Друзья -- хуже врагов (Мармоль)/ДО

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Друзья -- хуже врагов
авторъ Хосе Мармоль, переводчикъ неизвѣстенъ
Оригинал: язык неизвестен, Amalia, опубл.: 1855. — Источникъ: az.lib.ru Текст издания: журнал «Дѣло», №№ 1-9, 1868.

ДРУЗЬЯ — ХУЖЕ ВРАГОВЪ.[править]

РОМАНЪ ХОЗЕ МАРМОЛЯ[править]

въ пяти частяхъ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.[править]

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Измѣна.
[править]

Четвертаго мая 1840 года, ночью, около половины одинадцатаго, шесть человѣкъ проходили черезъ дворъ небольшого домика, въ улицѣ Бельграно, въ городѣ Буэносъ-Айресѣ. Возлѣ сѣней, погруженныхъ въ ночную темноту, одинъ изъ спутниковъ останавливается и говоритъ другимъ:

— Еще одна предосторожность.

— Да и такъ мы цѣлую ночь не покончимъ съ предосторожностями, возражаетъ одинъ изъ товарищей, повидимому, самый младшій изъ всѣхъ, имѣвшій сбоку не очень большую шпагу, до половины прикрытую складками плаща изъ синяго сукна, перекинутаго на плечахъ юноши.

— Чѣмъ больше предосторожности, тѣмъ лучше, замѣчаетъ первый говорившій, — намъ нельзя выходить всѣмъ разомъ. Ихъ шестеро: пусть выйдутъ сначала трое и направятся по противоположной сторонѣ улицы, затѣмъ остальные трое пойдутъ по ближайшей сторонѣ, а соединимся мы въ улицѣ Балькарсе, пересѣкающей нашу.

— Недурно придумано.

— Ну, пусть будетъ по вашему, сказалъ молодой человѣкъ со шпагою, — впереди пойду я съ Мерло и съ вами, сеньоръ, прибавилъ онъ, обращаясь къ господину, предложившему совѣтъ. Съ этими словами молодой человѣкъ отодвинулъ засовъ двери, отворилъ ее, плотно завернулся въ свой плащъ и, перейдя на другую сторону въ сопровожденіи названныхъ имъ спутниковъ, пошелъ по улицѣ Бельграно, направляясь къ рѣкѣ.

Спустя двѣ минуты, трое остальныхъ вышли изъ дома, затворили за собою дверь и стали подвигаться по тому же направленію, но по ближайшей сторонѣ улицы.

Человѣкъ, называемый Мерло, шелъ впереди, закутавшись въ свой широкій плащь, тогда какъ одинъ изъ спутниковъ, слѣдовавшихъ позади, сказалъ другому юношѣ съ большой шпагой на поясѣ:

— Какъ это грустно, другъ мой! Можетъ быть, теперь, въ послѣдній разъ мы идемъ по улицамъ родного города. Мы бѣжимъ отюда, чтобы присоединиться къ войску, которому предстоитъ мною кровавой работы, и одному Богу извѣстно, что постигнетъ насъ въ этой войнѣ!

— Самъ я хорошо понимаю все это, однако, мы должны были рѣшиться на этотъ шагъ… Правда, продолжалъ юноша, немного помолчавъ, — я знаю одного человѣка, который думаетъ совершенно иначе.

— Какъ же это иначе?

— Онъ полагаетъ, что долгъ добрыхъ аргентинцевъ приказываетъ намъ оставаться въ Буэносъ-Айресѣ.

— Несмотря на де-Розаса?

— Несмотря.

— Или отправляться къ войску?

— Именно такъ.

— Ба, такъ можетъ думать только трусъ или измѣнникъ.

— Ни тотъ, ни другой. Напротивъ, его мужество граничитъ съ дерзкою отвагою, а природа дала ему самое чистое и благородное сердце во всемъ нашемъ поколѣніи.

— Чего же онъ, наконецъ, отъ насъ хочетъ?

— Хочетъ, отозвался юноша со шпагою, — чтобы всѣ мы оставались въ Буэносъ-Айресѣ, потому что врагъ, съ которымъ нужно бороться, находится здѣсь, а не въ войскѣ. Этотъ человѣкъ дѣлаетъ самый логическій расчетъ, что въ улицахъ погибнетъ гораздо менѣе людей въ день возстанія, чѣмъ влеченіи четырехъ или шести мѣсяцевъ на поляхъ битвы… и безъ малѣйшихъ шансовъ на успѣхъ. Однако прекратимте этотъ разговоръ, потому что въ Буэносъ-Айресѣ воздухъ слышитъ, свѣтъ видитъ, камни и уличная пыль могутъ немедленно передать наши слова палачамъ нашей свободы.

Молодой человѣкъ поднялъ къ небу большіе, черные глаза, совершенно гармонировавшіе съ прекраснымъ, блѣднымъ лицомъ, на которомъ свѣтилась юная, двадцатилѣтняя жизнь.

По мѣрѣ того, какъ оживлялся разговоръ на эту тему, и чѣмъ ближе спутники подходили къ оврагамъ, пролегавшимъ вдоль рѣки, Мерло укорачивалъ шаги или останавливался на одно мгновеніе, чтобы еще плотнѣе завернуться въ свой широкій плащъ.

Когда они дошли до улицы Балькарсе, Мерло сказалъ:

— Здѣсь намъ нужно подождать остальныхъ.

— Хорошо ли вамъ извѣстно то мѣсто на берегу, гдѣ мы должны найти людей?

— Еще бы, замѣтилъ Мерло, — я взялся привести васъ туда, и уже съумѣю сдержать свое слово, какъ вы сдержали свое, отсчитавъ мнѣ сполна условленную плату. Меня-то деньги эти не Богъ знаетъ какъ прельщаютъ, потому что я такой же честный патріотъ, какъ и всякой другой, — но нужно же заплатить молодцамъ, которые перевезутъ васъ на тотъ берегъ, а вы увидите, господа, что это за ловкіе ребята!..

Глаза молодого человѣка съ пристальнымъ, испытующимъ выраженіемъ глядѣли на Мерло, когда подошли трое другихъ спутниковъ, принадлежавшихъ къ этому обществу.

— Теперь мы не должны раздѣляться, сказалъ одинъ изъ нихъ, — впередъ, Мерло, и указывайте намъ дорогу.

Мерло повиновался и, слѣдуя по улицѣ Венесуэлы, прошелъ переулокъ Санъ-Лоренцо и спустился къ рѣкѣ, которой волны спокойно разстилались по природному разноцвѣтному ковру, покрывающему въ этомъ мѣстѣ берегъ со стороны Буэносъ-Айреса.

Тиха и безмятежна была ночь, освѣщенная кроткимъ мерцаніемъ звѣздъ, и свѣжій вѣтерокъ съ юга уже начиналъ возвѣщать приближеніе зимняго холода.

При слабомъ блескѣ звѣздъ открывалась рѣка Ла-Плата, — пустынная и дикая, какъ необозримая водяная степь; шумъ ея волнъ, величаво и тихо разливавшихся на ровномъ берегу, скорѣе казался естественнымъ дыханіемъ этого великана Америки, котораго мощныя плечи поддерживали тридцать французскихъ судовъ въ ту эпоху, къ которой относятся описываемыя нами событія.

Кому приходила иногда фантазія прогуливаться ночною порою по берегамъ рѣки Ла-Платы, въ мѣстности, извѣстной въ Буэнось-Айресѣ подъ названіемъ Низовья (el-Bajo), тотъ можетъ понять, какой унылый, надрывающій душу, и въ тоже время величественный видъ представляетъ вся эта окрестность. Взоръ теряется на далекомъ протяженіи рѣки и чуть-чуть замѣчаетъ вдали трепетный огонекъ одного изъ судовъ, дремлющихъ во внутреннемъ рейдѣ. Въ разстояніи около двухъ сотъ сажень отъ берега раскинулся городъ, — безпорядочный, мрачный, необозримый. Нигдѣ не слышно ни одного человѣческаго звука, и только разнообразный, холодный плескъ волнъ, словно заунывная музыка мертвецовъ, нарушаетъ сонную тишину этого мѣста одиночества и безотвѣтнаго покоя…

Но только наши спутники, зашедшіе сюда среди ночного мрака, чтобы бѣжать изъ отечества, когда ужасы деспота-диктатора стали преслѣдовать сотни несчастныхъ гражданъ, — только эти люди могли отдать себѣ отчетъ въ впечатлѣніяхъ, внушаемыхъ этимъ мѣстомъ, и въ этотъ грустный ночной часъ, когда несчастнымъ предстояло или погибнуть подъ кинжалами своихъ враговъ, или сказать: прости! отечеству, семейству, всѣмъ дорогимъ сердцу, и — если благодѣтельная судьба приведетъ ихъ къ утлой лодкѣ, которая должна перевезти ихъ въ чужую сторону — поискать немного вольнаго воздуха, да въ рядахъ войска, боровшагося противъ тиранніи, выпросить и для себя ружье….

Притомъ же въ ту эпоху, о которой мы говоримъ, всѣ были потрясены ужасомъ — той страшной болѣзнію человѣческаго духа, которая была извѣдана и выстрадана въ Англіи и Франціи задолго до того, какъ мы познакомились въ Америкѣ съ этимъ роковымъ недугомъ.

За арестами, тайными казнями и разстрѣляніями послѣдовали явныя, безцеремонныя убійства, совершаемыя клубомъ бандитовъ, отъ которыхъ съ омерзѣніемъ отвергнулись бы самые ярые сторонники насилія… И этотъ паническій ужасъ, начинавшій овладѣвать всѣми умами, не могъ несообщиться съ силою этимъ людямъ, шедшимъ ночью и въ нѣмомъ молчаніи по направленію къ берегамъ рѣки, чтобы бѣжать изъ отечества, то есть совершить преступленіе противъ тиранніи, безпощадно наказывавшей смертью.

Наши бѣглецы шли, не обмѣниваясь ни однимъ словомъ, и теперь мы можемъ нѣсколько познакомить съ ними читателя.

Впереди всѣхъ шелъ Хуанъ Мерло, человѣкъ изъ простонародья, — того буэносъ-айресскаго простонародья, которое, роднится съ образованнымъ классомъ по платью, и съ дикимъ сыномъ пампасовъ своею упорною апатіею и безпечностью. Мерло, какъ мы уже знаемъ, служилъ проводникомъ остальнымъ спутникамъ.

Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него шелъ полковникъ Франциско Линчъ, находившійся въ отставкѣ съ 1813 года, человѣкъ самаго избраннаго, просвѣщеннаго общества и замѣчательной красоты.

За нимъ слѣдовалъ молодой Эдуардо Бельграно, родственникъ покойнаго генерала этой фамиліи и владѣлецъ значительнаго состоянія, наслѣдованнаго отъ предковъ; это былъ юноша съ мужественнымъ, благороднымъ сердцемъ и свѣтлымъ природнымъ умомъ, обогащеннымъ основательными научными свѣденіями.

Вслѣдъ за нимъ шли Олиденъ, Риглосъ и Майсонъ — всѣ трое аргентинцы.

Въ этомъ порядкѣ они дошли до той части Низовья, которая находится между столицею и холмистымъ возвышеніемъ, обращеннымъ къ предмѣстью по направленію къ улицѣ Реконкиста, то есть они находились неподалеку отъ дома, въ которомъ жилъ резидентъ ея британскаго величества — кавалеръ Мандевилль.

Здѣсь Мерло останавливается и говоритъ:

— Въ этомъ мѣстѣ должна пристать лодка.

Всѣ взгляды обратились къ рѣкѣ и старались сквозь ночную темноту разглядѣть спасительную лодку.

Но Мерло, казалось, искалъ ее на сушѣ, потому что въ то время, какъ тревожные взгляды прочихъ спутниковъ были устремлены на воду, проводникъ, словно не замѣчая рѣки, смотрѣлъ по направленію предмѣстья.

— Нѣтъ, не здѣсь, сказалъ Мерло, — надо пройти немножко подальше.

Общество, дѣйствительно, за нимъ послѣдовало; однако не прошло и двухъ минутъ, какъ полковникъ Линчъ, шедшій за Мерло, различилъ шагахъ въ тридцати или сорока впереди что-то черное, и въ то самое мгновеніе, когда полковникъ обернулся, чтобы сообщить свое наблюденіе товарищамъ, вдругъ яростный окликъ: «кто идетъ!» нарушилъ тишину этой пустынной мѣстности, и заставилъ идущихъ содрогнуться подъ вліяніемъ внезапнаго ужаса.

— Не отвѣчайте; я отойду немного впередъ, чтобы разглядѣть, сколько ихъ тамъ, сказалъ Мерло, — и не дожидаясь отпѣта, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, потомъ со всѣхъ ногъ, отбѣжалъ по направленію къ оврагамъ, и въ тоже время испустилъ пронзительный свистъ.

Страшный, дикій шумъ не замедлилъ отвѣчать на этотъ сигналъ, — шумъ яростной кавалерійской атаки, направленной пятидесятью всадниками, которые въ двѣ секунды, какъ неистовый ураганъ, обрушились на несчастныхъ бѣглецовъ.

Полковникъ Линчъ едва успѣлъ выхватить изъ-за пояса одинъ изъ своихъ пистолетовъ, но, не сдѣлавъ выстрѣла, повалился на землю подъ яростнымъ напоромъ непріятельской лошади.

Майссонъ и Олидонъ дѣлаютъ каждый по одному выстрѣлу, но также падаютъ, подобно полковнику Линчу.

Риглосъ направляетъ остріе своего кинжала противъ груди напирающей на него лошади, однако также валится съ ногъ, не выдержавъ бѣшенаго напора; — конь и всадникъ падаютъ на него. Но всадникъ опять въ тоже мгновеніе поднимается, и его кинжалъ, погрузясь три раза въ грудь Риглоса, дѣлаетъ несчастнаго первою жертвою этой адской ночи.

Линчъ, Майссонъ, Олидонъ валяются по этой землѣ, окровавленные, измятые копытами лошадей, и чувствуютъ, какъ враги, схвативъ ихъ за волосы, ищутъ остріемъ кинжала горло каждаго, побуждаемые дикимъ, пронзительнымъ голосомъ, который изрыгалъ адскую брань, надрывался, командовалъ. Несчастные ползаютъ по землѣ, сопротивляются, кричатъ, — подносятъ свои изрубленныя руки къ горлу, чтобы его защитить… все напрасно! Кинжалъ рубитъ руки, пальцы падаютъ, въ беззащитное горло врѣзываются чудовищные удары, и душа, въ потокахъ крови, высвобождается изъ жертвъ, чтобы призвать мщеніе неба за ихъ мученичество.

И между тѣмъ, какъ убійцы слѣзаютъ съ коней и собираются вокругъ труповъ, чтобы ограбить съ нихъ цѣнныя вещи и деньги, — между тѣмъ, какъ никго ничего не видитъ и не слышитъ въ темнотѣ ночи и въ дикомъ смятеніи этой потрясающей сцены, — въ ста шагахъ отъ нея собралась маленькая группа людей, которая, подобно цѣлому и чрезвычайно эластическому тѣлу, каждую секунду принимала разнообразныя формы и размѣры: тамъ Эдуардо защищался противъ четырехъ злодѣевъ.

Въ самый моментъ нападенія, въ то самое мгновеніе, когда упалъ полковникъ Линчъ, Эдуардо, шедшій за нимъ, почти въ одинъ прыжокъ пробѣгаетъ разстояніе въ пятнадцать футовъ по направленію къ оврагамъ, и это даетъ ему возможность помѣститься на одной линіи съ фронтомъ отряда и увернуться отъ его напора, — планъ, возникшій въ свѣтлой головѣ молодого человѣка и исполненный имъ въ одно и тоже мгновеніе, и этого же времени было для него достаточно, чтобы выхватить шпагу на-голо, сорвать съ своей шеи плащъ и собрать его на лѣвой рукѣ.

