Викитека:Анонсы/Cентябрь 2007

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
< Викитека:Анонсы
Перейти к навигации Перейти к поиску

1 сентября[править]


  • Я не знал её ни ребенком, ни девушкой, ни женщиной. Но мне до сих пор кажется, что я должен её встретить<…> Всё это длилось минут двадцать. Я любил её целых двадцать минут.

...см. продолжение рассказа «Сентиментальное воспоминание»


  • — Вы назначены быть на митинге завтра около цирка Модерн.
    — В качестве чего?
    — Что значит в качестве чего? В качестве публики.
    — Слушаю-с. А когда аплодировать?
    — Там впереди будет такой чернявенький, в прыщах, — как захлопает, так вы все за ним. Только всего и дела.

...см. продолжение рассказа «История — одна из тысячи»


  • Многие думают, будто пойти только в лес, где много медведей, и так они вот и набросятся, и съедят тебя, и останутся от козлика ножки да рожки. Такая это неправда!

...см. продолжение рассказа «Медведь»

2 сентября[править]


  • ...нельзя было растолкать благодушно-дремотную аудиторию, разворошить до конца её сонное безразличие. Надо было ударить её обухом по голове. Бурлюк так и поступил. Засучив рукава, он принялся низвергать кумиры. Рафаэль и Веласкес были объявлены мещанами духа, рабски копирующими природу, их произведения — фотографией.

...см. продолжение воспоминаний «Полутораглазый стрелец»


  • — Послушай! Когда ты перестанешь ввязываться в чужие разговоры?!
    Володька вздёрнул кверху и без того вздёрнутый, усыпанный крупными веснушками нос и мечтательно отвечал:
    — Каркнул ворон — «Никогда!»
    — Ого! — рассмеялся я. — Мы даже Эдгара По знаем… А ну дальше.

...см. продолжение рассказа «Володька»


  • Пускай не будут знать, что некогда певец,
    Враждою, завистью на жертву обреченный,
    Погиб на утре лет...

...см. продолжение стихотворения «К Дельвигу»

3 сентября[править]


  • — Должен вам сказать, что вы все — смертельно мне надоели.
    — Меценат! Полечите печень.
    — Совет неглупый. Только знаешь, Мотылёк, какое лучшее лекарство от печени?
    — Догадываюсь: всех нас разогнать.
    — Вот видишь, почему я так глупо привязан к вам: вы понимаете меня с полуслова. Другим бы нужно было разжёвывать, а вы хватаете всё на лету.

— Ну, что ж... разгоните нас. А через два-три дня приползёте к нам, как угрюмый крокодил с перебитыми лапами, начнёте хныкать — и снова всё пойдёт по-старому.
— Ты, Мотылёк, циничен, но не глуп.
— О, на вашем общем фоне не трудно выделиться.
— Цинизмом?
— Умом.

...см. продолжение романа «Шутка Мецената»


  • Население Спарты делилось на три сословия: спартиатов, периэков и илотов. Спартиаты были местные аристократы, занимались гимнастикой, ходили голые и вообще задавали тон. Периэкам гимнастика была запрещена. Вместо того они платили подати. Хуже всех приходилось илотам, или, по выражению местных остряков, «недоэкам». Они обрабатывали поля, ходили воевать и часто восставали на своих господ. Последние, чтобы склонить их на свою сторону, придумали так называемую криптию, то есть, попросту, в известный час убивали всех встречных илотов. Это средство быстро заставило илотов одуматься и зажить в полном довольстве.

...см. продолжение рассказа «Греция»


  • Сквозь волнистые туманы
    Пробирается луна,
    На печальные поляны
    Льёт печально свет она.

По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.

...см. продолжение стихотворения «Зимняя дорога»

4 сентября[править]


Старая записная книжка[править]

П. А. Вяземский

На Викитеке помещена «Старая записная книжка» князя Петра Андреевича Вяземского, ближайшего друга Пушкина. Эти разрозненные записки (241 запись) — уникальный пример мемуарного жанра — оказались бесценным источником информации о Ломоносове, Державине, Карамзине, Крылове, Пушкине, Батюшкове, Баратынском, Лермонтове, декабристах, царствующих особах и других многочисленных современниках выдающегося писателя и поэта. А вот и образчик: (запись №113):

«Однажды Пушкин между приятелями сильно руссо-фильствовал и громил Запад. Это смущало Александра Тургенева, космополита по обстоятельствам, а частью и по наклонности. Он горячо оспаривал мнения Пушкина; наконец не выдержал и сказал ему: «А знаешь ли что, голубчик, съезди ты хоть в Любек». Пушкин расхохотался, и хохот обезоружил его. Нужно при этом напомнить, что Пушкин не бывал никогда за границею, что в то время русские путешественники отправлялись обыкновенно с любскими пароходами и что Любек был первый иностранный город, ими посещаемый.»

