеем дело лишь с кажущейся трудностью. Одно и то же греческое слово означает как испытания, которым Бог подвергает людей с целью их воспитания и оздоровления, так и те положения, зависящие от наших дурных стремлений, когда мы по слабости впадаем в грехи, и потому представляются равно истинными, как утверждение Иакова, согласное с высоким разумом божественной природы, так и это прошение Иисуса, основанное на знании природы человека. Христианин, не доверяя себе, может просить как милости у Бога, чтобы уберег его от испытания, совершенно так, как Иисус просил о том же в Гефсимании; но, как и для него, сама эта молитва должна явиться средством укрепления воли, источником силы и мужества и с тем вместе залогом победы, как это прекрасно выражено Павлом в 1 посл. к Кор. X, 13. Последняя фраза, которую напрасно принимают за седьмое прошение и которую Лука опускает, нимало не уродуя текста, в сущности, есть не что иное, как дополнение к уже сказанному. В самом деле, если поставить, как это сделано нами, слово «лукавого» в мужеском роде, то в этой фразе мы будем иметь указание на то, что испытание, посланное Богом, может сделаться истинным искушением, случаем падения из-за нашей слабости, которой пользуется дух зла. Если же принять слово «лукавого» в среднем роде, то в конце концов получится тот же смысл с той разницей, что не будет олицетворения злой воли. Ни в том, ни в другом случае мы не получим ничего похожего на просьбу о сохранении нас от зла.

Мы вовсе опустили славословие, которое прибавляла в своей литургии к молитве господней греческая церковь и которое вследствие этого в конце концов проникло в евангельские списки. Латинская церковь не знала его; оно отсутствует также в Вульгате и во всех католических библиях; началом его, видимо, надо считать IV век. Точное установление смысла таких выражений не имеет большого значения; они служат для прославления Бога и заимствуются обыкновенно из библейского языка; собственно, в этом выражении можно видеть как бы утверждение самой молитвы. Бог хочет

264