Но хотя ему и удалось избѣжать натиска лошадей, все-таки Эдуардо былъ замѣченъ, не смотря на темноту ночи, чуть освѣщенной слабымъ мерцаніемъ звѣздъ. Нога одного изъ всадниковъ задѣваетъ за плечо Эдуардо, и этотъ всадникъ, а также и другіе, его товарищи, съ быстротою мысли поворачиваютъ своихъ лошадей и съ поднятыми саблями нападаютъ на молодого человѣка. Эдуардо не видитъ ничего, но, такъ сказать, отгадываетъ намѣреніе изверговъ и, сдѣлавъ прыжокъ къ нимъ, помѣщается между двумя лошадьми, прикрываетъ голову лѣвою рукою, обернутою плащомъ, и вонзаетъ свою шпагу до самого эфеса въ грудь всадника, находившагося съ правой стороны. Этотъ трупъ еще не успѣлъ свалиться съ лошади, когда Эдуардо отскочилъ на десять шаговъ назадъ, постоянно направляясь къ городу.

Въ это мгновеніе трое другихъ злодѣевъ присоединяются къ тому, который слышалъ паденіе своего товарища и вчетверомъ они нападаютъ на Эдуардо.

Молодой человѣкъ быстро проскользнетъ вправо, чтобы увернуться отъ напора, и въ тоже время направляетъ страшный ударъ въ голову фланговой лошади. Животное, задрожавъ всѣмъ тѣломъ, внезапно валится на другихъ коней, а всадникъ, полагая, что его лошадь ранена смертельно, соскакиваетъ съ нея, чтобы предохранить себя отъ паденія; въ тоже время спѣшиваются и другіе, слѣдуя примѣру своего товарища, хотя и не зная, почему онъ такъ поступилъ.

Прикрываясь плащемъ, Эдуардо отступаетъ еще десять или двѣнадцать шаговъ. Мысль пуститься въ бѣгство на одно мгновеніе представляется его воображенію; однако Эдуардо соображаетъ, что бѣгство только утомитъ и обезсилитъ его, и враги, опять сѣвъ на коней, скоро его догонятъ.

Это размышленіе, быстрое, какъ проблескъ молніи, еще не успѣло совершенно закончиться въ сознаніи Эдуардо, какъ враги опять свирѣпо на нею ринулись; трое изъ яихъ были вооружены кавалерійскими саблями, и четвертый имѣлъ большой ножъ. Спокойно, мужественно, съ силой и ловкостью, Эдуардо отражаетъ ихъ первые удары и, нападая порознь то на того, то на другого изъ своихъ враговъ, не позволяетъ имъ окружить себя.

Злодѣи свирѣпо наступаютъ, мечутся и никакъ не могутъ постичь, какимъ образомъ одинъ человѣкъ можетъ такъ долго имъ сопротивляться.

Въ своей изступленной жаждѣ крови, въ бѣшенствѣ, враги не замѣчаютъ, что отъ товарищей ихъ отдѣляетъ уже разстояніе въ двѣсти шаговъ; съ каждымъ мгновеніемъ эты враги отходятъ все далѣе и далѣе, чего еще къ самомъ началѣ хотѣлъ Эдуардо, чтобы скрыться съ ними въ темнотѣ ночи.

Однако Эдуардо чувствовалъ, что силы его истощаются и что дыханіе его тяжелѣе вырывается изъ груди. Его противники утомляются не менѣе, и намѣреваются направить противъ него послѣднюю яростную атаку. Одинъ изъ нихъ возбуждаетъ прочихъ словами демона. Но въ то самое мгновеніе, когда онъ готовился ударить Эдуардо, молодой человѣкъ нападаетъ своей шпагой на право и на лѣво во всю длину руки, угрожаетъ всѣмъ прочимъ и, какъ грозная стальная молнія, проходитъ по срединѣ враговъ, отвоевывая у нихъ еще нѣсколько шаговъ по направленію къ городу.

Человѣкъ съ ножемъ потерялъ свое оружіе и лишился возможности владѣть рукою, благодаря ловкому удару шпаги Эдуардо, а одинъ изъ враговъ, вооруженныхъ саблями, начинаетъ терять силы по причинѣ обильнаго истеченія крови изъ раны въ головѣ.

Однако четыре злодѣя продолжаютъ напирать неистово. Изкалеченный человѣкъ, въ припадкѣ ярости и боли, кидается на Эдуардо и набрасываетъ на его голову свой огромный плащъ, который врагъ этотъ держалъ на своей лѣвой рукѣ. Эдуардо, не отгадавъ намѣренія противника, думаетъ, что онъ бросился на него съ кинжаломъ въ рукѣ и встрѣчаетъ его остріемъ своей шпаги, которое проходятъ сквозь сердце противника. Также благополучно онъ освобождается отъ плаща. Но въ то самое мгновеніе, когда зрѣніе его освободилось отъ неожиданнаго препятствія, остріе сабли далеко проникаетъ въ его лѣвый бокъ, а лезвее другой сабли раскрываетъ глубокую рану на правомъ плечѣ.

— Изверги! говоритъ Эдуардо, — не удастся вамъ отнести мою голову вашему начальнику прежде, чѣмъ вы не искрошите въ мелкіе куски все мое тѣло! — И собравъ послѣдній остатокъ силъ, Эдуардо парируетъ тьерсомъ ударъ ближайшаго къ нему противника, потомъ бросается впередъ всѣмъ тѣломъ, нанеся отчаянный ударъ. Въ одно и тоже время на землю валятся два человѣка: противникъ Эдуардо, съ пронзенной грудью, и самъ Эдуардо, который не имѣлъ силъ занять свою прежнюю позицію и упалъ, не лишившись однако при паденіи ни сознанія, ни мужества.

Два сражавшіеся съ нимъ злодѣя также бросаются на него.

— Еще живъ я! кричитъ Эдуардо нервнымъ и звучнымъ голосомъ: то былъ первый громкій голосъ, пронесшійся по этой унылой мѣстности и прервавшій молчаніе этой ужасной сцены. И голосъ этотъ отзывался эхомъ на дальнемъ разстояніи въ пустынной окрестности.

Эдуардо нѣсколько оправляется; опершись правой рукой о трупъ, лежавшій возлѣ него, онъ беретъ шпагу въ лѣвую руку и все еще хочетъ продолжать неровный бой.

Но даже и въ этомъ его положеніи убійцы приближаются къ нему съ величайшей осторожностью. Одинъ изъ нихъ подкрадывается сзади Эдуардо и наноситъ саблею чудовищный ударъ въ его лѣвую голень, — ударъ, для отраженія котораго у несчастнаго не было ни времени, ни силъ, и самое его положеніе дѣлало для него это невозможнымъ. Ощущеніе боли заставляетъ Эдуардо сдѣлать послѣднее усиліе, чтобы не упасть, но въ это самое время рука другого убійцы хватаетъ его за волосы, ударяетъ его головой о землю, и колѣно злодѣя становится на грудь молодого человѣка…

— Ага, попался, наконецъ, унитарій! Ужь теперь не вывернешься… кричитъ злодѣй и, обращаясь къ своему товарищу, крѣпко обхватившему ноги Эдуардо, спрашиваетъ у него ножъ, чтобы докончить несчастнаго. Тотъ немедленно передаетъ оружіе. Эдуардо все еще силится вырваться изъ сдавливающихъ его рукъ, но эти усилія заставляютъ только сильнѣе течь изъ ранъ ту немногую кровь, которая еще оставалась въ его жилахъ..

Дикая радость отражается на лицѣ бандита, когда онъ прикасается къ ножу, который ему передастъ товарищъ. Глаза разбойника страшно выкатываются, ноздри расширяются, ротъ полуоткрытъ. Схвативъ лѣвой рукой за волосы почти бездыханнаго Эдуардо и тщательно повернувъ его лицомъ къ небу, разбойникъ подноситъ ножъ къ горлу молодого человѣка. Но въ то самое мгновеніе, когда рука убійцы готова была поразить несчастнаго, вдругъ наносится ударъ, и злодѣй падаетъ лицомъ на тѣло того, который чуть не сдѣлался его жертвой.

— Погоди, доберусь и до тебя! говоритъ громкій и спокойный голосъ человѣка, который, словно свалившись съ неба, направляется съ поднятой рукою къ послѣднему изъ убійцъ, державшему, какъ мы видѣли, Эдуардо за ноги и боявшемуся подойти къ его рукамъ, хотя молодой человѣкъ былъ уже полумертвъ. Разбойникъ выпрямляется, отступаетъ назадъ и вдругъ обращается въ бѣгство, по направленію къ рѣкѣ.

Человѣкъ, повидимому, посланный самимъ Провидѣніемъ, нисколько не думаетъ о преслѣдованіи бѣгущаго и обращается къ раненымъ и трупамъ, между которыми лежалъ Эдуардо. Это имя незнакомецъ произноситъ съ живѣйшимъ выраженіемъ участія и отчаянья. Онъ поднимаетъ тѣло убійцы, упавшаго на Эдуардо, отбрасываетъ въ сторону это тѣло, и затѣмъ, поставивъ одно колѣно на землю, обнимаетъ тѣло молодого человѣка и прикладываетъ свою голову къ его груди.

— Еще живъ! говоритъ онъ, почувствовавъ біеніе пульса. Незнакомецъ поднимаетъ немедленно голову и съ безпокойствомъ озирается вокругъ; потомъ становится на ноги, беретъ лѣвой рукой Эдуардо за поясъ и, взваливъ его на плечо, идетъ съ нимъ къ ближайшему оврагу, гдѣ былъ расположенъ домъ мистера Мандевилля.

Спокойная и увѣренная походка незнакомца показываетъ, что эта мѣстность была ему извѣстна.

— Ахъ, вотъ бѣда-то! вдругъ горестно восклицаетъ онъ, — тутъ уже не осталось и ста шаговъ… а я выбился изъ силъ…

И тѣло Эдуардо вываливается у него изъ рукъ и обильная кровь покрываетъ обоихъ. — Эдуардо! говоритъ онъ, прикладывая губы къ его уху, — Эдуардо! это я Даніэль, твой другъ, твой товарищъ, твой братъ Даніэль!…

Раненый медленно поворачиваетъ голову и полуоткрываетъ глаза. Обморокъ, сопровождавшій обильную потерю крови, начиналъ проходить, и свѣжій ночной вѣтеръ нѣсколько освѣжилъ Эдуардо.

— Бѣги!… спасайся, Даніэль! были первыя произнесенныя имъ слова.

Даніэль, прижалъ его къ груди.

— Не хлопочи обо мнѣ, Эдуардо! Надобно… надобно… постой, схватись за мою шею лѣвой рукою, да не бойся же задавить меня… Однако, что это значитъ?! Развѣ ты дрался лѣвой рукою, что держишь въ ней шпагу?… Ахъ, голубчикъ мой, вѣрно эти злодѣи ранили тебя въ правую!… ну, не случись тутъ я!…

И говоря такимъ образомъ, желая вызвать на губы своего друга какой нибудь отвѣта, хотя одно слово относительно его настоящаго положенія — такъ какъ сямъ незнакомецъ боялся убѣдиться въ опасности ранъ, — Даніэль опять взвалилъ на спину Эдуардо, который, очнувшись отъ своего первого обморока, изнеможенно поворачивался на плечахъ своего спасителя, опять понесшаго его впередъ въ томъ же направленіи.

Движеніе и свѣжій вѣтерокъ возвращаютъ раненному немного жизни, которой на время лишило его истеченіе крови и тономъ самой теплой дружеской признательности онъ говоритъ;

— Довольно, Даніэль, мнѣ кажется, что я могъ бы немного пройти самъ, опираясь на твою руку.

— Это уже не нужно, отвѣчаетъ Даніэль, осторожно опуская его на землю; мы находимся въ томъ мѣстѣ, куда я хотѣлъ донести тебя.

На одно мгновеніе Эдуардо сталъ на ноги; но лѣвая его нога была прорублена почти до самой кости, и при отвѣсномъ положеніи ѣдкая боль во всѣхъ раненныхъ мускулахъ заставила молодого человѣка подогнуть колѣни.

— Я зналъ, что ты не можешь удержаться на ногахъ, сказалъ Даніэль притворно спокойнымъ голосомъ, такъ какъ вся кровь въ немъ застыла при мысли, что раны Эдуардо могли быть смертельными.

— Ну, поблагодаримъ судьбу, продолжалъ Даніэль, — за то, что она привела насъ сюда, гдѣ я могу оставить тебя въ безопасности, пока пріищу средства отправить тебя въ другое мѣсто.

И говоря это, онъ опять взвалилъ на себя своего друга и началъ съ нимъ спускаться съ большимъ трудомъ внизъ рытвины, глубиною отъ четырехъ до пяти футовъ. Эту рытвину начали копать два дня тому назадъ въ разстояніи до двадцати пяти футовъ отъ боковой стѣны дола, расположеннаго на холмистомъ возвышеніи, на которое еще прежде взошелъ Даніэль съ своей тяжелой, но драгоцѣнной ношей; самый домъ принадлежалъ никому иному, какъ резиденту ея британскаго величества, кавалеру Мандевиллю.

Даніэль опускаетъ своего друга на днѣ рытвины, прислоняетъ его къ одной изъ ея сторонъ и спрашиваетъ его, гдѣ онъ чувствуетъ себя раненнымъ.

— Не знаю, но здѣсь…. вотъ здѣсь я чувствую нестерпимую боль, говоритъ Эдуардо, взявъ руку Даніэля и поднося со къ своему правому плечу и лѣвой голени.

Даніэль вздохнулъ свободнѣе.

— Если ты раненъ только въ этихъ мѣстахъ, говоритъ онъ, — то это ничего не значитъ, мой голубчикъ Эдуардо. — И онъ сжимаетъ его въ своихъ объятіяхъ со всѣмъ горячимъ чувствомъ человѣка, который освобождается, наконецъ, отъ мучительнаго безпокойства. Однако отъ давленія его рукъ изъ груди Эдуардо вырывается рѣзкій, болѣзненный стонъ.

— Кажется, еще здѣсь да, здѣсь я еще раненъ, говоритъ онъ, поднося руку Даніэля къ своему лѣвому боку, — но особенно нога лѣвая нога заставляетъ меня страдать невыносимо.

— Постой-ка, говоритъ Даніэль, вынимая изъ кармана платокъ и туго перевязываетъ имъ раненую ногу, — это, по крайней мѣрѣ, задержитъ немного теченіе крови. Теперь, гдѣ же еще… Здѣсь, что ли у тебя болитъ?

— Да, здѣсь.

— Ну, вотъ мой галстукъ, — и онъ крѣпко перевязываетъ грудь своего пріятеля. И все это Даніэль говоритъ и дѣлаетъ, притворяясь совершенно спокойнымъ, хотя спокойствіе начало ославлять его съ тѣхъ поръ, какъ онъ узналъ, что у Эдуардо была въ груди рана, которая могла задѣть какой нибудь изъ внутреннихъ органовъ. И все это говорится и дѣлается среди густой ночной темноты, на днѣ узкой и сырой рытвины. И какъ бы въ насмѣшку надъ этимъ ужаснымъ и вмѣстѣ поэтическимъ положеніемъ, въ которомъ находились молодые люди — потому что Даніэль былъ также еще юноша — въ это самое мгновеніе донеслись звуки фортепьяно: господинъ Мандевиллъ дѣлалъ сегодня въ своемъ домѣ маленькій вечеръ.

— Ага! говоритъ Даніэль, окончивъ перевязку, — его англійское превосходительство веселится сегодня…

— Въ то время, какъ у воротъ его дома рѣжутъ здѣшнихъ гражданъ! замѣчаетъ Эдуардо.

— Да именно поэтому онъ и веселится. Англійскій резидентъ только тогда можетъ быть хорошимъ англійскимъ резидентомъ, когда вѣрно представляетъ собою Англію; а эта барынька танцуетъ и поетъ вокругъ труповъ, какъ готтентотскія вдовы, только съ того разницею, что тѣ выражаютъ этимъ печаль, а она — радость.

Эта оригинальная мысль, родившаяся въ головѣ человѣка, котораго ѣдкое остроуміе было хорошо извѣстно Эдуардо, заставила его улыбнуться. Онъ хотѣлъ что-то сказать, но вдругъ Даніэль положилъ свою руку на его губы.

— Я слышу шумъ, сказалъ онъ шепотомъ, ощупью отыскивая въ темнотѣ шпагу.

И дѣйствительно онъ не ошибался. Стукъ лошадиныхъ копытъ различался довольно явственно, и минуту спустя звукъ человѣческихъ голосовъ достигъ до слуха двухъ пріятелей.

Съ каждой секундой шумъ, доходилъ отчетливѣе и, наконецъ, послышался отъ слова до слова разговоръ такого содержанія:

— Послушай-ка, говорилъ одинъ голосъ шагахъ въ десяти или двѣнадцати отъ рытвины, — вырубимъ мы съ тобой огня и отлично все пересчитаемъ при свѣтѣ сигары, потому что я не хочу ѣхать къ Устью, а лучше отправлюсь къ себѣ на покой.