...см. продолжение мемуаров «Старая записная книжка»


  • Князь*** должен был Толстому по векселю довольно значительную сумму. Срок платежа давно прошел, и дано было несколько отсрочек, но денег князь ему не выплачивал. Наконец Толстой, выбившись из терпения, написал ему: «Если вы к такому-то числу не выплатите долг свой весь сполна, то не пойду я искать правосудий в судебных местах, а отнесусь прямо к лицу вашего сиятельства».

...см. продолжение мемуаров «Старая записная книжка»


  • В какой-то элегии находятся следующие два стиха, с которыми поэт обращается к своей возлюбленной:
Все неприятности по службе
С тобой, мой друг, я забывал.
Пушкин, отыскавши эту элегию, говорил, что изо всей русской поэзии эти два стиха самые чисто-русские и самые глубоко и верно прочувствованные.

...см. продолжение мемуаров «Старая записная книжка»


  • В отрывках Пушкина Записки М. сказано: «При отъезде моем (из немецкого университета) дал я прощальный пир, на котором поклялся я быть вечно верен дружбе и человечеству и никогда не принимать должности цензора». Забавно, что эти последние слова вычеркнуты в рукописи красными чернилами цензора.

...см. продолжение мемуаров «Старая записная книжка»


  • Выражение квасной патриотизм шутя пущено было в ход и удержалось. В этом патриотизме нет большой беды. Но есть и сивушный патриотизм; этот пагубен: упаси Боже от него! Он помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведет к запою, а запой ведет к белой горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горячка политическая и литературная.

...см. продолжение мемуаров «Старая записная книжка»

8 сентября[править]


Файл:LeskowClockman.jpg
«Человек на часах»
  • Событие, рассказ о котором ниже сего предлагается вниманию читателей, трогательно и ужасно по своему значению для главного героического лица пьесы, а развязка дела так оригинальна, что подобное ей даже едва ли возможно где-нибудь, кроме России.

...см. продолжение рассказа «Человек на часах»


  • Мы многое ещё не сознаём,
    Питомцы ленинской победы,
    И песни новые
    По-старому поём,
    Как нас учили бабушки и деды.

    Друзья! Друзья!
    Какой раскол в стране,
    Какая грусть в кипении весёлом!
    Знать, оттого так хочется и мне,
    Задрав штаны,
    Бежать за комсомолом.

...см. продолжение стихотворения «Русь уходящая»


  • Надо было бы отречься от того проклятого мира, где возможна такая позорная действительность, не возбуждающая чувства негодования и возмущения; надо было бы отречься от культуры, которая может её молчаливо терпеть без протеста. И пожалеешь, как Герцен: «Невзначай сражённый пулей, я унёс бы с собой в могилу ещё два-три вeрования»… Если вдуматься в описанное ниже, то правда же можно сойти с ума. Одни спокойно взирают, другие спокойно совершают нечто чудовищное, позорнейшее для человечества, претендующего на культурное состояние. И спасает только всё ещё остающаяся вера в будущее…

...см. продолжение книги «Красный террор в России»

9 сентября[править]


Ад. Песнь I. Рис. Уильяма Блейка.
  • Земную жизнь пройдя до половины,
      Я очутился в сумрачном лесу,
      Утратив правый путь во тьме долины.

    Каков он был, о, как произнесу,
      Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
      Чей давний ужас в памяти несу!

...см. продолжение поэмы «Божественная комедия»


  • По густым зарослям реки Сенегал пробегал весёлый утренний ветер, заставляя шумно волноваться ещё не спалённую тропическим солнцем траву и пугливо вздрагивать пятнистых стройных жирафов, идущих на водопой. Жужжали большие золотистые жуки, разноцветные бабочки казались подброшенными в воздух цветами, и довольные мычали гиппопотамы, погружаясь в тёплую тину прибрежных болот. Утреннее ликование было в полном разгаре, когда ядовитая чёрная змея, сама не зная, зачем, так, в припадке минутной злобы, ужалила большого старого павиана, давно покинувшего свою стаю и скитавшегося в лесах одиноким свирепым бродягой.

...см. продолжение рассказа «Лесной дьявол»


  • — Ишь ты, — сказал сторож, рассматривая муху. — Ведь если её помазать столярным клеем, то ей, пожалуй, и конец придет. Вот ведь история! От простого клея!
    — Эй ты, леший! — окликнул сторожа молодой человек в жёлтых перчатках.
    Сторож сразу же понял, что это обращаются к нему, но продолжал смотреть на муху.
    — Не тебе что ли говорят? — крикнул опять молодой человек. — Скотина!
    Сторож раздавил муху пальцем и, не поворачивая головы к молодому человеку, сказал:
    — А ты чего, срамник, орёшь-то? Я и так слышу. Нечего орать-то!

...см. продолжение рассказа «Молодой человек, удививший сторожа»

10 сентября[править]


Иллюстрация Александра Бенуа
  • Ужасен он в окрестной мгле!
    Какая дума на челе!
    Какая сила в нём сокрыта!
    А в сём коне какой огонь!
    Куда ты скачешь, гордый конь,
    И где опустишь ты копыта?
    О мощный властелин судьбы!
    Не так ли ты над самой бездной
    На высоте, уздой железной
    Россию поднял на дыбы?

...см. продолжение поэмы Медный всадник


  • Ну, что, князь, Генуа и Лукка стали не больше, как поместьями фамилии Бонапарте. Нет, я вас предупреждаю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он Антихрист) — я вас больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не мой верный раб, как вы говорите<…> Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер.

...см. продолжение романа Война и мир


  • Там, где жили свиристели,
    Где качались тихо ели,
    Пролетели, улетели
    Стая легких времирей.
    Где шумели тихо ели,
    Где поюны крик пропели,
    Пролетели, улетели
    Стая легких времирей.

...см. продолжение стихотворения Там, где жили свиристели


11 сентября[править]


Скрипка Страдивариуса
  • Мэтр Паоло Белличини писал своё соло для скрипки. Его губы шевелились, напевая, нога нервно отбивала такт, и руки, длинные, тонкие и белые, как бы от проказы, рассеянно гнули гибкое дерево смычка. Многочисленные ученики мэтра боялись этих странных рук с пальцами, похожими на белых индийских змей. <…> И кабинет мэтра был похож скорее на обитель чернокнижника, чем простого музыканта. Наверху для лучшего распространения звуков были устроены каменные своды с хитро задуманными выгибами и арками. Громадные виолончели, лютни и железные пюпитры удивительной формы, как бредовые видения, как гротески Лоррэна, Калло, теснились в тёмных углах. А стены были исписаны сложными алгебраическими уравнениями, исчерчены ромбами, треугольниками и кругами. Старый мэтр, как математик, расчислял свои творения и называл музыку алгеброй души.

...см. продолжение рассказа «Скрипка Страдивариуса»


  • Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,
    Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,
    Многих людей города посетил и обычаи видел,
    Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь
    Жизни своей и возврате в отчизну сопутников...

...см. продолжение поэмы «Одиссея»


  • Наиболее остро это началось с Парижа.
    Первым был пойман Мифасов: пойман на месте преступления, в то время, когда, сидя в маленьком кафе на бульваре Мишель и увидя нас, пытался со сконфуженным видом спрятать в карман клочок бумаги.
    — Погодите! — строго сказал Крысаков. — Дайте-ка сюда. Ну, конечно, я так и подозревал.
    Это был обрывок русской газеты.
    — А наше слово? Наше слово — не читать русских газет, не вспоминать о России, не пить русской водки?..

...см. продолжение рассказа «Париж»

12 сентября[править]


  • О бабочка, о мусульманка,
    В разрезанном саване вся —
    Жизняночка и умиранка,
    Такая большая, сия!

...см. продолжение стихотворения «О бабочка, о мусульманка…»


  • Как человеческая голова, которую заботливая рука не стрижет, не бреет и не моет, — постепенно зарастает дремучим волосом и наполняется тучей насекомых, — так и бывшая Россия как-то заросла дремучими лесами, высокой травой, и в лесах и в траве развелось неисчислимое количество волков и медведей, лосей, зубров, лисиц и оленей…

    Население разделялось на три резко обособленных касты или племени: племя совнаркомов, племя исполкомов и племя трудообязанных…

...см. продолжение рассказа «Отрывок будущего романа»


  • Помню, помню дядю Арли
    С голубым сачком из марли:
    Образ долговяз и худ,
    На носу сверчок зелёный,
    Взгляд печально-отрешённый —
    Словно знак определённый,
    Что ему ботинки жмут.

    С пылкой юности, бывало,
    По холмам Тинискурала
    Он бродил в закатный час,
    Воздевая руки страстно,
    Распевая громогласно:
    «Солнце, солнце, ты прекрасно!
    Не скрывайся прочь от нас!»

...см. продолжение стихотворения «Дядя Арли»


13 сентября[править]


Орест Кипренский: Портрет Анны Алексеевны Андро-Олениной
  • Она мила — скажу меж нами —
    Придворных витязей гроза,
    И можно с южными звездами
    Сравнить, особенно стихами,
    Её черкесские глаза,
    Она владеет ими смело,
    Они горят огня живей;
    Но, сам признайся, то ли дело
    Глаза Олениной моей!

...см. продолжение стихотворения «Её глаза»


  • Поэзия для человека — один из способов выражения своей личности и проявляется при посредстве слова, единственного орудия, удовлетворяющего её потребностям. Всё, что говорится о поэтичности какого-нибудь пейзажа или явления природы, указывает только на пригодность их в качестве поэтического материала, или намекает на очень отдалённую аналогию в анимистическом духе между поэтом и природой. То же относится и к поступкам или чувствам человека, не воплощённым в слове. Они могут быть прекрасными как впечатление, даваемое поэзией, но не станут ею, потому что поэзия заключает в себе далеко не всё прекрасное, что доступно человеку. Никакими средствами стихотворной фонетики не передать подлинного голоса скрипки или флейты, никакими стилистическими приёмами не воплотить блеска солнца, веяния ветра.

...см. продолжение эссе «Читатель»


  • Начну на флейте стихи печальны,
    Зря на Россию чрез страны дальны:
    Ибо все днесь мне её доброты
    Мыслить умом есть много охоты.