— Пожалуй, давай слеземъ, отвѣчалъ второй собесѣдникъ первому, — и два всадника спѣшиваются, гремя о землю металлическими ножнами своихъ сабель.

Взявъ за повода своихъ лошадей и подойдя къ рытвинѣ, оба они усѣлись шагахъ въ четырехъ отъ Даніэля и Эдуардо.

Одинъ изъ вновь прибывшихъ вынулъ свои курительныя принадлежности, зажегъ трутъ, и, закуривъ толстую бумажную сосульку, сказалъ своему товарищу:

— А ну-ка, подавай мнѣ бумажонки, — одну за другою.

Тотъ снялъ шляпу, вынулъ изъ нея пачку банковыхъ билетовъ и одинъ изъ нихъ подалъ своему собесѣднику, который взялъ его лѣвой рукою, поднесъ къ зажженному концу сигары и, съ силою втягивая въ себя табачный дымъ, освѣтилъ весь билетъ яркимъ отраженіемъ огня.

— Сто! говоритъ человѣкъ, передавшій билетъ, приближая свое лицо къ головѣ товарища, чтобы вмѣстѣ съ нимъ разглядѣть цифру.

— Сто! повторяетъ курившій, выпуская изо-рта густое облако дыма.

И этой же операціи подвергаются всѣ прочіе билеты — всего числомъ 30 той же стоимости. Когда каждый изъ товарищей получилъ на свою долю 1,600 піастровъ, то есть половину изъ 3,000, содержавшихся въ 30 стопіастровыхъ билетахъ, освѣщавшій билеты сказалъ другому:

— А я думалъ, что будетъ больше! Вотъ если бы мы прирѣзали другого, что улизнулъ, то карманы наши были бы набиты потуже!…

— Да куда чортъ несъ этихъ унитаріевъ, — въ отрядъ Лаваллье, что ли?

— Ну, да! Куда же имъ еще дѣваться?!.. Жаль только, что не всѣмъ охота туда отправляться, а то мы каждую ночь могли бы себя такъ потѣшать.

— Ну а если сюда нагрянетъ Лаваллье, да на насъ кто нибудь донесетъ, что тогда скажешь?

— Эка бѣда! Мы, братъ, люди подневольные, намъ приказано… Да ужь, наконецъ, коли случится что недоброе, и мы съумѣемъ прикинуться овечками, а пока до того я готовъ позволить изрѣзать себя въ куски за Возстановителя, и вотъ почему я на такомъ хорошемъ счету у капитана.

— Да, надѣйся, братъ, много! Нѣтъ, коли насъ съ тобой хватятся, такъ ужь намъ съ тобой не сдобровать.

— Чего не сдобровать?! Да развѣ онъ самъ не послалъ насъ въ эту сторону, Моралеса въ Ретиро, а Діэго съ четырьмя молодцами по улицамъ ловить того, что улепетнулъ?… Ну, вотъ завтра мы и скажемъ ему, что, молъ, такъ и такъ, искали всю ночь на пролетъ, и онъ намъ ничего не скажетъ.

— А видѣлъ ты, какъ струхнулъ Камило, когда явился съ донесеніемъ къ капитану? Онъ сказалъ ему, что откуда-то четверо выскочили защищать унитарія, да капитанъ-то, кажись, ему не повѣрилъ, потому что знаетъ, что онъ баба.

— Такъ, да другіе-то не были бабы, а одинъ съ ними не справишься.

— Да, не справишься. Я поѣду къ Устью, — сказалъ вынувшій билеты изъ шапки, поднимаясь на ноги и спокойно садясь въ сѣдло, тогда какъ другой оставался на своемъ мѣстѣ.

— Ну, ладно, сказалъ сидѣвшій на землѣ, — поѣзжай куда знаешь, а я хочу докурить сигару, прежде чѣмъ отправлюсь домой. Завтра рано я тебя отыщу, и мы вмѣстѣ отправимся въ казармы.

— Такъ до завтра, сказалъ вынимавшій билеты и, повернувъ лошадь, понесся рысцою по дорогѣ къ Устью.

Спустя нѣсколько минутъ, оставшійся вынимаетъ изъ кармана какую-то вещь, которую подноситъ къ зажженному концу сигары, торчавшей во рту, и разсматриваетъ оесъ любопытствомъ.

— А вѣдь часики-то золотые! говоритъ онъ, — и никто не видѣлъ, какъ я ихъ снялъ. Значитъ, деньги, которыя я за нихъ выручу, всѣ безъ раздѣла, себѣ возьму.

И онъ разсматривалъ и поворачивалъ часы при свѣтѣ сигары.

— Кажись, идутъ! говорилъ онъ, поднося ихъ къ уху, — только я не знаю…. не знаю, какъ угадать который часъ, — и онъ поворачивалъ на свѣтъ свою дорогую игрушку, — вишь ты, выдумка унитаріевъ теперь я, думаю, будетъ часъ двѣнадцатый….

— И послѣдній твоей жизни, мерзавецъ! — и пораженный въ голову, онъ мгновенно падаетъ навзничь безъ малѣйшаго крика. То былъ тотъ самый ударъ, который прежде Даніэль нанесъ убійцѣ, готовившемуся зарѣзать Эдуардо, — ударъ, сопровождаемый глухимъ звукомъ, безъ сотрясенія, и нанесенный довольно оригинальнымъ оружіемъ Даніэля. Это маленькое и еще почти неизвѣстное намъ оружіе, повидимому, производило на голову дѣйствіе пушечнаго ядра, которое бы ее оторвало, такъ какъ мы видѣли, что оба разбойника повалились, не произнеся ни малѣйшаго звука.

Выйдя изъ рытвины и подойдя къ лошади, Даніэль сейчасъ же взялъ ее за узду, подвелъ къ окраинѣ рытвины и, не выпуская повода изъ руки, спустился внизъ и обнялъ своего друга.

— Мужайся, пріободрись, Эдуардо! Теперь ты свободенъ…. спасенъ, небо посылаетъ тебѣ лошадь, — единственное, что намъ было нужно!

— Да, я чувствую себя бодрѣе, но ты все-таки, пожалуйста, меня поддерживай, я не могу устоять на ногахъ.

— И не принуждай себя, сказалъ Даніэль, опять взваливая Эдуардо на плечи и вынося его изъ рытвины. Потомъ, употребляя неимовѣрныя усилія, онъ встаскиваетъ Эдуардо на лошадь, которая была напугана эволюціями, происходившими возлѣ нея; беретъ шпагу Эдуардо, прыгаетъ на крупъ лошади, охватываетъ руками Эдуардо у пояса, беретъ изъ его ослабѣвшихъ рукъ узду и направляетъ его къ холмистому возвышенію возлѣ дома господина Мандевилля.

— Даніэль, мы не можемъ ѣхать ко мнѣ, потому что тамъ дверь заперта, и я приказалъ слугѣ сегодня не ночевать дома.

— О, нѣтъ, конечно нѣтъ, мнѣ вовсе не приходило въ голову желаніе прогуливаться но улицѣ Ратуши въ то время, когда двадцать патрулей захотятъ освѣтить наши фигуры, окрашенные въ федеральный цвѣтъ крови.

— Да, но мы не можемъ ѣхать и къ тебѣ.

— Еще менѣе, голубчикъ Эдуардо. Смѣю думать, что я еще не дѣлалъ съумазбродныхъ глупостей въ моей жизни, а везти тебя въ мой домъ значило бы тоже, что окончательно и безнадежно рехнуться.

— Но куда же намъ скрыться?

— Это пока мой секретъ, Однако, не засыпай меня пожалуйста твоими распросами. Говори какъ можно меньше.

Даніэль чувствовалъ, что Эдуардо искалъ мѣста куда бы прислониться головой; поэтому Даніэль предложилъ ему опорою свою грудь, и это было теперь необходимо, потому что вторичный припадокъ изнеможенія помутилъ глаза Эдуардо и лишилъ его чувствъ. Однако, къ его счастью, припадокъ скоро миновалъ.

Даніель заставилъ лошадь идти шагомъ, доѣхалъ до улицы Реконкиста и повернулъ къ предмѣстью.

Узкими, глухими переулками, по опаснымъ тропинкамъ, съ которыхъ можно было обвалиться въ глубокіе овраги, — особенно если почва была влажна., — Даніель добрался, наконецъ, до большей улицы предмѣстья, не встрѣтивъ на всемъ пути ни одной живой человѣческой души. Затѣмъ, повернувъ въ улицу по правую сторону, Даніэль сталъ пробираться какъ можно ближе къ зданіямъ и пустилъ лошадь доброй рысью, какъ бы желая поскорѣе выѣхать изъ этого мѣста, посѣщаемаго въ ночное время нѣсколькими полицейскими дозорными.

Спустя нѣсколько минутъ ѣзды, молодой человѣкъ удерживаетъ лошадь, озирается кругомъ и, убѣдившись, что ничего не было ни слышно, ни видно, заставляетъ лошадь идти шагомъ и говоритъ Эдуардо:

— Ты теперь спасенъ, скоро будешь пользоваться совершенно безопаснымъ убѣжищемъ и медицинской помощью.

— Гдѣ? спрашиваетъ Эдуардо совершенно изнеможеннымъ голосомъ.

— А вотъ здѣсь, отвѣчаетъ Даніэль, направляя лошадь на тротуаръ одного дома, сквозь окна котораго, прикрытыя бѣлыми кисейными и очень плотными занавѣсками и жалюзи виднѣлись огни, освѣщавшіе внутреннее пространство.

Съ этими словами Даніэль подводитъ лошадь къ окну, просовываетъ руку сквозь его рѣшетку и тихонько стучитъ въ стекло. Однако никто не отозвался. Даніэль постучался еще разъ, и тогда женскій голосъ спросилъ боязливо:

— Кто тамъ?

— Это я, Амалія; твой Даніэль, милая кузина!

— Даніэль! произнесъ тотъ же голосъ, и въ тоже время внутри комнаты кто-то подошелъ къ окну.

— Да, Даніэль.

Въ тоже мгновеніе окно было отворено, занавѣска приподнята и молоденькая женщина, одѣтая въ трауръ, перевѣсилась за окно, взявшись за рѣшетку рукою. Однако, увидѣвъ двухъ сѣдоковъ на одной и той же лошади, она отшатнулась назадъ, какъ бы въ сильномъ замѣшательствѣ.

— Неужели не узнаешь меня, Амалія!… Послушай: отопри ради Бога поскорѣе ворота, но только не буди прислугу: отопри сама.

— Да что такое случилось, Даніэль?

— Пожалуйста, не теряй ни одной секунды, Амалія, отопри теперь, когда на улицѣ никого нѣтъ. Тутъ дѣло идетъ о моей жизни, больше, чѣмъ о жизни, — понимаешь ли теперь?

— Ахъ, Боже мой! говоритъ молодая женщина, затворяя окно, — и бросается къ двери залы, отсюда къ воротамъ дома, отпираетъ ихъ, ни мало не заботясь о производимомъ ею шумѣ, и выходитъ далѣе на тротуаръ, говоря Даніэлю:

— Войди!

Это слово звучитъ тѣмъ прекраснымъ тономъ внезапной рѣшимости, который можетъ вылиться только изъ теплой и сильной души женщинъ, когда онѣ совершаютъ какое нпі'іудь геройское дѣло, которое непремѣнно является у нихъ не результатомъ умственной критической работы, а плодомъ вдохновеніи.

— Нѣтъ, подожди еще, говоритъ Даніэль, уже слезшіи съ лошади и поддерживавшій рукою Эдуардо. Въ этомъ положеніи и не выпуская повода лошади, Даніэль подходитъ къ воротамъ.

— Займи-ка мое мѣсто, Амалія, и поддерживай этого человѣка, который самъ не можетъ идти.

Амалія немедленно беретъ подъ руку Эдуардо, который, прислонясь къ воротамъ, употреблялъ неимовѣрныя усилія, чтобы подвинуть впередъ свою лѣвую ногу, сдѣлавшуюся для него непобѣдимой тяжестью.

— Благодарю васъ, сеньорина, о благодарю васъ! говоритъ онъ голосомъ, полнымъ глубокаго и нѣжнаго чувства.

— Вы ранены?

— Да, немного.

— Боже мой, Боже мой! говоритъ Амалія, почувствовавъ на своихъ рукахъ влажность крови.

И тогда, какъ они обмѣнивались этими словами, Даніэль вывелъ лошадь на средину дороги, повернулъ головой по направленію къ мосту и, забросивъ поводъ свободно на шею, отвѣсилъ коню сзади энергической ударъ плашмя саблей Эдуардо, которую ни на минуту не выпускалъ изъ своихъ рукъ. Лошадь, не ожидая повторенія сигнала, понеслась галопомъ въ указанномъ направленіи.

— Теперь войдемъ поскорѣе! говоритъ Даніэль, подходя къ воротамъ и перенося Эдуардо на своихъ рукахъ въ переднюю галерею. Потомъ, заперевъ за собой дверь, Даніэль переноситъ своего друга такимъ же образомъ въ залу и, наконецъ, кладетъ на диванъ этого человѣка, котораго спасъ отъ смерти и такъ ревностно защищалъ втеченіи этой кровавой ночи, — человѣка, который, не смотря на все свое мужество и присутствіе духа, не могъ ни на одно мгновеніе удержаться самъ на ногахъ и былъ слабъ, какъ ребенокъ.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Первое леченіе
[править]

Когда Даніэль уложилъ Эдуардо на диванѣ, Амалія — бѣгомъ поспѣшила въ уютный смѣжный съ залой кабинетъ, отдѣленный отъ нея стеклянной дверью. Здѣсь со стола изъ чернаго мрамора Амалія взяла маленькую алебастровую лампу — при свѣтѣ которой читала Meditations (Размышленія) Ламартина, когда Даніэль постучался въ окно — и, возвратясь въ залу, поставила лампу на круглый столъ изъ краснаго дерева, покрытый книгами и цвѣточными вазонами.

Въ эту минуту, подъ вліяніемъ такъ неожиданно полученныхъ ею впечатлѣній, Амалія была страшно блѣдна и локоны ея свѣтлокаштановыхъ волосъ, гладко зачесанные за уши нѣсколько минутъ тому назадъ, не помѣшали Эдуардо подмѣтить въ двадцатилѣтней женщинѣ очаровательное личико, возвышенный, благородный лобъ, сѣрые глазки, полные глубокаг о смысла и чувства, наконецъ, обворожительную талію; ему могло бы показаться, пожалуй, что черная одежда нарочно выбрана ею для того, чтобы еще болѣе оттѣнить чудную бѣлизну плечь и груди, если бы матерія платья не показывала, что оно служило внѣшнимъ знакомъ печали.

Когда Амалія ставила лампу, Даніель подошелъ къ столу и, взявъ лилейныя, крошечныя ручки своей хорошенькой кузины, сказалъ ей:

— При нашихъ рѣдкихъ свиданіяхъ, душка Амалія, я каждый разъ говорилъ тебѣ о молодомъ человѣкѣ, съ которымъ меня связываетъ самая нѣжная, братская дружба. Этотъ молодой человѣкъ, Эдуардо, тяжело раненъ и теперь находится подъ твоей крышей. Но онъ покрытъ оффиціальными ранами, они — даръ де-Розаса, и, слѣдовательно, моего Эдуардо надобно лечить, скрывать и спасти.

— Да чтоже я могу сдѣлать Даніэль? спрашиваетъ Амалія, обращая сострадательные глазки къ дивану, гдѣ лежалъ Эдуардо, котораго блѣдное лицо, казалось, принадлежало мертвецу, въ рѣзкой противоположности къ черными, блестящими, какъ гагатъ, глазами, бородой и волосами.

— Ты можешь и должна сдѣлать только одно, дорогая Амаліи: сомнѣваешься ли ты въ томъ, что я всегда питалъ къ тебѣ привязанность нѣжнаго брата?

— О, нѣтъ, Даніэль, я никогда въ этомъ не сомнѣвалась!

— Прекрасно, сказалъ юноша, цѣлуя въ лобъ свою кузину, — и отъ тебя прошу только одного: безпрекословно повиноваться мнѣ во всемъ сегодня ночью. Завтра ты по прежнему будешь полной госпожей въ твоемъ домѣ и моею.

— Распоряжайся какъ найдешь за лучшее и дѣлай, что хочешь. Я же теперь никакъ не могу собраться съ мыслями, сказала Амалія, которой лицо принимало свой естественный цвѣтъ.

— Прежде всего и приказываю, чтобы ты сама, не нарушая сна ни одного изъ слугъ, принесла стаканъ сладкаго вина.

Амалія быстро повернулась и побѣжала во внутреннія комнаты. Даніель подошелъ къ Эдуардо, которому минутный отдыхъ началъ понемногу расширять легкія, до сихъ поръ сдавленныя болью и изнеможеніемъ.

— Эта дама, сказалъ ему Даніэль, — моя кузина, очаровательная вдовушка, о которой я говорилъ тебѣ такъ часто, и которая со времени своего переселенія изъ Тукумана, вотъ уже четыре мѣсяца живетъ уединенно въ этомъ домѣ. Если насильственное переселеніе сюда и не соотвѣтствіи съ твоимъ желаніямъ, то я полагаю, что скоро ты примиришься съ своимъ положеніемъ и будешь снисходительнѣе.

Эдуардо улыбнулся, но затѣмъ лицо его сейчасъ же приняло обычное выраженіе серьезнаго сосредоточенія.

— Однако, — мы поступаемъ очень неловко и жестоко, сказала, онъ, — я могу компрометировать положеніе этой женщины..

--Ея положеніе?

— Ну да, ея положеніе. Полиція де-Розаса располагаетъ столькими агентами, сколько людей находится подъ вліяніемъ паническаго ужаса. Мужчины и женщины, господа и слуги — всѣ ищутъ личной безопасности въ доносахъ. Завтра де-Розасъ будетъ знать, гдѣ я нахожусь, и судьба этой молодой женщины будетъ связана съ моею!

— Ну, это мы еще увидимъ, сказалъ Даніэль, приглаживая безпорядочно разбросанные полосы Эдуардо, — затрудненія — это моя родная стихія. И если бы ты, вмѣсто того, чтобы извѣщать меня письменно, захотѣлъ лично объясниться со мною, сегодня вечеромъ, относительно твоего бѣгства, то я держу пари сто противъ одного, что теперь на твоемъ тѣлѣ не было бы ни одной царапины.

— Но какимъ образомъ ты провѣдалъ о мѣстѣ, гдѣ мы должны были отчалить?

— Объ этомъ когда нибудь послѣ, отвѣчалъ Даніэль съ улыбкою.

Въ эту минуту въ комнату вошла Амалія, держа въ рукахъ фарфоровый подносъ, на которомъ стоялъ хрустальный бокалъ съ бордосскимъ подслащеннымъ виномъ.

— О, моя прелестная кузина, сказалъ Даніаль, — боги Олимпа навѣрное дали бы отставку тебѣ и сдѣлали-бъ тебя своимъ виночерпіемъ, еслибъ увидѣли тебя такою, какою я тебя теперь вижу! Ну-ка, дружокъ Эдуардо, хлѣбни немножко вина, это тебя нѣсколько оживитъ, пока придетъ докторъ.

И въ то время, когда Даніэль, наклонивъ голову своего друга, давалъ ему пить подслащенное вино, Амалія въ первый разъ могла разглядѣть Эдуардо, котораго блѣдное, страдальческое лицо носило невыразимо симпатическое выраженіе. И въ тоже время Даніэль и Эдуардо показались ей существами, которыхъ она не могла никогда представлять себѣ даже въ воображеніи: они были съ ногъ до головы покрыты грязью и кровью.

— Теперь, сказалъ Даніэль, принимая подносъ изъ рукъ Амаліи, — мнѣ нужно знать, дома ли Педро.

— Да, онъ дома.

— Отправляйся же въ его комнату, разбуди его и позови сюда.

Амалія уже готовилась отворить дверь залы, когда Даніэль вдругъ сказалъ:

— Постой-ка, Амалія, чтобы выиграть время, похлопочемъ о томъ и другомъ сразу: гдѣ бумага и чернила?

— Въ этомъ кабинетѣ, отвѣчала Амалія, указывая на смежную съ залой комнату.

— Ну, иди же и разбуди Педро. — Даніэль вошелъ въ кабинетъ и, взявъ свѣчу съ маленькаго, стоявшаго въ углу столика, прошелъ въ смежную комнату — будуаръ своей кузины, отсюда въ очаровательную, уютную комнатку — туалетную, пачкая фарфоръ и хрусталь кровью и грязью своихъ рукъ.

— Гмъ! пробормоталъ онъ, заглянувъ въ зеркало и умывая себѣ руки, — если бы Флоренсія видѣла меня въ такомъ неглиже, то подумала бы, право, что я выбѣжалъ изъ ада съ тою неистовою стремительностью, съ какою она умѣетъ бѣгать отъ меня, когда я хочу сорвать поцѣлуй съ ея розовыхъ губокъ! Ну, да ладно! продолжалъ онъ, вытирая себѣ руки драгоцѣнной тукуманской тканью, — вотъ бутылка съ виномъ, которое пилъ Эдуардо. Я также хочу выпить: чтобъ чортъ побралъ де-Розаса, чтобъ Эдуардо поскорѣе выздоровѣлъ и чтобъ моя Флоренсія сдѣлала завтра то, что я хочу сказать ей. — И разсуждая такимъ образомъ, Даніэль выпилъ около полъ-дюжины глотковъ вина изъ великолѣпной вазы, которая стояла на туалетномъ столикѣ Амаліи и которой цвѣты молодой человѣкъ выбросилъ въ умывальный тазикъ.

Затѣмъ Даніэль возвратился въ кабинетъ, усѣлся за небольшимъ письменнымъ столомъ и, съ серьезнымъ въ лицѣ выраженіемъ, которое, казалось, нисколько не гармонировало съ характеромъ молодого человѣка, написалъ два письма, запечаталъ ихъ, надписалъ адресы и затѣмъ пошелъ въ залу, гдѣ Эдуардо обмѣнивался съ Амаліей нѣсколькими словами, относительно того, какъ онъ себя чувствовалъ. Въ тоже самое время дверь залы отворилась, и въ комнату вошелъ человѣкъ лѣтъ подъ шестьдесятъ, высокаго роста, еще сильный, съ совершенно посѣдѣвшими волосами, бородой и усами, одѣтый въ куртку и штаны изъ синяго сукна и съ шляпою въ одной рукѣ. Почтительный видъ, съ какимъ появился этотъ старикъ, внезапно уступилъ выраженію удивленія, когда вошедшій увидѣлъ Даніеля, стоявшаго посреди залы, а на. диванѣ — человѣка лежавшаго въ изнеможеніи и окровавленнаго.

— Я полагаю, Педро, сказалъ Даніэль, — что вы не изъ тѣхъ, которыхъ пугаетъ видъ крови. Вотъ это мой другъ, котораго разбойники опасно изранили. Подойдите-ка поближе. Какъ долго вы служили съ моимъ дядей, полковникомъ Саэнцо, отцомъ Амаліи?

— Четырнадцать лѣтъ, сеньоръ, — со времени боя при Сальтѣ до дѣла при Хунинѣ, гдѣ полковникъ упалъ мертвый на мои руки.

— Кого изъ генераловъ, вашихъ бывшихъ начальниковъ, вы наиболѣе любили и уважали: Бельграно, Санъ Мартино или Боливара?

— Генерала Бельграно, сеньоръ, отвѣчалъ старикъ безъ заминки.

— Хорошо, Педро, въ Амаліи и во мнѣ вы видите дочь и племянника вашего полковника, а вотъ это — племянникъ генерала Бельграно, нуждающійся теперь въ вашихъ услугахъ.

— Сеньоръ, я могу предложить только мою жизнь, и она всегда принадлежитъ тѣмъ, въ жилахъ которыхъ течетъ кровь моего генерала и моего полковника.

— Вѣрю, Педро, но теперь мы нуждаемся не только въ мужествѣ, но также въ осторожности, и особенно въ скромности.

— Понимаю, сеньоръ.

— И больше ничего, Педро. Я знаю; что у васъ честное сердце, что вы не трусъ и, въ особенности, что вы — патріотъ.

— Да, сеньоръ, старый патріотъ, произнесъ солдатъ, поднимая голову съ выраженіемъ благородной гордости.

— Прекрасно, продолжалъ Даніэль, — идите же, и, не будя никого изъ слугъ, осѣдлайте одну изъ упряжныхъ лошадей, подведите ее къ воротамъ, дѣлая какъ можно меньше шума, вооружитесь и приходите сюда.

Отставной ветеранъ поднесъ руку къ. правому виску, точно онъ стоялъ передъ своимъ генераломъ, повернулся на лѣво кругомъ и отправился исполнять полученныя приказанія.

Спустя пять минутъ, послышался стукъ лошадиныхъ подковъ, затѣмъ другая дверь въ залу повернулась на своихъ петляхъ, и въ нее опять вошелъ старый солдатъ. Широкій плащъ или панчо окутывалъ фигуру Педро.

— Знаете ли вы, Педро, гдѣ живетъ докторъ Алькорта?

— За улицей Санъ-Хуанъ?

— Да.

— Знаю, сеньоръ.

— Такъ отправляйтесь къ нему, стучитесь пока вамъ не отворятъ, и передайте ему это письмо, сказавъ, что вы должны отлучиться по другому дѣлу, и что вы опять заѣдете за докторомъ. Потомъ вы отправитесь ко мнѣ, какъ можно поскорѣе вызовите моего слугу, который меня теперь поджидаетъ, и передайте ему вотъ это другое письмецо.

— Слушаю, сеньоръ.

— Еще одно: я передалъ вамъ письмо къ доктору Алькорта; тысячи случайностей могутъ представиться вамъ на дорогѣ, но вы должны позволить изрубить себя въ куски, прежде чѣмъ отдать это письмо.

— Понимаю, сеньоръ.

— Ну, пока все. Теперь три четверти одинадцатаго, прибавилъ Даніэль, взглянувъ на часы, стоявшіе на карнизѣ камина, — въ половинѣ второго вы можете вернуться вмѣстѣ съ докторомъ Алькорта.

Солдатъ опять отдалъ воинскую честь и вышелъ. Спустя нѣсколько секундъ, послышался бодрый галопъ лошади, которой копыта рѣзко стучали въ уединенной Большой улицѣ.

Даніэль далъ знакъ своей кузинѣ пройти въ смежный кабинетъ и, попросивъ Эдуардо оставаться какъ можно спокойнѣе до прихода доктора, сказалъ ему:

— Ты знаешь, кого я звалъ: къ кому же другому мы можемъ имѣть большее довѣріе?…

— Но компрометировать доктора Алькорта, этого еще недоставало!… съ горечью сказалъ Эдуардо, — сегодня ночью, Даніэль, тебѣ пришла упрямая фантазія ставить въ зависимость отъ моей роковой звѣзды судьбу красоты и ума. Жизнь моя слишкомъ ничтожна на этомъ свѣтѣ, чтобы изъ-за нея подвергались опасности женщина, подобная твоей кузинѣ, и мужчина, подобный нашему наставнику.

— Ты остаешься вѣренъ самому себѣ и въ эту ночь, мой милый Эдуардо. Ты потерялъ много крови изъ своихъ ранъ, но твоя серьезность и недовѣрчивая мнительность отъ тебя не отступили. Алькорта мы скомпрометируемъ также мало, какъ и мою кузину. Да если бы было иначе, то всѣ мы находимся теперь въ томъ плачевномъ положеніи, когда честные люди должны стойко поддерживать честныхъ, подобно тому, какъ негодяи стоятъ горою за негодяевъ. Наше общество начинаетъ раздѣляться на убійцъ и жертвъ, и мы, нежелающіе быть убійцами, по неволѣ должны приготовиться быть жертвами, если не имѣемъ силъ карать преступленіе.

— Но Алькорта еще не навлекъ на себя подозрѣній, и ты, приглашая его сюда, можешь сильно его скомпроментировать.

— Ты разсуждаешь не совсѣмъ здраво, Эдуардо. Послушай: ты, и, каждый изъ нашихъ молодыхъ друзей, каждый членъ того поколѣнія, къ которому мы принадлежимъ, и которое воспитывалось въ буэносъ-айрескомъ университетѣ, — каждый человѣкъ можетъ служить живымъ, осязательнымъ, краснорѣчивымъ воплощеніемъ доктора Алькорта. Мы — его идеи въ дѣйствіи; мы — сложное воспроизведеніе его гражданской доблести, его просвѣщенной совѣсти, его философской мысли. Съ высоты кафедры, онъ одушевилъ насъ уваженіемъ ко всему великому, — къ человѣческому благу, къ свободѣ, къ справедливости. Наши друзья, стоящіе теперь подъ знаменами Лаваллье, скинувшіе теперь бѣлыя перчатки чтобы взяться за эфесъ шпаги, — это докторъ Алькорта; Фріасъ — докторъ Алькорта въ военномъ мундирѣ; всѣ друзья прогресса — всѣ они — докторъ Алькорта въ области прессы Монтевидео. Ты самъ, обрызганный кровью, рѣшившійся съ опасностью жизни скорѣе бѣжать изъ отечества, чѣмъ сносить деспотизмъ, подъ которымъ оно стонетъ, ты самъ, милый Эдуардо — ничто иное, какъ олицетвореніе принциповъ нашего профессора философіи и… однако, что за чепуху я тебѣ разсказываю, — вдругъ, прервалъ себя Даніэль, при видѣ двухъ крупныхъ слезъ, скатившихся по изнеможенному лицу Эдуардо, — ну, полно же, полно, перестанемъ объ этомъ толковать. Предоставь хлопотать обо всемъ мнѣ одному, и если мы погибнемъ, то погибнемъ всѣ гуртомъ… Впрочемъ, голубчикъ Эдуардо, я не думаю, чтобы въ аду было хуже, чѣмъ въ Буэносъ-Айресѣ. Отдохни минутку, пока я переговорю кое-о чемъ съ Амаліей.

Съ этими словами онъ направился къ кабинету, быстро мигая глазами, чтобы отереть рѣсницами слезу, вылившуюся, при видѣ слезъ друга.

— Даніэль, сказала при входѣ его Амалія, стоявшая возлѣ чернаго мраморнаго столика и опиравшаяся на него своею алебастровою ручкой, — я право незнаю, что мнѣ съ вами дѣлать: ты и твой пріятель — вы оба забрызганы кровью, вамъ нужно перемѣнить бѣлье и платье, а я ничего не имѣю, кромѣ своего женскаго гардероба.

— Который шелъ бы намъ къ лицу, какъ нельзя лучше, если бы ты могла призанять намъ часть твоей красоты, моя очаровательная кузина. Однако, не печалься: скоро у насъ будетъ платье, бѣлье, все, что намъ нужно. А теперь поговоримъ немного о другомъ.

Даніэль подвелъ свою кузину къ небольшому камчатному дивану пунцоваго цвѣта, и, усадивъ съ собою, спросилъ ее:

— Скажи-ка мнѣ, Амалія, кто изъ твоихъ слугь пользуется твоимъ полнымъ довѣріемъ?

— Педро, Тереза — служанка, которую я привезла съ собой изъ Тукумана, — и маленькая Луиза.

— Кто еще у тебя на годится въ услуженіи?

— Кучеръ, поваръ и два старые негра, прислуживающіе въ комнатахъ.

— Кучеръ и поваръ — бѣлые люди?

— Да.

— Ну, завтра утромъ ты должна отказать этимъ господамъ — бѣлымъ и чернымъ.

— Неужели ты думаешь…

— Если не думаю, то сомнѣваюсь. Послушай меня, Амалія; твоя прислуга должна очень любить тебя, потому что ты добра, богата и щедра. Но при настоящемъ духѣ нашихъ простолюдиновъ, отъ одного приказанія, отъ одного выговора, даже въ минуту капризнаго раздраженія, слуга можетъ сдѣлаться опаснымъ и смертельнымъ врагомъ.. Доносамъ теперь предоставленъ вольный просторъ, и по одному мановенію де-Гозаса жизнь и собственность семейства подвергаются осужденію страшнаго клуба палачей. Венеція, въ эпоху совѣта Десяти, зарыдала бы при видѣ настоящаго положенія нашего отечества. Низшій классъ представляетъ только одно исключеніе. Я говорю о мулатахъ. Негры надменно подняли вверхъ головы, бѣлые опозорены, унижены, но мулаты, вслѣдствіе стремленія, свойственнаго этой смѣшанной расѣ, — стремленія возвыситься и облагородиться, — мулаты почти поголовно сдѣлались врагами де-Розаса, такъ какъ они знаютъ, что унитаріи — просвѣщенные и благовоспитанные люди, которыхъ они постоянно ставятъ себѣ образцами.