    Россия-мати! Свет мой безмерный!
    Позволь то, чадо прошу твой верный,
    Ах, как сидишь ты на троне красно!
    Небо Российску ты Солнце ясно!

...см. продолжение стихотворения «Стихи похвальные России»

14 сентября[править]


Черновая рукопись А. С. Пушкина 1826 с портретами декабристов(?)
  • Восстань, восстань, пророк России,
    В позорны ризы облекись,
    Иди, и с вервием на выи
    К убийце гнусному явись.

...см. продолжение серии стихотворений «Отрывки: 1826»


  • В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона. Из пассажиров были и возвращавшиеся из-за границы; но более были наполнены отделения для третьего класса, и всё людом мелким и деловым, не из очень далека. Все, как водится, устали, у всех отяжелели за ночь глаза, все назяблись, все лица были бледножелтые, под цвет тумана.

...см. продолжение романа «Идиот»


  • Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
    Над старинными томами я склонялся в полусне,
    Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался
    Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
    «Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
    Гость стучится в дверь ко мне».

    Ясно помню… Ожиданье… Поздней осени рыданья…
    И в камине очертанья тускло тлеющих углей…
    О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
    На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней —
    О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, —
    О светиле прежних дней.

...см. продолжение стихотворения «Ворон»

15 сентября[править]


Чибис (лат. Vanellus vanellus)
  • Мы плуги налаживаем.
    В нашем краю старинная примета: в двенадцатый день после журавлей начинается пахота под яровое.
    Пробежали вешние воды. Выезжаю пахать.
    Наше поле лежит в виду озера. Видят меня белые чайки, слетаются. Грачи, галки — все собираются на мою борозду клевать червя. Спокойно так идут за мной во всю полосу белые и чёрные птицы, только чибис один, по-нашему, деревенскому, луговка, вот вьётся надо мной, вот кричит, беспокоится. Самки у луговок очень рано садятся на яйца. «Где-нибудь у них тут гнездо», — подумал я.
    — Чьи вы, чьи вы? — кричит чибис.
    — Я-то, — отвечаю, — свойский, а ты чей? Где гулял? Что нашёл в тёплых краях?

...см. продолжение рассказа «Луговка»


  • По вечерам над ресторанами
    Горячий воздух дик и глух,
    И правит окриками пьяными
    Весенний и тлетворный дух.

    Вдали, над пылью переулочной,
    Над скукой загородных дач,
    Чуть золотится крендель булочной,
    И раздается детский плач.

...см. продолжение стихотворения «Незнакомка»


  • — Вы меня не понимаете! — сказал утенок.
    — Если уж мы не понимаем, так кто тебя и поймет! Что ж, ты хочешь быть умнее кота и хозяйки, не говоря уже обо мне? Не дури, а благодари-ка лучше создателя за все, что для тебя сделали! Тебя приютили, пригрели, тебя окружает такое общество, в котором ты можешь чему-нибудь научиться, но ты пустая голова, и говорить-то с тобой не стоит! Уж поверь мне! Я желаю тебе добра, потому и браню тебя — так всегда узнаются истинные друзья! Старайся же нести яйца или выучись мурлыкать да пускать искры!
    — Я думаю, мне лучше уйти отсюда куда глаза глядят! — сказал утенок.
    — Скатертью дорога! — отвечала курица.

...см. продолжение сказки «Гадкий утёнок»

16 сентября[править]


Файл:Three wise men.jpg
Иллюстрация англ. издания XVIII века
  • Три мудреца в одном тазу
    Пустились по морю в грозу.
    Будь попрочнее
    Старый таз…

...см. продолжение стихотворения «Три мудреца»


Толпа народа, в особенности женщин, окружала освещенную для свадьбы церковь. Те, которые не успели проникнуть в средину, толпились около окон, толкаясь, споря и заглядывая сквозь решетки.
Больше двадцати карет уже были расставлены жандармами вдоль по улице. Полицейский офицер, пренебрегая морозом, стоял у входа, сияя своим мундиром. Беспрестанно подъезжали еще экипажи, и то дамы в цветах с поднятыми шлейфами, то мужчины, снимая кепи или черную шляпу, вступали в церковь. В самой церкви уже были зажжены обе люстры и все свечи у местных образов. Золотое сияние на красном фоне иконостаса, и золоченая резьба икон, и серебро паникадил и подсвечников, и плиты пола, и коврики, и хоругви вверху у клиросов, и ступеньки амвона, и старые почерневшие книги, и подрясники, и стихари — все было залито светом.

...см. продолжение романа «Анна Каренина»


Роджер-покойник в могиле лежал,
В могиле лежал, в могиле лежал.
Роджер-покойник в могиле лежал —
Эхма! — в могиле лежал!

Яблонька рядом с могилой росла,
Рядом росла, рядом росла.
Яблонька рядом с могилой росла —
Эхма! — рядом росла…

Созрели плоды и готовы упасть,
Готовы упасть, готовы упасть,
Созрели плоды и готовы упасть —
Эхма! — готовы упасть…

...см. продолжение стихотворения «Роджер-покойник в могиле лежал...»