— Хорошо, я разсчитаю ихъ завтра.

— Этого требуетъ безопасность Эдуардо, моя, твоя собственная. Ты не можешь раскаяваться въ томъ гостепріимствѣ, которое ты оказала несчастному и…

— О, нѣтъ, Даніэль, не говори мнѣ этого! Мой домъ, и все что я имѣю, принадлежитъ тебѣ и твоему другу!

— Да, ты не можешь раскаиваться, однако ты должна употребить всѣ зависящія отъ тебя, средства, чтобы твое великодушіе, твое самоотверженіе не вооружило противъ тебя нашихъ притѣснителей. Неудобства, сопряженныя съ отставкою твоихъ слугъ, скоро будутъ устранены тобою. Притомъ же Эдуардо останется въ твоемъ домѣ только то время, какое опредѣлитъ докторъ, — во всякомъ случаѣ не болѣе двухъ или трехъ дней.

— Такъ скоро! О, нѣтъ, это невозможно! Его раны, можетъ быть, очень опасны, и поднимать его съ постели значило бы тоже, что убивать его. Я свободна, живу въ совершенномъ уединеніи, потому что это въ моемъ характерѣ. Мои подруги посѣщаютъ меня очень рѣдко, и мы можемъ удобно помѣстить Эдуардо въ пристройкѣ съ лѣвой стороны, совершенно отдѣльно отъ моихъ комнатъ.

— Благодарю, о благодарю, душечка Амалія! Я хорошо знаю, что въ твоихъ жилахъ течетъ благородная кровь моей матери. Но, быть можетъ, для Эдуардо будетъ невозможно оставаться здѣсь. Это будетъ зависѣть отъ многихъ обстоятельствъ, о которыхъ я освѣдомлюсь завтра. Теперь же намъ необходимо похлопотать о постели, въ которую мы должны уложить раненаго послѣ перевязки.

— Да, или сюда… вотъ сюда! И взявъ свѣчу, она прошла вмѣстѣ съ Даніэлемъ въ свою спальню, а отсюда въ туалетную.

Но прежде, чѣмъ мы послѣдуемъ за шагами и мыслью Амаліи, окинемъ взглядомъ эти двѣ послѣднія комнаты.

Стѣны спальни были покрыты бархатистыми обоями съ бѣлымъ фономъ и позолоченными полосками, представлявшими проблескъ свѣта между синеватыми облаками. Два окна, выходившія на дворъ дома, были прикрыты двойными гардинами — батистовыми съ наружной стороны и изъ голубого атласа со внутренней, къ стекламъ оконъ. Полъ былъ устланъ итальянскимъ ковромъ; нога, казалось, утопала въ густомъ слоѣ хлопчатой бумаги. Въ концѣ комнаты, гдѣ она сообщалась съ туалетной, помѣщалась французская кровать изъ краснаго, покрытаго рѣзьбою дерева, застлапвая стеганымъ одѣяломъ гіацинтоваго цвѣта. Между постелью и стѣною стоялъ маленькій квадратный столикъ, покрытый зеленой бархатной скатерью; на столѣ были видны нѣкоторыя книги, золотое распятіе, оправленное въ слоновой кости, небольшой свертокъ музыкальныхъ потъ на великолѣпной хрустальной вазѣ, корзинка изъ сандаловаго дерева, сдѣланная въ Формѣ раковины, съ кусками хлопчатой бумаги, смоченными въ одеколонѣ, и алебастровая лампа., заставленная шелковой золеной ширмочкой. По другую сторону постели стоялъ оттоманъ, покрытый голубымъ бархатомъ, а передъ постелью былъ разостланъ коврикъ изъ ослѣпительно бѣлыхъ и нѣжныхъ кроличьихъ шкурокъ. Въ ногахъ постели виднѣлось небольшое кресло, обитое, какъ и оттоманъ, голубымъ бархатомъ. Далѣе, здѣсь стоялъ маленькій, украшенный серебряной рѣзьбою, секретеръ для писемъ, а по угламъ комнаты, прилежавшимъ къ смежному съ залой кабинету, помѣщались два прекрасные алебастровые ночника, освѣщавшіе этотъ уютный и уединенный храмъ красоты. Наконецъ, съ одной стороны оттомана стоилъ маленькій столикъ изъ померанцоваго дерева; здѣсь, на подносѣ изъ индѣйскаго фарфора, помѣщался чайный сервизъ для двухъ особъ — все изъ фарфора, покрытаго богатой позолотой.

Но драгоцѣннѣе всѣхъ предметовъ съ этой обстановкѣ были крошечные башмачки изъ темной козьей шкурки, обшитыя бѣлой шелковой матеріей; въ длинѣ башмачковъ едва укладывалось шесть дюймовъ, и ширина также соотвѣтствовала этому размѣру: то были туфли Амаліи, стоявшіе на кроличьемъ коврѣ. По стѣнамъ туалетной красовались такіе же обои какъ и въ спальной, а полъ былъ устланъ зеленымъ ковромъ. Два большіе шкапа изъ краснаго дерева, съ зеркалами въ дверяхъ, стояли по сторонамъ роскошнаго туалета, котораго фарфоровыя и хрустальныя вазы были приведены въ безпорядокъ Даніэлемъ нѣсколько минутъ тому назадъ. Противъ туалета находился каминъ изъ вороненой стали съ гладко полированнымъ, мраморнымъ карнизомъ, а въ одной стѣнѣ съ каминомъ помѣщалась ванна изъ того же камня, въ которую вода доставлялась трубами, проходившими между стѣнами. Возлѣ ванны стояло большое кресло изъ индѣйскаго тростника, а передъ зеркалами шкаповъ помѣщались два бѣлые камчатные табурета, обшитые золотою бахромою. Въ одномъ углу этого убѣжища виднѣлся маленькій эластичный диванчикъ, покрытый матеріей того же цвѣта, какъ и табуреты. На двухъ маленькихъ столикахъ орѣховаго дерева стояли двѣ вазы изъ французскаго фарфора, каждая съ букетомъ цвѣтовъ, а по четыремъ столамъ изъ краснаго дерева, стоявшимъ въ углахъ, блестѣли золотыя, украшенныя рѣзьбою курильницы необыкновенно изящной отдѣлки и изысканнаго вкуса, — образчики перуанскаго искуства. Шесть великолѣпныхъ ландшафтовъ и четыре щегленка въ клѣткахъ дополняли обстановку уборной Амаліи, куда дневной свѣтъ проникалъ сквозь окно, выходившее въ маленькій садикъ, расположенный въ главномъ дворѣ. Этотъ свѣтъ умѣрялся двойнымъ дѣйствіемъ занавѣсокъ изъ голубого крепона и батиста. Сбоку одного изъ шкаповъ находилась дверь, сообщавшаяся съ маленькой комнаткой, въ которой спала молоденькая Луиза, выбранная Амаліей для ближайшихъ услугъ.

Теперь послѣдуемъ за Амаліей, которая, войдя въ комнату сладко и спокойно спавшей Луизы, и взявъ со стола ключъ, отворяетъ дверь этой комнаты, выходившую во дворъ. Пройдя вмѣстѣ съ Даніиломъ чрезъ этотъ дворъ, Амалія останавливается передъ противоположнымъ фасадомъ и, отворивъ съ соблюденіемъ наивозможной осторожности дверь въ коридоръ, вводитъ Даніэля въ меблированную комнату.

— Здѣсь жилъ одинъ изъ родственниковъ моего мужа, сказала она, — этотъ родственникъ пріѣзжалъ изъ Тукумана и опять отправился туда три дня тому назадъ. Въ этой комнатѣ Эдуардо можетъ расположиться совершенно удобно и будетъ имѣть все для него нужное. — Съ этими словами Амалія открыла сунлукъ, вынула постельное бѣлье, сама развернула матрацы и занялась приведеніемъ комнаты въ порядокъ, тогда какъ Даніель внимательно разсматривалъ смежную комнату и расположенную за ней столовую, которой наружная дверь находилась противъ двери въ залу, куда съ часъ тому назадъ пошелъ Даніэль, неся на рукахъ Эдуардо.

— Куда выходитъ это окно? спросилъ онъ кузину, указывая на окно, находившееся въ комнатѣ, которая предназначалась для Эдуардо.

— Въ коридоръ, который ведетъ на улицу большими воротами. Вѣдь ты знаешь, что все это зданіе отдѣлено желѣзной рѣшеткой, такъ что когда она заперта, прислуга можетъ входить и выходить воротами, не проходя чрезъ внутреннія комнаты дома. Отсюда теперь вышелъ Педро.

— Да… да… я припоминаю себѣ это… однако, ты не слышишь никакого шума?..

— Да…

— Это…

— Конскій топотъ… И сердце Амаліи стало тревожно биться въ груди.

— Можетъ быть… а вотъ они остановились у воротъ, вдругъ сказалъ Даніэль, взявъ свѣчу изъ сосѣдней комнаты, возвращаясь съ быстротою молніи и открывая ставню окна, выходившаго въ главный коридоръ.

— Ахъ, Боже мой, кто это! сказала Амалія, блѣдная и прекрасная, какъ вечерняя лилія.

— Это они, проговорилъ Даніэль, приблизивъ свое лице къ оконнымъ стекламъ.

— Кто они?

— Алькорта и Педро… о, добрый, благородный, великодушный Алькорта!

И Даніэль выбѣжалъ со свѣчой, прикрывая ея пламя ладонью руки.

Дѣйствительно, то были старый ветеранъ независимости и ученый профессоръ философіи, бывшій въ тожо время медикомъ и хирургомъ.

Педро ввелъ его въ ворота, отвелъ лошадей въ конюшню и затѣмъ проводилъ доктора чрезъ желѣзную рѣшетку, отъ которой ключъ находился у Педро.

— О, благодарю васъ, сеньоръ! сказалъ Даніэль, выходя до средины двора на встрѣчу доктору Алькорта и съ жаромъ пожимая ему руку.

— Ведите-ка меня къ Бельграно, сказалъ Алькорта, стараясь сократить изъявленіе благодарности Даніэля,

— Обождитe одну минуточку, сказалъ Даніэль, проводя его за руку въ комнату, гдѣ оставалась Амалія, тогда какъ старый Педро слѣдовалъ за ними, держа подъ мышкой ящикъ съ хирургическими инструментами. — Имѣете ли вы при себѣ то, что считаете необходимымъ для первой перевязки, о чемъ я убѣдительно просилъ васъ въ моемъ письмѣ?

— Да, я полагаю, что все нужное мною не забыто, и мнѣ понадобится только бинтъ, отвѣчалъ Альпорта, привѣтливо кланяясь Амаліи.

Даніэль взглянулъ на Амалію, которая со всѣхъ ногъ поспѣшила на свою половину.

— Вотъ эта комната, въ которой долженъ поселиться Эдуардо; какъ вы полагаете, не должны ли мы перенести его сюда до осмотра?

— Да, это необходимо, отвѣчалъ Алькорта, взявъ ящикъ съ инструментами изъ рукъ Педро и ставя этотъ ящикъ на столъ.

— Вы, Педро, подождете на дворѣ, сказалъ Даніэль, — или нѣтъ, ступайте лучше и поучите Амалію разрѣзывать бинты для перевязки ранъ: эта часть должна быть вамъ хорошо извѣстна. Теперь, сеньоръ, я долженъ сказать вамъ то, о чемъ умолчалъ я въ моемъ письмѣ: Эдуардо удостоился «оффиціальныхъ» рань.

Горькая улыбка появилась на блѣдномъ, благородномъ и задумчивомъ лицѣ Алькорта, которому едва минуло тридцать восемь лѣтъ.

— Неужели вы думаете, что я съ самаго начала объ этомъ не догадался? отозвался докторъ съ лицомъ, внезапно принявшимъ выраженіе тихой грусти. — Ведите меня къ Бельграно, Даніэль, прибавилъ онъ послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія.

Даніэль провелъ его по двору и вошелъ съ нимъ въ залу дверью, сообщавшеюся съ переднею.

Въ эту минуту Эдуардо, по видимому, спалъ, однако на самомъ дѣлѣ не сонъ, а только окончательное истощеніе силъ смежило его рѣсницы.

При шумѣ входившихъ, Эдуардо болѣзненно поворачиваетъ голову и, увидя Алькорта, остановившагося возлѣ дивана, и дѣлаетъ усиліе, чтобы приподняться.

— Успокойтесь, Бельграно, сказалъ Алькорта голосомъ, полнымъ сордечной теплоты и участія, — успокойтесь, вы видите передъ собою только врача.

И усѣвшись на краю дивана, онъ, впродолженіе нѣсколькихъ секундъ, наблюдалъ пульсъ Эдуарда.

— Хорошо, сказалъ онъ наконецъ, — теперь перенесемъ его въ ту комнату.

Въ это время въ залу чрезъ кабинетъ вошли Амалія и Педро.

Молодая женщина несла въ своихъ рукахъ нѣсколько бинтовъ изъ какого-то, даже неупотребительнаго для перевязокъ, холста, который она разрѣзала по указанію стараго отставнаго бойца.

— Достаточно ли они широки, докторъ? спросила Амалія.

— Да, сеньора. Теперь мнѣ нуженъ будетъ тазъ съ свѣжей водой и губкой.

— Вы найдете все это въ той комнатѣ.

— Очень хорошо, сеньора, сказалъ докторъ, взявъ бинтъ изъ рукъ Амаліи, которая прочитала въ глазахъ Эдуардо выраженіе признательности за ея хлопоты.

Алькорта и Даніэль немедленно усадили Эдуардо въ большое, покойное кресло и, при помощи Педро, перевезли больнаго въ назначенную для него комнату, тогда какъ Амалія остановилась въ залѣ, не смѣя за ними слѣдовать.

Блѣдная, прекрасная, тревожимая сильными ощущеніями этой ночи, Амалія бросилась въ кресло и начала освобождать своими маленькими руками локоны изъ-за висковъ, какъ будто желая этимъ прогнать изъ своей головы цѣлый рой безпорядочно смѣнявшихся мыслей. Гостепріимство, опасности, кровь, самоотверженіе, хлопоты, состраданіе, нѣжное сочувствіе и удивленіе — все это представлялось въ ея сознаніи втеченіе одного часа. Этого было черезъ чуръ много для молоденькой женщины, во всю свою жизнь не подвергавшейся такимъ сильнымъ и внезапнымъ ощущеніямъ, — для этой юной, впечатлительной натуры, на которую житейскія потрясенія и событія могли оказывать гораздо болѣе сильное вліяніе втеченіе одной минуты, чѣмъ на другіе темпераменты въ продолженіе цѣлаго года.

И въ то время, какъ она начинаетъ отдавать себѣ отчетъ въ томъ, что представлялось въ ея воображеніи, мы перейдемъ въ комнату Эдуардо.

Когда молодой человѣкъ былъ раздѣтъ съ большими усиліями, потому что запекшаяся кровь плотно прилѣпила платье къ тѣлу, Алькорта могъ, наконецъ, разсмотрѣть раны.

— Ну, это еще ничего, сказалъ онъ, опуская зондъ въ рану лѣваго бока, — сабля скользнула по ребрамъ и не коснулась груди.

— Это также неважно, продолжалъ онъ, осмотрѣвъ рану на правомъ плечѣ, — въ этомъ мѣстѣ проходятъ плотныя мышцы, и оттого-то рука уцѣлѣла.

— Посмотримъ теперь ногу, проговорилъ онъ далѣе, — и при первомъ же взглядѣ на рану, вмѣщавшую въ длинѣ около десяти дюймовъ, выраженіе тревожной жалости отразилось на подвижной физіономіи доктора Алькорта. По крайней мѣрѣ, впродолженіи добрыхъ пяти минутъ онъ разсматривалъ съ самымъ сосредоточеннымъ вниманіемъ разрубленныя мышцы, внутри раны, которая проходила вдоль голени.