18 сентября[править]


  • Земля под ногой стала как гамак, подвешенный над тенистой бездной. На этой подвижной земле, на тонком слое сплетённых между собой корнями и стеблями растений стоят редкие, маленькие, корявые и заплесневелые ёлочки. Кислая болотная почва не даёт им расти, и им, таким маленьким, лет уже по сто, а то и побольше... Ёлочки-старушки не как деревья в бору, все одинаковые: высокие, стройные, дерево к дереву, колонна к колонне, свеча к свече. Чем старше старушка на болоте, тем кажется чуднее. То вот одна голый сук подняла, как руку, чтобы обнять тебя на ходу, а у другой палка в руке, и она ждёт тебя, чтобы хлопнуть, третья присела зачем-то, четвёртая стоя вяжет чулок, и так всё: что ни ёлочка, то непременно на что-то похожа.

...см. продолжение cказки «Кладовая солнца»


  • На Пасхе Модест Алексеич получил Анну второй степени. Когда он пришёл благодарить, его сиятельство отложил в сторону газету и сел поглубже в кресло.
    — Значит, у вас теперь три Анны, — сказал он, осматривая свои белые руки с розовыми ногтями, — одна в петлице, две на шее.
    Модест Алексеич приложил два пальца к губам из осторожности, чтобы не рассмеяться громко, и сказал:
    — Теперь остаётся ожидать появления на свет маленького Владимира. Осмелюсь просить ваше сиятельство в восприемники.
    Он намекал на Владимира IV степени и уже воображал, как он будет всюду рассказывать об этом своём каламбуре, удачном по находчивости и смелости, и хотел сказать ещё что-нибудь такое же удачное, но его сиятельство вновь углубился в газету и кивнул головой…

...см. продолжение рассказа «Анна на шее»


  • Всякому, даже не учившемуся в семинарии, известно, что если человека, долго голодавшего или томившего жаждой, — сразу накормить до отвала или напоить до отказа — плохо кончит такой человек: выпучит глаза и, схватившись исхудалыми руками за раздутый живот, тихо отойдёт в тот мир, где нет ни голодных, ни сытых.

...см. продолжение рассказа «Русский беженец в Праге»

19 сентября[править]


Автограф стихотворения «Мы живём, под собою не чуя страны...» записанный Мандельштамом в НКВД во время допроса.
  • Мы живем, под собою не чуя страны,
    Наши речи за десять шагов не слышны,
    А где хватит на полразговорца,
    Там припомнят кремлевского горца.
    Его толстые пальцы, как черви, жирны,
    И слова, как пудовые гири, верны,
    Тараканьи смеются глазища
    И сияют его голенища.

...см. продолжение стихотворения «Мы живём, под собою не чуя страны...»


  • 14 июля 5 часов утра.В 6 1/2 переехал границу и выехал в Пруссию. Прости Россия, обожаемое отечество. — Что бы ни было со мною, в тебе и вне пределов твоих, везде я сын твой, везде будет биться русское сердце во мне и жизнь 25 лет, службе твоей посвященная — тебе же посвятится, где бы я ни был. <…>
    Но виды Эльбы, особливо с Брюлевой террасы, увлекали меня к берегам прекрасной реки; на другой стороне её зеленели виноградные горы, усеянные домиками, а по реке тянулись длинные лодки. Взор не мог насытиться, и, желая спокойнее насладиться видами Эльбы, мы сели в лодку и доплыли опять до крыльца террасы, построенного князем Репниным, минутным правителем Саксонии.

...см. продолжение «Дневника» А. И. Тургенева


  • Свиньи, склонные к бесчинству.
    На земле, конечно, есть.
    Но уверен я, что свинству
    Человечества на съесть.

...см. продолжение сборника «Лирические эпиграммы»

20 сентября[править]


Михаил Врубель: «Демон и Тамара» (1891)
  • Демон
    Я тот, которому внимала
    Ты в полуночной тишине,
    Чья мысль душе твоей шептала,
    Чью грусть ты смутно отгадала,
    Чей образ видела во сне.
    Я тот, чей взор надежду губит;
    Я тот, кого никто не любит;
    Я бич рабов моих земных,
    Я царь познанья и свободы,
    Я враг небес, я зло природы,
    И, видишь, я у ног твоих!

...см. продолжение поэмы «Демон»


Когда я был маленьким, совсем крошечным мальчуганом, у меня были свои собственные, иногда очень своеобразные, представления и толкования слов, слышанных от взрослых. Слово «хлопоты» я представлял себе так: человек бегает из угла в угол, взмахивает руками, кричит и, нагибаясь, тычется носом в стулья, окна и столы. «Это и есть хлопоты», — думал я.

И иногда, оставшись один, я от безделья принимался хлопотать. Носился из угла в угол, бормотал часто-часто какие-то слова, размахивал руками и озабоченно почесывал затылок. Пользы от этого занятия я не видел ни малейшей, и мне казалось, что вся польза и цель так и заключаются в самом процессе хлопот — в бегстве и бормотании.