— Ужасный ударъ! проговорилъ докторъ, — однако, ни одинъ изъ важныхъ сосудовъ не тронутъ, но разрѣзъ все-таки очень размашистъ. — Затѣмъ онъ самъ обмылъ раны и сдѣлалъ такъ называемую первую перевязку, не прибѣгая ни къ корпіи, ни къ пластырямъ, которые находились въ его ящикѣ, и употребляя только бинты.

Въ эту минуту у воротъ послышался шумъ остановившихся верховыхъ лошадей. Всѣ напрягли тревожно вниманіе, за исключеніемъ доктора Алькорта, который невозмутимо продолжалъ перевязку плеча Эдуардо.

— Вы отдали письмо ему самому? спросилъ Даніэль, обращаясь къ Педро.

— Да, сеньоръ, ему самому.

— Выйдите и поглядите. Это непремѣнно мой слуга, — кто же другой можетъ еще къ намъ пожаловать?!..

Минуту спустя, Педро возвратился въ сопровожденіи молодого человѣка лѣтъ восемнадцати или двадцати, бѣлолицаго, съ черными глазами и волосами, съ умнымъ плутовскимъ выраженіемі. лица. Несмотря на его лакированные сапоги и черный галстукъ, каждая черта обличала въ немъ сына степей, истаго, кореннаго гаучо съ головы до нитокъ.

— Все ли ты взялъ съ собой, Ферминъ? спросилъ его Даніэль.

— Кажись, что все, сеньоръ, отвѣчалъ слуга, опуская на стулъ большой узелъ. Даніэль поспѣшилъ вынуть изъ узла нужное для Эдуардо бѣлье и одѣть его, такъ какъ теперь докторъ Алькорта уже окончилъ перевязку. Затѣмъ совокупными усиліями они положили его въ приготовленную для него постель.

Войдя въ смежную комнату, вмѣстѣ съ Педро и Ферминомъ, Даніэль умылся и изъ принесеннаго узла переодѣлся въ чистое бѣлье и платье, причемъ не переставалъ давать Педро порученія относительно другихъ слугъ, приказывалъ стереть въ залѣ слѣды крови, сжечь окровавленное платье и т. д.

Между тѣмъ Эдуардо сообщилъ Алькорта въ немногихъ словахъ событіе этой ужасной ночи, и докторъ, склонивъ голову на руку и опершись локтемъ о подушку, слушалъ этотъ потрясающій разсказъ, открывавшій ему начало эпохи крови, и преступленій, которая должна была распространить смерть и ужасъ въ несчастномъ городѣ Буэносъ-Айресѣ.

— Извѣстно ли этому Мерло ваше имя, какъ вы думаете? спросилъ докторъ Эдуардо.

— Я, право, не могу припомнить себѣ, называлъ ли меня при немъ кто нибудь изъ моихъ товарищей. Но если этого не было, то онъ не можетъ знать моего имени, потому что съ нимъ велъ переговоры только одинъ Олиденъ.

— Это обстоятельство немножко меня тревожитъ, сказалъ Даніэль, слышавшій слова Эдуардо, — однако, мы провѣдаемъ обо всемъ завтра.

— Тутъ нужна величайшая осмотрительность, друзья мои, замѣтилъ Алькорта, — и въ особенности надо какъ можно меньше довѣрять прислугѣ. За этимъ происшествіемъ могутъ послѣдовать многія другія въ томъ же родѣ.

— Надѣюсь, что ничего не случится, сеньоръ, сказалъ Даніэль; — если небо привело меня на мѣсто, гдѣ Эдуардо чуть не лишился жизни, то оно же поможетъ мнѣ благополучно окончить дѣло, какъ счастливо начатое.

— Да, будемъ вѣрить въ вѣчную справедливость и въ лучшее будущее! сказалъ Алькорта, съ нѣжностью поглядывая то на Эдуардо Бельграно, то на Даніэля Бельо, которые три года тому назадъ были его любимѣйшими питомцами въ университетѣ. Въ настоящую минуту онъ съ гордостью видѣлъ, какъ плодотворно въ этихъ юныхъ душахъ прозябли сѣмена доблести и самоотверженія, посѣянныя его поученіями.

— Теперь для Эдуардо необходимъ отдыхъ. Передъ разсвѣтомъ онъ будетъ чувствовать лихорадку, обыкновенную въ подобныхъ случаяхъ. Завтра, часовъ въ двѣнадцать, я опять навѣдаюсь къ намъ, прибавилъ докторъ, проводя рукою съ нѣжностью отца по лбу Эдуардо и пожимая его лѣвую руку.

Затѣмъ Алькорта вышелъ во дворъ въ сопровожденіи Даніила.

— Не находится ли въ опасности жизнь Эдуардо, сеньоръ? Выскажитесь откровенно.

— О, нѣтъ, нисколько. Но выздоровленіе можетъ наступить не скоро.

Обмѣнявшись этими словами, они вошли въ залу, гдѣ Алькорта оставилъ шляпу.

Амалія все еще сидѣла въ томъ же креслѣ, въ которомъ мы ее оставили, и склонила голову на руку, которой розовые пальцы блуждали въ локонахъ ея свѣтлокаштановыхъ полосъ.

— Сеньоръ, эта дама — моя кузина. Амалія де-Олабарріэта.

— Дѣйствительно, замѣтилъ Алькорта, обмѣнявшись съ Амаліей нѣсколькими вѣжливыми фразами, и садясь возлѣ нея, — въ лицахъ вашихъ я открываю многія фамильныя черты, и даже могу сказать, не впадая въ ошибку, что между вами есть также и внутреннее родство характеровъ, такъ какъ я замѣчаю, что сеньора также страдаетъ при видѣ страданій ближняго. Эта впечатлительность души, это систематическое влеченіе составляетъ характеристическое качество Даніэля.

Амалія зардѣлась яркимъ румянцемъ, сама не понимая тому причины, и отвѣчала въ безсвязныхъ выраженіяхъ.

Воспользовавшись тою минутою, когда Алькорта давалъ Амаліи разныя гигіеническія порученія по отношенію къ больному, Даніэль поспѣшилъ въ комнату Эдуардо.

— Я долженъ отправиться, Эдуардо, и сопровождать Алькорта. Педро остается къ твоимъ услугамъ въ этой самой комнатѣ. Я могу возвратиться къ тебѣ не ранѣе, какъ завтра вечеромъ. Цѣлый день мнѣ нужно пробыть въ городѣ, но я пришлю провѣдать о тебѣ моею слугу. Позволишь ли ты мнѣ дать твоему слугѣ всѣ тѣ порученія, какія я сочту необходимымъ?

— Дѣлай, что хочешь, Даніэль, но съ тѣмъ, чтобы ты никого не запутывалъ въ мою опасную исторію.

— Опять запѣлъ свое! Ты гораздо умнѣе меня, Эдуардо, однако, есть вещи, въ которыхъ я во сто разъ смышленнѣе тебя. Предоставь мнѣ дѣйствовать. Не имѣешь ли сказать мнѣ чего особаго?

— Нѣтъ, ничего. Пожалуйста, только успокой свою кузину.

— Гмъ! Мы ужъ больно нѣжно начинаемъ дорожить спокойствіемъ моей кузины…

— Полно дурачиться! сказалъ Эдуардо, — иди и побереги себя хоть ради меня и моей къ тебѣ дружбы.

— И такъ, до завтра!

— До завтра!

Даніэль подалъ знакъ Педро и Фермину, которые оставались въ углу комнаты, и вышелъ съ ними во дворъ.

— Возьми-ка, Ферминъ, этотъ деревянный ящикъ, принадлежащій доктору, и приготовь лошадей. Педро, я оставляю Эдуардо на попеченіе моей двоюродной сестры, а въ случаѣ какой нибудь опасности, поручаю защиту его жизни вашему мужеству. Очень можетъ быть, что на Эдуардо напали члены народнаго общества (Sociedad Popular) и очень можетъ случиться также, что нѣкоторые изъ нихъ захотятъ отмстить за своихъ товарищей, убитыхъ Эдуардо, если по несчастью провѣдаютъ о его убѣжищѣ.

— Очень можетъ быть, сеньоръ, но туда, гдѣ живетъ дочь моего полковника, никто не можетъ зайти рѣзать людей, не пройдя сначала по трупу стараго Педро, а для этого надо еще немножко подраться.

— Браво! честь и хвала такимъ молодцамъ! сказалъ Даніэль, пожимая руку солдата, — съ сотней такихъ людей, какъ вы, я бы могъ отвѣчать за все. И такъ, до завтра. Когда мы выѣдемъ, заприте за нами рѣшетку и ворота. До завтра.

— До завтра, сеньоръ!

Алькорта стоялъ уже на ногахъ и прощался съ Амаліей, когда вернулся Даніэль.

— Отправляемся, сеньоръ!

— Я-то ѣду, но вы, Даніэль, должны остаться.

— Извините, сеньоръ, мнѣ необходимо быть въ городѣ, и я пользуюсь этимъ случаемъ отправиться туда вмѣстѣ съ вами.

— Хорошо, ѣдемте же! сказалъ Алькорта.

— Одну минуточку, сеньоръ. Амалія, я сдѣлалъ всѣ нужныя распоряженія. Ферманъ навѣдается къ Эдуардо завтра около полудня, а я пріѣду сюда часовъ въ семь вечера. Теперь ложись отдыхать. Завтра ранымъ-раненько сдѣлай то, о чемъ я тебѣ говорилъ. Больше ничего.

— О, я боюсь только за тебя и твоего друга! сказала Амалія съ внезапнымъ теплымъ одушевленіемъ.

— Вѣрю, но не тревожь себя по пустому.

— О, сеньоръ, Даніель Бельо — человѣкъ очень вліятельный! замѣтилъ Алькорта съ привѣтливой ироніей, взглянувъ своими кроткими, выразительными глазами на лицо своего пылкаго, остроумнаго ученика.

— Любимецъ сеньоровъ Анчореносъ, совѣтникъ его пр--ва господина министра донъ-Фелине, членъ-корреспондентъ народнаго общества реставраціи, продекламировалъ Даніэль съ такою комическою важностью, что Амалія и докторъ Алькорта не могли удержаться отъ веселаго смѣха.

— Вамъ угодно смѣяться, господа, но я на практикѣ знаю, какъ важенъ этотъ пустозвонъ титуловъ для того, чтобы…

— Ѣдемъ, Даніэль.

— Въ дорогу, сеньоръ. До завтра, Амалія. — Онъ поцѣловалъ руку, протянутую ему кузиною.

Пожелавъ доктору спокойной ночи, Амалія проводила ихъ до передней, откуда они прошли во дворъ, вышли чрезъ желѣзную рѣшетку и, повернувъ налѣво, добрались до большаго коридора, выходившаго къ воротамъ, у которыхъ ихъ ожидалъ Ферминъ съ лошадьми. Проходя мимо окна въ комнатѣ Эдуардо, Даніэль увидѣлъ, что старый ветеранъ эпохи войны за независимость сидѣлъ у изголовья раненаго.

Между тѣмъ Амалія не могла возвратиться въ залу, не бросивъ прежде взгляда изъ передней на комнату, въ которой отдыхалъ ея гость. Затѣмъ мѣрными шагами она направилась въ свои комнаты, чтобы въ своей бѣлоснѣжной постели успокоить тѣло, котораго формы могли бы послужить достойной моделью Тиціану, и котораго блестящая, какъ атласъ, розовая кожа обладала, казалось, нѣжнымъ ароматомъ жасминовъ.

Въ это время наставникъ, ученикъ и слуга мчались галопомъ по мрачной, безлюдной Большой улицѣ. Подъѣзжая къ городу тою ложбиною Балькарсе, гдѣ десять лѣтъ тому назадъ отрядъ генерала Лавалльо отмѣтилъ кровью начало будущихъ бѣдствій отечества, — спутники удержали коней и остановились у воротъ дома господина Алькорта, за улицей Санъ-Хуанъ, въ улицѣ Возстановителя.

Тамъ наставникъ и ученикъ, обмѣнявшись нѣсколькими словами, разстались, и Даніэль, въ сопровожденіи Фермина, направился къ рынку, въѣхалъ въ улицу Побѣды, повернулъ налѣво, и вскорѣ Ферминъ, сойдя съ своей лошади, отворилъ ворота дома, куда, сидя на лошади, въѣхалъ Даніэль.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Письма.
[править]

Во дворѣ дома Даніэль передалъ свою лошадь Фермину и приказалъ ему, не ложась спать, явиться по первому зову. Потомъ, отворивъ дверь, выходившую во дворъ, Даніэль вошелъ въ обширную комнату, освѣщенную бронзовой лампой, съ которою онъ вошелъ въ смежную уютную комнату. Здѣсь, по стѣнамъ, были прибиты полки съ множествомъ книгъ: то была библіотека и рабочій кабинетъ Даніэля Бельо.

Теперь мы попробуемъ въ общихъ чертахъ набросать портретъ спасителя Эдуардо. Это былъ двадцатипятилѣтній юноша, средняго, но строго пропорціональнаго роста, съ смуглымъ, обыкновенно слегка розовымъ лицомъ, каштановыми волосами, сѣрыми глазами, высокимъ лбомъ и орлинымъ носомъ. Губы его были немного тучны, но ихъ свѣжій цвѣтъ еще рѣзче обрисовывалъ прекрасные, бѣлые зубы. На всей его наружности лежала печать ума, а глаза свѣтились задушевною теплотою. Онъ былъ единственный сынъ донъ-Антоніо Бельо, богатаго южнаго плантатора, котораго общественные интересы ставили въ близкую связь съ сеньорами Анчоренасъ, пользовавшимися въ ту эпоху большимъ вѣсомъ въ федеральной партіи, благодаря ихъ несмѣтнымъ богатствамъ, ихъ родственнымъ отношеніямъ къ фамиліи де-Розаса, и ихъ горячему сочувствію дѣлу федеральнаго диктатора.

Донъ-Антоніо Бельо былъ «степнякъ» (hombre de campo), въ томъ смыслѣ, въ какомъ это выраженіе употребляется въ южной Америкѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ это былъ человѣкъ честный и правдивый. Еще за долго до диктаторства де-Розаса онъ держался мнѣній федеральной партіи; за дѣло федераціи онъ былъ приверженцемъ Лопеца, потомъ Доррего и, наконецъ, де-Розаса, хотя и самъ не могъ объяснить себѣ этого предпочтенія въ области политическихъ тенденцій, не смотря на злую судьбу, постигшую большинство федералистовъ съ тѣхъ поръ, какъ въ 1811 году полковникъ Артмгасъ произнесъ слово «федерація», чтобы возмутиться противъ правительства той эпохи, и до 1829 г. когда этимъ лозунгомъ воспользовался де-Розасъ, чтобы возмутиться противъ свободы страны.

Однако, донъ-Антоніо Бельо былъ согрѣтъ болѣе глубокою любовью, чѣмъ привязанность къ федераціи, — любовью къ своему сыну. Онъ гордился, боготворилъ своего сына, и уже съ самаго нѣжнаго его возраста началъ приготовлять его къ ученому поприщу, желая сдѣлать его «докторомъ», какъ выражался нѣжный папенька.

Въ томъ возрастѣ, въ которомъ мы знакомимся съ Даніэлемъ, онъ уже перешелъ во второй курсъ юридическаго факультета, но, по причинамъ, о которыхъ мы узнаемъ впослѣдствіи, уже нѣсколько мѣсяцевъ не посѣщалъ университетскихъ лекцій.

Жилъ онъ совершенно одиноко, за исключеніемъ тѣхъ дней, когда къ нему являлись деревенскіе гости, рекомендуемые его отцемъ.

Дальнѣйшія событія еще ближе познакомятъ насъ съ жизнію и связями этого юноши, который, войдя въ свой кабинетъ и поставивъ лампу на письменномъ столѣ, повалился въ вольтеровское кресло, закинулъ назадъ голову и погрузился въ глубокое раздумье, продолжавшееся около четверти часа.

— Да, да! вскричалъ озъ вдругъ, вскакивая на ноги и приглаживая рукою волосы, разсыпавшіеся на его лбу, — другого ничего не придумаешь, но и этимъ способомъ я отрѣжу имъ всѣ пути!..

И безъ всякой торопливости, какъ человѣкъ, чуждый малѣйшей тѣни сомнѣнія и нерѣшительности, Даніэль сѣлъ за столъ и написалъ слѣдующія письма, которыя потомъ внимательно перечиталъ.

5-го мая. Половина третьяго утра.