С тех пор много воды утекло. Многие мои взгляды, понятия и мнения подверглись основательной переработке и кристаллизации.

...см. продолжение рассказа «Хлопотливая нация»



В городе он пообедал, погулял в саду, потом как-то само собой пришло ему на память приглашение Ивана Петровича, и он решил сходить к Туркиным, посмотреть, что это за люди.

— Здравствуйте пожалуйста, — сказал Иван Петрович, встречая его на крыльце. — Очень, очень рад видеть такого приятного гостя. Пойдёмте, я представлю вас своей благоверной. Я говорю ему, Верочка, — продолжал он, представляя доктора жене, — я ему говорю, что он не имеет никакого римского права сидеть у себя в больнице, он должен отдавать свой досуг обществу. Не правда ли, душенька?

— Садитесь здесь, — говорила Вера Иосифовна, сажая гостя возле себя. — Вы можете ухаживать за мной. Мой муж ревнив, это Отелло, но ведь мы постараемся вести себя так, что он ничего не заметит.

— Ах ты, цыпка, баловница... — нежно пробормотал Иван Петрович и поцеловал её в лоб. — Вы очень кстати пожаловали, — обратился он опять к гостю, — моя благоверная написала большинский роман и сегодня будет читать его вслух.

— Жанчик, — сказала Вера Иосифовна мужу, — dites que l'on nous donne du thé.

...см. продолжение рассказа «Ионыч»

21 сентября[править]


Файл:Михаил Булгаков.jpg
Михаил Булгаков
  • В десять часов вечера под светлое воскресенье утих наш проклятый коридор. В блаженной тишине родилась у меня жгучая мысль о том, что исполнилось мое мечтанье, и бабка Павловна, торгующая папиросами, умерла. Решил это я потому, что из комнаты Павловны не доносилось криков истязуемого ее сына Шурки.

Я сладострастно улыбнулся, сел в драное кресло и развернул томик Марка Твена. О, миг блаженный, светлый час!.. …И в десять с четвертью вечера в коридоре трижды пропел петух.

...см. продолжение рассказа «Самогонное озеро»


  • Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую её загнала «великая социальная революция», у многих из нас всё чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль.

Эта мысль настойчивая.

Она — тёмная, мрачная, встаёт в сознании и властно требует ответа.

Она проста: а что же будет с нами дальше?

...см. продолжение рассказа «Грядущие перспективы»


  • Дали Павлу Ивановичу анкетный лист в аршин длины, и на нем сто вопросов самых каверзных: откуда, да где был, да почему?..

Пяти минут не просидел Павел Иванович и исписал всю анкету кругом. Дрогнула только у него рука, когда подавал ее.

— Ну, — подумал, — прочитают сейчас, что я за сокровище, и…

...см. продолжение рассказа «Похождения Чичикова»

22 сентября[править]


Антон Павлович Чехов
  • Вы пишете, что на луне т. е. на месяце живут и обитают люди и племена. Этого не может быть никогда, потому что если бы люди жили на луне то заслоняли бы для нас магический и волшебный свет её своими домами и тучными пастбищами. Без дождика люди не могут жить, а дождь идет вниз на землю, а не вверх на луну. Люди живя на луне падали бы вниз на землю, а этого не бывает. Нечистоты и помои сыпались бы на наш материк с населенной луны. Могут ли люди жить на луне, если она существует только ночью, а днем исчезает? И правительства не могут дозволить жить на луне, потому что на ней по причине далекого расстояния и недосягаемости ее можно укрываться от повинностей очень легко.

...см. продолжение рассказа «Письмо к учёному соседу»


  • Спустя полчаса Каштанка шла уже по улице за людьми, от которых пахло клеем и лаком. Лука Александрыч покачивался и инстинктивно, наученный опытом, старался держаться подальше от канавы.

— В бездне греховней валяюся во утробе моей... — бормотал он. — А ты, Каштанка, — недоумение. Супротив человека ты всё равно, что плотник супротив столяра.

Рядом с ним шагал Федюшка в отцовском картузе. Каштанка глядела им обоим в спины, и ей казалось, что она давно уже идёт за ними и радуется, что жизнь её не обрывалась ни на минуту.

Вспоминала она комнатку с грязными обоями, гуся, Фёдора Тимофеича, вкусные обеды, ученье, цирк, но всё это представлялось ей теперь, как длинный, перепутанный, тяжёлый сон...

...см. продолжение рассказа «Каштанка»


  • У отставного генерал-майора Булдеева разболелись зубы. Он полоскал рот водкой, коньяком, прикладывал к больному зубу табачную копоть, опий, скипидар, керосин, мазал щёку йодом, в ушах у него была вата, смоченная в спирту, но всё это или не помогало, или вызывало тошноту. Приезжал доктор. Он поковырял в зубе, прописал хину, но и это не помогло. На предложение вырвать больной зуб генерал ответил отказом. Все домашние — жена, дети, прислуга, даже поварёнок Петька предлагали каждый своё средство. Между прочим и приказчик Булдеева Иван Евсеич пришёл к нему и посоветовал полечиться заговором.

...см. продолжение рассказа «Лошадиная фамилия»

24 сентября[править]


Антон Павлович Чехов
Вопросы

1) Как узнать её мысли?

2) Где может читать неграмотный?

3) Любит ли меня жена?

4) Где можно стоя сидеть?

Ответы

...см. продолжение рассказа «Вопросы и ответы»


В приёмную входит маленькая, в три погибели сморщенная, как бы злым роком приплюснутая, старушонка. Она крестится и почтительно кланяется эскулапствующему.

— Кгм... Затвори дверь!.. Что болит?

— Голова, батюшка.

— Так... Вся или только половина?

— Вся, батюшка... как есть вся...

— Головы так не кутай... Сними эту тряпку! Голова должна быть в холоде, ноги в тепле, корпус в посредственном климате... Животом страдаешь?

— Страдаю, батюшка...

— Так... А ну-ка потяни себя за нижнюю веку! Хорошо, довольно. У тебя малокровие... Я тебе капель дам... По десяти капель утром, в обед и вечером.

...см. продолжение рассказа «Сельские эскулапы»


Это уж был не прежний робкий бедняга-чиновник, а настоящий помещик, барин. Он уж обжился тут, привык и вошёл во вкус; кушал много, в бане мылся, полнел, уже судился с обществом и с обоими заводами и очень обижался, когда мужики не называли его «ваше высокоблагородие». И о душе своей заботился солидно, по-барски, и добрые дела творил не просто, а с важностью. А какие добрые дела? Лечил мужиков от всех болезней содой и касторкой и в день своих именин служил среди деревни благодарственный молебен, а потом ставил полведра, думал, что так нужно. Ах, эти ужасные полведра! Сегодня толстый помещик тащит мужиков к земскому начальнику за потраву, а завтра, в торжественный день, ставит им полведра, а они пьют и кричат ура, и пьяные кланяются ему в ноги. Перемена жизни к лучшему, сытость, праздность развивают в русском человеке самомнение, самое наглое. Николай Иваныч, который когда-то в казённой палате боялся даже для себя лично иметь собственные взгляды, теперь говорил одни только истины, и таким тоном, точно министр: «Образование необходимо, но для народа оно преждевременно», «телесные наказания вообще вредны, но в некоторых случаях они полезны и незаменимы».

...см. продолжение рассказа «Крыжовник»

25 сентября[править]



  • Ты — музыка, но звукам музыкальным
    Ты внемлешь с непонятною тоской.
    Зачем же любишь то, что так печально,
    Встречаешь муку радостью такой?
    Где тайная причина этой муки?
    Не потому ли грустью ты объят,
    Что стройно согласованные звуки
    Упреком одиночеству звучат?
    Прислушайся, как дружественно струны
    Вступают в строй и голос подают, —
    Как будто мать, отец и отрок юный
    В счастливом единении поют.

...см. продолжение стихотворения «Сонет 8»


На утоптанном снегу дальней тропинки, беспомощно откинув задние лапки и опираясь на передние, сидел чёрненький щенок и весь дрожал. Дрожали лапки, на которые он опирался, дрожал маленький чёрный носик, и закруглённый кончик хвоста отбивал по снегу ласково-жалобную дробь. Он давно замерзал, заблудившись в беспредельной пустыне, многих уверенно звал на помощь, но они оглядывались и проходили мимо. А теперь над ним остановился человек.

...см. продолжение рассказа «Предстояла кража»


Максим Кузьмич Салютов высок, широкоплеч, осанист. Телосложение его смело можно назвать атлетическим. Сила его чрезвычайна. Он гнет двугривенные, вырывает с корнем молодые деревца, поднимает зубами гири и клянется, что нет на земле человека, который осмелился бы побороться с ним. Он храбр и смел. Не видели, чтобы он когда-нибудь чего-нибудь боялся. Напротив, его самого боятся и бледнеют перед ним, когда он бывает сердит. Мужчины и женщины визжат и краснеют, когда он пожимает их руки: больно!! Его прекрасный баритон невозможно слушать, потому что он заглушает… Сила-человек! Другого подобного я не знаю.

И эта чудовищная, нечеловеческая, воловья сила походила на ничто, на раздавленную крысу, когда Максим Кузьмич объяснялся в любви Елене Гавриловне! Максим Кузьмич бледнел, краснел, дрожал и не был в состоянии поднять стула, когда ему приходилось выжимать из своего большого рта: «Я вас люблю!» Сила стушевывалась, и большое тело обращалось в большой пустопорожний сосуд.

...см. продолжение рассказа «Женщина без предрассудков»

27 сентября[править]


А. С. Пушкин: Автопортрет с Онегиным на набережной Невы


С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя Пиит
Все было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые;
Да дрожек отдалённый стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая…
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!


...см. продолжение романа в стихах «Евгений Онегин»


Находясь в полном присутствии памяти и здравого рассудка, излагаю здесь мою последнюю волю.

I. Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться… Будучи в жизни своей свидетелем многих печальных событий от нашей неразумной торопливости во всех делах, даже и в таком, как погребение, я возвещаю это здесь в самом начале моего завещания, в надежде, что, может быть, посмертный голос мой напомнит вообще об осмотрительности. Предать же тело мое земле, не разбирая места, где лежать ему, ничего не связывать с оставшимся прахом; стыдно тому, кто привлечется каким-нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям, ее грызущим; прошу лучше помолиться покрепче о душе моей, а вместо всяких погребальных почестей угостить от меня простым обедом нескольких не имущих насущного хлеба.


...см. продолжение «Выбранных мест из переписки с друзьями»


Вдруг тонкий, свистящий, прерывистый звук раздался в воздухе. Есть такая порода уток: когда они летят, то их крылья, рассекая воздух, точно поют, или, лучше сказать, посвистывают. Фью-фью-фью-фью — раздаётся в воздухе, когда летит высоко над вами стадо таких уток, а их самих даже и не видно, так они высоко летят. На этот раз утки, описав огромный полукруг, спустились и сели как раз в то самое болото, где жила лягушка.

— Кря, кря! — сказала одна из них, — Лететь ещё далеко; надо покушать.


...см. продолжение сказки «Лягушка-путешественница»

30 сентября[править]


Красный цветок — мак.

Он не спал всю ночь. Он сорвал этот цветок, потому что видел в таком поступке подвиг, который он был обязан сделать. При первом взгляде сквозь стеклянную дверь алые лепестки привлекли его внимание, и ему показалось, что он с этой минуты вполне постиг, что именно должен он совершить на земле. В этот яркий красный цветок собралось всё зло мира. Он знал, что из мака делается опиум; может быть, эта мысль, разрастаясь и принимая чудовищные формы, заставила его создать страшный фантастический призрак. Цветок в его глазах осуществлял собою всё зло; он впитал в себя всю невинно пролитую кровь (оттого он и был так красен), все слёзы, всю желчь человечества. Это было таинственное, страшное существо, противоположность Богу, Ариман, принявший скромный и невинный вид. Нужно было сорвать его и убить. Но этого мало, — нужно было не дать ему при издыхании излить всё своё зло в мир. Потому-то он и спрятал его у себя на груди. Он надеялся, что к утру цветок потеряет всю свою силу. Его зло перейдёт в его грудь, его душу, и там будет побеждено или победит — тогда сам он погибнет, умрёт, но умрёт как честный боец и как первый боец человечества, потому что до сих пор никто не осмеливался бороться разом со всем злом мира.

...см. продолжение рассказа «Красный цветок»


«И в день седьмый Господь от дел своих почил».
Interpretatio: возник покой в вещах.
Седьмой день — тишину низвёл и поселил,
Низвёл и поселил и в криках и в лучах.

С тех пор слова людей звучат и не звучат;
С тех пор у синих звёзд надломлены лучи;
И мудрый говорит любви своей: «молчи»;
«Да будет» отошло и близится «назад».

Всё крепнет Тишина; всё ширится в вещах:
То к розе вдруг припав, прозрачный пурпур пьёт,
ТО слово на устах дрожащее убьёт.
Всё крепнет Тишина. Всё ширится в вещах.

...см. продолжение стихотворения «Эригена»


Была между растениями одна пальма, выше всех и красивее всех. Директор, сидевший в будочке, называл её по-латыни Attalea! Но это имя не было её родным именем: его придумали ботаники. Родного имени ботаники не знали, и оно не было написано сажей на белой дощечке, прибитой к стволу пальмы. Раз пришёл в ботанический сад приезжий из той жаркой страны, где выросла пальма; когда он увидел её, то улыбнулся, потому что она напомнила ему родину.

— А! — сказал он. — Я знаю это дерево. — И он назвал его родным именем.

— Извините, — крикнул ему из своей будочки директор, в это время внимательно разрезывавший бритвою какой-то стебелёк, — вы ошибаетесь. Такого дерева, какое вы изволили сказать, не существует. Это — Attalea princeps, родом из Бразилии.

— О да, — сказал бразильянец, — я вполне верю вам, что ботаники называют её — Attalea, но у неё есть и родное, настоящее имя.

— Настоящее имя есть то, которое даётся наукой, — сухо сказал ботаник и запер дверь будочки, чтобы ему не мешали люди, не понимавшие даже того, что уж если что-нибудь сказал человек науки, так нужно молчать и слушаться.

А бразильянец долго стоял и смотрел на дерево, и ему становилось всё грустнее и грустнее. Вспомнил он свою родину, её солнце и небо, её роскошные леса с чудными зверями и птицами, её пустыни, её чудные южные ночи. И вспомнил ещё, что нигде не бывал он счастлив, кроме родного края, а он объехал весь свет. Он коснулся рукою пальмы, как будто бы прощаясь с нею, и ушёл из сада, а на другой день уже ехал на пароходе домой.

...см. продолжение рассказа «Attalea princeps»