"Теперь мнѣ нуженъ весь твой свѣтлый умъ, милая Флоренсія, какъ всегда нужна твоя любовь, нужны твои капризы, твои наивныя шалости, твои очаровательныя вспышки, чтобы извѣдать все блаженство жизни. Въ тѣ минуты, когда ты говоришь серьезно, ты назвала меня воспитателемъ твоего сердца и головы. Посмотримъ же, какая вышла изъ тебя ученица.

"Мнѣ необходимо знать, какъ разъясняютъ у Доньи Августины де-Розасъ и у Доньи Маріи-Хозефы происшествіе, имѣвшее мѣсто въ Низовьѣ, нынѣшней ночью: какія при этомъ случаѣ упоминаются имена и обстоятельства; словомъ, мнѣ нужно знать, что говорятъ обо всемъ, имѣющемъ отношеніе къ этому происшествію.

"Во второмъ часу по полудни я буду у тебя, и надѣюсь видѣться съ тобой, когда ты уже исполнишь твое дипломатическое порученіе.

"Остерегайся Доньи Маріи-Хозефы; въ особенности же бойся обнаруживать передъ нею, что ты сколько нибудь заинтересована тѣмъ, что желаешь знать; заставь говорить ее самое: тутъ-то ты и должна показать свою находчивость.

"Ты, конечно, понимаешь меня, моя крошка, что это для меня очень важно, и твое недавнее раздраженіе противъ меня, твои дѣтскіе капризы нисколько не должны мѣшать тому, отъ чего зависитъ участь твоего

Даніэля.

— Бѣдняжечка Флоренсія! сказалъ молодой человѣкъ, прочитавъ это письмо, — о, однако, она жива, какъ маленькій бѣсенокъ; и никто не догадается о томъ, что творится въ ея головкѣ, если она этого не захочетъ… Ну-съ, теперь примемся за другое, продолжалъ онъ, — но ужь это надо означить нѣсколькими часами позже. Онъ написалъ и прочелъ слѣдующее, второе письмо:

"5-го мая 1840 г. Девять часовъ утра.
"Сеньору Донъ-Фелипе Арана и пр. и пр.

"Мой достопочтенный другъ и сеньоръ! Въ то время, какъ вы съ доброю и свойственною вамъ неусыпною энергіей боретесь со всѣми опасностями, которыми окружено правительство, благодаря кознямъ и гнуснымъ интригамъ его враговъ, нѣкоторыя, зависящія отъ васъ, власти, тѣмъ не менѣе, стараются въ тайнѣ вредить вамъ и пренебрегаютъ исполненіемъ своихъ обязанностей.

"Напримѣръ, полиція болѣе хлопочетъ о томъ, чтобы показаться независимой отъ васъ, чѣмъ о неослабномъ соблюденіи того, что единственно обусловливаетъ существованіе самой полиціи.

"Вы знаете уже, что въ прошедшую недѣлю эмигрировали болѣе сорока человѣкъ, и полиція, несмотря на предоставленныя ей могущественныя средства, нисколько этому не помѣшала. Его превосходительство Возстановитель былъ извѣщенъ объ этомъ вами, которому я имѣлъ честь сообщить этотъ фактъ. Но было уже достаточно того, что вы извѣстили его превосходительство, чтобы сеньоръ Викторина потерялъ всякую охоту быть бдительнымъ.

"Сегодня въ половинѣ одинадцатаго ночи я возвращался отъ Устья въ городъ, направляясь Низовьемъ. Рядомъ съ домомъ господина Мандевилля я увидѣлъ группу людей, которые, находясь близь берега рѣки, обнаруживали явное намѣреніе сѣсть въ лодку и отчалить, въ чемъ, по всей вѣроятности и имѣли полный успѣхъ. Теперь ваша очередь отплатить сеньору Викгорика, извѣстивъ объ этомъ его превосходительство, который, если даже извѣщенъ уже объ этомъ происшествіи, однако, — беру на себя смѣлость утверждать это — всетаки не знаетъ о числѣ бѣглецовъ, а теперь это обстоятельство было бы уже вполнѣ раскрыто, если бы полиціи угодно было ознаменовать себя вашею неутомимою дѣятельностью и усердіемъ.

"Сегодня я буду еще имѣть честь личнаго съ вами объясненія, и при этомъ, высоко цѣня вашу дѣятельность и свѣтлый умъ, я даже надѣюсь, что вамъ и помимо полиціи извѣстно все случившееся въ эту ночь, со всѣми подробностями и именами, если только мое предположеніе относительно эмиграціи окажется основательнымъ.

"Примите увѣреніе въ глубокомъ и искреннемъ уваженіи вашего всепокорнѣйшаго слуги

Д. Бельо.

— Ахъ, добрѣйшій мой Донъ-Фелипе! вскричалъ Даніэль, хохоча отъ всей души по прочтеніи этого письма, — тебѣ, братъ, и въ шутку-то никто не говорилъ о твоемъ умѣ и дѣятельности! Но въ мірѣ нѣтъ ничего безполезнаго, и ты мнѣ еще пригодишься для многаго… Ну, теперь третье!

5-го мая 1840 года.
"Сеньору полковнику Соломону.

"Согражданинъ и другъ! Во мнѣ болѣе, чѣмъ въ комъ быто ни было другомъ, созрѣло твердое убѣжденіе, что федерація не имѣетъ опоры надежнѣе васъ, а герой Возстановитель законовъ — болѣе преданнаго и отважнаго друга. Вотъ почему въ нѣкоторыхъ кружкахъ, которые я посѣщаю и которые болѣе или менѣе вамъ извѣстны, мнѣ такъ непріятно слышать, будто народное общество, имѣющее васъ достойнымъ представителемъ, не помогаетъ полиціи со всею должною энергіей въ преслѣдованіи унитаріевъ, которые эмигрируютъ изъ столицы, чтобы присоединиться къ мятежническому отряду Лаваллье.

"Возстановителю это должно быть крайне прискорбію; и я, какъ вашъ другъ, совѣтовалъ бы вамъ сегодня же собрать у себя лучшихъ федераловъ, какими располагаетъ общество, съ одной стороны для того, чтобы они отдали вамъ отчетъ въ томъ, что знаютъ относительно послѣднихъ бѣглецовъ, съ другой, — для того, чтобы сообща обсудить мѣры къ преслѣдованію и наказанію тѣхъ, которые захотятъ эмигрировать впредь.

"Мнѣ самому было бы очень пріятно присутствовать въ засѣданіи и, какъ это я дѣлалъ прежде, приготовить федеральную рѣчь для воодушевленія защитниковъ Возстановителя, хотя вы одни блистательно исполняете эту обязанность всякій разъ, когда дѣло касается святого знамени федераціи и жизни доблестнаго Возстановителя законовъ.

Въ случаѣ назначенія вами федеральнаго засѣданія, соблаговолите извѣстить меня о томъ до двѣнадцати часовъ я примите увѣреніе, что я всюду готовъ служить вамъ съ преданнымъ федеральнымъ сердцемъ.

Даніэль Бельо.

— Этотъ баринъ сдѣлаетъ то, о чемъ я ему говорю, замѣтилъ Даніэль голосомъ полнаго убѣжденія, окончивъ это письмо, — этотъ человѣкъ и всѣ господа его разбора, сами того не зная, растерзали бы де-Розаса, если бы только для того, чтобы направлять ихъ, нашлись еще три подобные мнѣ молодца: одинъ въ средѣ сельскаго общества, другой въ войскѣ, третій возлѣ де-Розаса, а я вездѣ, гдѣ нужно… Однако, надо изготовить еще одно письмецо, продолжалъ онъ, открывъ секретный ящикъ въ своемъ письменномъ столѣ и вынувъ бумагу, испещренную условными знаками, съ которыми онъ справлялся по мѣрѣ того, какъ писалъ слѣдующее:

Буэносъ-Айресъ. 5-го мая 1840 г.

«Сегодня ночью пятеро изъ нашихъ друзей, въ то время, какъ хотѣли сѣсть въ лодку, были застигнуты слугами тирана. Линчъ, Риглосъ, Олиденъ и Малесонъ пали жертвами, по крайней мѣрѣ, я до сихъ поръ такъ думаю; пятый спасся чудеснымъ образомъ. Если какимъ нибудь другимъ путемъ до насъ придетъ извѣстіе объ этомъ происшествіи, не произносите ни въ какомъ случаѣ никакого другого имени, кромѣ означенныхъ здѣсь мною».

Сдѣлавъ условную подпись, Даніэль запечаталъ это письмо и надписалъ на конвертѣ.

"А. де 23 -- Монтевидео".

Затѣмъ молодой человѣкъ всунулъ это письмо въ другой конвертъ, положивъ подъ свою бронзовую чернильницу, и потянулъ звонокъ.

Ферминъ явился немедленно.

— Тяжелыя времена настали, Ферминъ, сказалъ Даніэль притворно разсѣяннымъ и равнодушнымъ тономъ, — теперь вездѣ производится наборъ, и мнѣ опять нужно будетъ выхлопотать для тебя у генерала Пннедо увольнительный билетъ, разумѣется, если ты самъ не захочешь служить.

— Что хотѣть-то, сеньоръ! отозвался слуга съ тою лѣнивою, протяжною интонаціей, которая такъ характеристична въ дѣтяхъ южно-американскихъ степей.

— Да, продолжалъ Даніэль, — и главное, служба-то теперь будетъ дѣло очень, очень нелегкое. Очень можетъ случиться, что войско двинется по всему протяженію республики, а вѣдь ты не привыкъ къ форсированнымъ маршамъ. Ты родился вх домѣ моего отца и выросъ при мнѣ, пользуясь всѣми возможными удобствами. Кажется я всегда обращался съ тобою ласково.

— Правда, сеньоръ! сказалъ Ферминъ со слезами на глазахъ.

— Ты находишься въ моемъ личномъ услуженіи потому, что я имѣю къ тебѣ полное довѣріе. Ты приказываешь въ моемъ домѣ прочей прислугѣ, издерживаешь денегъ, сколько хочешь, и кажется я никогда тебѣ за это не выговаривалъ, а?

— Правда, правда, сеньоръ!

— Никогда ко мнѣ не приводятъ коня безъ того, чтобы я не выпросилъ другого для тебя, и въ Буэносъ-Айресѣ всѣ любуются лошадьми, на которыхъ ты ѣздишь.

— Я не хочу идти на службу, сеньоръ. Я скорѣе соглашусь, чтобъ меня убили, прежде, чѣмъ васъ оставлю

— И ты рѣшишься умереть за меня, когда я буду находиться въ опасности?

— А то какъ же, сеньоръ! отозвался Ферминъ съ наивностью и чистосердечіемъ восемнадцатилѣтняго юноши, сознающаго въ своей груди присутствіе мужества, которое, кажется, вдыхается вмѣстѣ въ воздухомъ величественныхъ пампасовъ.

— Вѣрю, вѣрю, сказалъ Даніэль, — и если бы я давно не проникъ въ глубину твоего сердца, то былъ бы достоинъ самой плачевной участи, потому что дураки не должны предпринимать заговоровъ.

Послѣднія слова Даніэль произнесъ какъ бы для одного себя; потомъ, взявъ первыя три письма, имъ написанныя недавно, онъ продолжалъ:

— Хорошо, Фсрминъ, тебя не возьмутъ на службу. Теперь слушай, что я тебѣ скажу: завтра, въ девять часовъ утра, ты отнесешь Флоренсіи букетъ цвѣтовъ, и когда она выйдетъ, чтобы взять его, ты всунешь ей въ руку это письмо. Потомъ ты отправишься къ сеньору Донъ-Фелипе Арана и передашь ему вотъ это другое письмо. Оттуда ты пойдешь къ полковнику Саломону и вручишь ему вотъ это письмо. Только смотри, хорошенько читай адресы и не перемѣшай писемъ.

— Будьте спокойны, сеньоръ.

— Слушай еще: раздавши письма кому слѣдуетъ, ты зайдешь къ Марцеллинѣ.

— Это та самая, что…

— Да, она самая; та барыня, которую ты днемъ не пустилъ ко мнѣ, и былъ совершенно правъ. Однако, теперь скажи ей, чтобы она сейчасъ же явилась ко мнѣ.

— Понимаю.

— Въ десять часовъ утра ты вернешься домой, а сели и еще буду въ постелѣ, разбуди меня.

— Слушаю, сеньоръ.

— Прежде чѣмъ уйдешь, прикажи разбудить меня, если кто нибудь будетъ меня спрашивать.

— Слушаю.

— Еще одно слово, — и ступай ложись спать. Ты не догадываешься, какое это слово?

— Да… понимаю, сеньоръ! сказалъ Ферминъ съ видомъ тонкой смѣтливости.

— То-то, я очень радъ, что ты это знаешь; но прошу не забывать: чтобы заслужить мое довѣріе и щедрость, надо держать языкъ на привязи, или надо имѣть желѣзную голову, чтобы навсегда отказаться отъ нескромности.

— Будьте спокойны сеньоръ.

— Хорошо, теперь ступай спать.

Даяіэль заперъ дверь своей комнаты, выходившую во дворъ, когда было уже половина четвертаго этой ночи, въ которую духъ и тѣло Даніэля поработали гораздо больше, чѣмъ у другихъ людей, украшенныхъ громкими именами, впродолженіи нѣсколькихъ лѣтъ.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Поздній обѣдъ.
[править]

Когда происходили описанныя нами сцены, въ ночь четвертаго мая, другія, болѣе важныя, событія имѣли мѣсто въ извѣстномъ всѣмъ домѣ, въ улицѣ Возстановителя. Но для полнаго ихъ пониманія необходимо воскресить въ памяти читателя политическую картину, которую представляла въ то время республика.

То была эпоха кризиса, послѣ котораго диктаторство генерала Розаса должно было рушиться, или подняться еще болѣе страшнымъ, кровавымъ чудовищемъ, смотря по ходу событій.

Опасности, окружавшія де-Розаса, возникали изъ трехъ источниковъ: изъ гражданской войны, изъ недружелюбныхъ отношеній къ Восточной Республикѣ (Урагвай) и изъ Французскаго вопроса.

Возстаніе, загорѣвшееся на югѣ, поставило де-Розаса въ то опасное положеніе, какому онъ не подвергался впродолженіе всего своего политическаго поприща. Однако, несчастный исходъ этого недоношеннаго предпріятія предпринятаго безъ всякаго плана и направленія, какъ обыкновенно бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, сдѣлалъ еще болѣе сильнымъ и наглымъ побѣдителя де-Розаса, этого любимаго сына случайностей, который всѣмъ своимъ могуществомъ и счастьемъ былъ обязанъ ошибкамъ своихъ противниковъ,

При всемъ томъ, два удара потрясли до основанія все зданіе его власти: пораженіе его отряда на востокѣ, въ предѣлахъ Урагвая, и вторженіе генерала Лаваллье въ провинцію Энтреріосъ.

Побѣда народнаго вождя подняла броженіе въ Корріентесѣ, и дѣйствительно, 6 октября 1839 года, Корріентесъ всталъ, какъ одинъ человѣкъ, провозгласивъ всеобщій протестъ противъ де-Розаса.

Между тѣмъ защитники деспотизма де-Розаса, послѣ пораженія подъ Каганчею, отступили въ Энтреріосъ, и изъ подкрѣпленій, присланныхъ имъ де-Розасомъ, на скорую руку организовалось новое войско.

Генералъ Лавалльо, съ своимъ отрядомъ, увеличившимся въ числѣ, прекрасно дисциплинированнымъ и одушевленнымъ любовью къ свободѣ, даетъ и выигрываетъ дѣло 10 апрѣля 1840 года, потомъ оттѣсняетъ остатки этого второго отряда, который спасся отъ совершеннаго истребленія на полѣ битвы только благодаря страшной бурѣ, свирѣпствовавшей двое сутокъ срядъ.

Съ другой стороны, гроза разразилась и въ другихъ штатахъ, входящихъ въ составъ аргентинской федераціи.

Палата представителей въ Тукуманѣ своимъ декретомъ отъ 7 апрѣля того же 1840 года, перестала признавать въ буэносъ-айресскомъ губернаторѣ диктатора Донъ-Хуана — Мануэля де-Розаса, и, по отношенію къ своей провинціи, лишила его полномочія для веденія внѣшнихъ дѣлъ республики.

За Тукуманомъ послѣдовали и другіе штаты.

Такимъ образомъ, изъ четырнадцати провинцій, входящихъ въ составъ республики, семь возмутилось противъ де-Розаса.

Не то происходило въ провинціи Буэносъ-Айресѣ.

Южное населеніе ея было обезсилено вслѣдствіе неудержимой эмиграціи, послѣдовавшей за гражданскими смутами, и также вслѣдствіе кроваваго мщенія, котораго жертвою недавно сдѣлалось населеніе этой мѣстности.

Сѣверное населеніе не было разрѣжено эмиграціей и убійствами: оно обнаруживало вольный и строптивый духъ. Розасъ зналъ это, но не могъ дѣйствовать противъ сѣвера рѣшительно, потому что не имѣлъ тамъ ни начальниковъ, ни извѣданныхъ приверженцевъ. Всюду ощущалась какая-то роковая неловкость, слышался тотъ глухой шумъ, который всегда служитъ предвѣстіемъ близкихъ общественныхъ потрясеній, и который возникаетъ изъ какого нибудь, тягостнаго для всѣхъ, положенія.

Въ послѣднихъ числахъ марта, генералъ Ла-Мадридъ былъ посланъ де-Розасомъ поддержать его диктаторскую власть, потрясенную въ возмутившихся провинціяхъ. Однако, этотъ прежній соперникъ Кироги, предоставленный почти одному себѣ, не имѣлъ силъ справиться съ возложеннымъ на него порученіемъ, и долженъ былъ долго оставаться въ Кордовѣ для набора солдатъ.

Въ своемъ желаніи поддержать свое вліяніе и положеніе, диктаторъ нагло издѣвался надъ терпѣніемъ жителей Буэносъ-Айреса; и втеченіи марта к апрѣля подвергалъ самому позорному насилію всѣхъ гражданъ, которые не отличались пылкимъ федеральнымъ энтузіазмомъ, — гражданъ изъ всѣхъ классовъ, всѣхъ возрастовъ, всѣхъ возможныхъ профессій. Имъ былъ предоставленъ выборъ — или сдѣлаться солдатами, или взнести деньгами наемную плату за двухъ, десять и даже сорокъ рекрутъ, а до того эти несчастные должны были оставаться въ тюрьмахъ или казармахъ.

Это предвѣстіе эпохи террора съ одной стороны, а съ другой любовь къ отечественной свободѣ, воспламенившая молодежь при шумѣ побѣдъ войска, и поддерживаемая прессою сосѣдней столицы (Монтевидео) — породили обильную, горячечную эмиграцію лучшихъ людей, которые оставляли родной берегъ почти подъ кинжалами кроваваго клуба.

Городъ опустѣлъ. Бѣжавшіе отъ солдатчины скрывались въ домахъ. У кого были деньги и мужество, тотъ эмигрировалъ.

Чтобы бороться съ Лаваллье — побѣдителемъ въ двухъ битвахъ — Розасъ могъ располагать только жалкими остатками войска, загнанными къ р. Паранѣ, въ провинціи Энтреріосъ.

Чтобы усмирить возмутившіяся провинціи, онъ могъ послать, на подмогу своимъ приверженцамъ въ нихъ, генерала Ла-Мадрида, находившагося не въ блистательномъ положеніи, какъ мы видѣли выше.

Въ провинціи Буэносъ-Айресъ, де-Розасъ могъ расчитывать только на своего брата Пруденсіо и на генераловъ Гранаду, Гонзалеца и Рамиреца, стоявшихъ во главѣ ничтожныхъ баталіоновъ, лишенныхъ всякаго моральнаго духа о дисциплины.

Для усмиренія столицы де-Розасъ полагался только на усердную службу общества Висѣличниковъ.

Еще болѣе серьезныя опасности угрожали де-Розасу въ то время, къ которому относится начало нашего разсказа.

Генералъ Риверо, опьяненный своею побѣдою при Каганчѣ, вмѣсто того, чтобы стараться извлечь изъ нея выгоды въ непріятельской мѣстности, прогуливался безъ всякой цѣли изъ конца въ конецъ по урагвайской республикѣ.

Быть можетъ, мелочныя личныя недоразумѣнія, которыя исторія откроетъ впослѣдствіи, поселяли разладъ въ дѣйствіяхъ двухъ генераловъ, которымъ такъ недавно польстило военное счастье. Однако, общественное мнѣніе въ Восточной-Республикѣ высказалось очень недвусмысленно. Отъ перваго государственнаго дѣятеля до послѣдняго гражданина — всѣ понимали тамъ необходимость энергическаго протеста противъ де-Розаса; благородное желаніе поддерживать аргентинскую свободу одушевляло тогда гражданъ Урагвая не менѣе, чѣмъ настоящихъ дѣтей сосѣдней республики. Генералъ Риверо былъ одинъ виноватъ въ своемъ бездѣйствіи. Это заявленіе, выраженное такъ рѣзко и единодушно, заставляло надѣяться, что съ минуты на минуту военныя операціи противъ де-Розаса будутъ направлены одновременно и въ стройной взаимной связи, и самъ де-Розасъ долженъ былъ такъ думать.

Наконецъ, грозное могущество Франціи заставляло диктатора крѣпко призадумываться.

Со времени президентства генерала Риверо, между этимъ генераломъ и французскими агентами на берегахъ ла-Платы фантастически возникъ дружественный союзъ для оборонительныхъ и наступательныхъ дѣйствій противъ общаго непріятеля. Обѣ стороны согласились на довольно важныя взаимныя условія и уступки. До сихъ поръ правительство республики и французскіе повѣренные поступали честно въ своихъ операціяхъ противъ Розаса. Сначала національное самолюбіе аргентинскихъ эмигрантовъ было возмущено французскимъ вопросомъ. Болѣе умѣренные изъ нихъ считали своимъ долгомъ оставаться нейтральными въ этомъ международномъ вопросѣ, который относился къ правительству ихъ родины, каковъ бы ни былъ его внутренній характеръ. Люди съ болѣе полнымъ чувствомъ національной гордости, каковъ былъ, напримѣръ, пѣвецъ Цтусамяго, прямо говорили о «дерзости иностранцевъ».

Неоднократныя и искреннія деклараціи правительства Франціи и ея агентовъ на берегахъ ла-Платы внушили, наконецъ, эмигрантамъ убѣжденіе, что французы нисколько не хотѣли оскорбить достоинство аргентинской націи или посягнуть на какое либо изъ ея священныхъ правъ, и что здѣсь дѣло заключалось только въ томъ, чтобы принудить деспота уважать принципы, всѣми признанные почтенными. Тогда между французскими оффиціальными лицами и эмигрантами завязалась сначала дружба, а послѣ и настоящій союзъ противъ общаго врага.

И такъ, Восточная-Республика (Урагвай), аргентинская эмиграція и французскія власти на берегахъ ла-Платы направляли сообща свои дѣйствія противъ Розаса.

Господина Роже смѣнилъ г. Бюше-де-Мартиньи, а адмирала Леблана — контръ-адмиралъ Дюпоте.

Подъ начальствомъ послѣдняго, блокада была снята на протяженіи всего буэносъ-айрескаго прибрежья, за исключеніемъ того, что находилось въ предѣлахъ устья ла-Платы.

Эта мѣра чрезвычайно ослабила дѣйствіе блокады, и во время командованія названнаго начальника, враги де-Розаса впервые начали отчаиваться въ успѣхѣ своего предпріятія.

Со времени посредничества сѣверо-американскаго командора Никольсона, ни съ одной стороны не было предложеній уладить дѣло миролюбивымъ путемъ. Но 28 февраля 1840 года, на борту корабля ея британскаго величества, происходило свиданіе господина Мандевилля, Донъ-Фелипе Арана и французскаго контръ-адмирала. Этотъ тріумвиратъ подалъ поводъ къ самымъ безотраднымъ подозрѣніямъ. При всемъ томъ г. Бюше-де-Мартиньи не имѣлъ инструкцій, которыя позволяли бы ему отступать отъ ультиматума, предложеннаго господиномъ Роже. Дѣйствительно, мѣсяцъ спустя послѣ свиданія на Актеонѣ, Французскій повѣренный отвергъ наглыя предложенія буэносъ-айрескаго диктатора относительно соглашенія. И этотъ же самый повѣренный, умѣвшій такъ непоколебимо защищать въ отдаленныхъ мѣстахъ права и значеніе своей родины, правительство которой обращало на нихъ такъ мало вниманія, — этотъ-то самый господинъ Мартиньи съ необыкновенною энергіей и энтузіазмомъ содѣйствовалъ и покровительствовалъ всѣмъ предпріятіямъ союзниковъ Франціи противъ де-Розаса.

И такъ, вотъ въ какомъ критическомъ положеніи находился диктаторъ: французскій агентъ употреблялъ въ дѣло всѣ средства, какими располагало его правительство на берегахъ ла-Платы; Восточная-Республика грозила войною; генералъ Лаваллье находился на берегахъ Параны, предшествуемый двумя побѣдами; съ сѣвера Тукуманъ, Сальта и Жужуй, съ запада, до самаго склона Кордельеровъ, Катамарка и ла-Ріоха провозгласили и энергически поддерживали возстаніе; сѣверное населеніе провинціи Буэносъ-Айресъ готово было возмутиться при появленіи первой военной помощи; жители столицы, страдая подъ гнетомъ невыносимой тираніи, спѣшили къ устью рѣки, чтобы бѣжать изъ отечества. Вотъ черты той грозной картины, которую видѣлъ передъ собою де-Розасъ. Весь горизонтъ его власти заволакивался мрачными тучами. Только Англія, устами кавалера Мандевилла, приносила ему то или другое утѣшительное словечко относительно французской блокады. Однако Англія, несмотря на самыя искреннія желанія блага де-Розасу, которыя воодушевляли ея представителя въ Буэносъ-Айресѣ, не могла не признать за Франціей права продолжать блокаду устья, хотя англійская торговля несла чувствительный ущербъ вслѣдствіе этого продолжительнаго стѣсненія одного изъ богатѣйшихъ рынковъ въ южной Америкѣ.

Изъ этого положенія де-Розаса могло освободить только счастье, слѣпое счастье, потому что подобное положеніе допускаетъ только одинъ логическій и естественный исходъ — скорую и неизбѣжную гибель.

Однако онъ не дремалъ и всюду отбивался тѣми средствами, какими могъ располагать. Но повторяемъ, что въ описываемое нами время де-Розаса могло спасти только то сцѣпленіе благопріятныхъ и неожиданныхъ обстоятельствъ, которое называется слѣпымъ счастьемъ.

По крайней мѣрѣ, въ такомъ положеніи озъ находился въ ночь уже извѣстныхъ намъ событій, и въ то самое время, когда они происходили, то есть 4-го мая 1840 года, мы вводимъ читателя въ одинъ изъ домовъ улицы Возстановителя.

Въ совершенно мрачной галлереѣ этого дома лежали на полу, какъ псы, сторожившіе худо притворенную дверь, два гаучо и восемь индѣйцевъ изъ пампасовъ; всѣ они были вооружены карабинами и саблями.

Въ обширномъ квадратномъ дворѣ, неосвѣщенномъ никакимъ фонаремъ, лучъ свѣта пробивался только сквозь щель двери, расположенной въ лѣвой сторонѣ. Дверь эта вела въ комнату, гдѣ посрединѣ стоялъ столъ, съ сальною на немъ свѣчкою, а возлѣ него были разставлены простые стулья, въ которыхъ скорѣе лежали, чѣмъ сидѣли три человѣка съ густыми баками и усами, въ плащахъ и при сабляхъ у пояса, и съ тѣмъ подозрительнымъ выраженіемъ физіономіи, которое служитъ первымъ признакомъ преступленія для парижской или лондонской сыскной полиціи, когда она преслѣдуетъ бѣжавшихъ съ галеръ или приговоренныхъ къ каторжной работѣ.

Въ лѣвой сторонѣ отъ галлереи, чрезъ стѣну, замыкавшую квадратный дворъ, велъ узкій коридоръ, въ которомъ находились три двери — одна направо, другая въ глубинѣ коридора и третья налѣво. Эта послѣдняя дверь вела въ совершенно отдѣльную комнату, неимѣвшую съ другими никакого сообщенія; здѣсь, въ положеніи глубокаго раздумья, сидѣлъ человѣкъ, весь одѣтый въ черный костюмъ. Вторая дверь коридора сообщалась съ узкой, закоптѣлой кухней, наконецъ, дверь по правую руку вела въ переднюю, которая сообщалась съ болѣе обширнымъ отдѣленіемъ дома, гдѣ можно было видѣть столъ, покрытый грубымъ коричневымъ сукномъ, нѣсколько стульевъ, приставленныхъ къ стѣнѣ, полный запасъ оружія въ углу и нѣкоторыя человѣческія лица, о которыхъ мы сейчасъ же будемъ говорить. Свѣтъ проникалъ сюда чрезъ два окна, выходившія на улицу и завѣшенныя гардинами. Перегородка, расположенная съ лѣвой стороны, отдѣляла эту комнату отъ спальни, сообщавшейся съ разными другими покоями, которые находились въ правомъ фасадѣ. Въ одной изъ этихъ комнатъ, освѣщенной, какъ и всѣ прочія, нѣсколькими сальными свѣчками, на постели спала совершенно одѣтая женщина, которой дыханіе затруднялось туго застегнутымъ платьемъ. Въ той комнатѣ, въ которую вела вторая дверь коридора, за квадратнымъ столомъ, сидѣли четыре человѣка.

Одинъ изъ нихъ былъ довольно дюжій мужчина, лѣтъ сорока восьми, съ мясистыми, розовыми щеками, сжатыми губами, высокимъ, но узкимъ лбомъ, маленькими глазами, которые были мрачно закрыты густыми рѣсницами. Весь ансамбль могъ бы быть названъ привлекательнымъ, если бы не бросался въ глаза слишкомъ рѣзко. Этотъ человѣкъ былъ одѣтъ въ очень узкіе штаны изъ чернаго сукна и камзолъ кофейнаго цвѣта. Шею его только въ одинъ обхватъ окутывалъ черный галстукъ, а на головѣ была соломенная шляпа, которой широкія поля совершенно закрывали бы его лицо, если бы въ эту минуту, спереди, поля шляпы не были загнуты кверху.

Три другіе были скромно одѣтые молодые люди отъ двадцати пяти до тридцати лѣтъ, и двое изъ нихъ были чрезвычайно худощавы и блѣдны.

Господинъ въ соломенной шляпѣ перечитывалъ кучу лежавшихъ передъ нимъ бумагъ, молодые люди писали.

Въ одномъ углу этой комнаты замѣчалась другая человѣческая фигура, повидимому, живая. Это былъ старичокъ отъ семидесяти до семидесяти двухъ лѣтъ отъ роду, съ высохшей, чахлой физіономіей, на которую ниспадали пряди взъерошенныхъ и совершенно сѣдыхъ волосъ. Хилое туловище старика, нѣсколько искалеченное, такъ какъ лѣвое его плечо поднималось выше праваго, было одѣто въ военный мундиръ, котораго эполеты съ ихъ потемнѣвшими сосульками, такими же ветхими, какъ и самъ старецъ, торчали — одинъ на груди, другой за плечомъ. Красный шелковый шарфъ, такой же засаленный и потертый, какъ мундиръ, поддерживалъ у пояса короткій тесачекъ, который, казалось, перешелъ по наслѣдству отъ первыхъ витязей эпохи вицекоролевства. Панталоны неопредѣленнаго цвѣта и сапоги, заляпанные грязью, дополняли верхній, видимый для глаза костюмъ этого человѣка, въ которомъ жизнь обнаруживалась только немилосерднымъ постукиваньемъ головы объ стѣну, такъ какъ старичокъ боролся съ немилосердно одолѣвавшимъ его сномъ.

Въ противоположномъ углу, за плечами человѣка въ соломенной шляпѣ, словно большая, толстая змѣя съежилась на полу какая-то другая особа. По виду это былъ жирный, неуклюжій мулатъ, однако на немъ была священническая одежда. Прижавъ колѣни къ груди, онъ наслаждался глубокимъ и безмятежнымъ сномъ.

Въ комнатѣ царило гробовое молчаніе. Но вотъ одинъ изъ писцовъ поднимаетъ голову и погружаетъ перо въ чернилицу.

— Кончили? спрашиваетъ господинъ въ соломенной шляпѣ, обращаясь къ молодому человѣку.

— Такъ точно, высокопревосходительный сеньоръ.

— Ну-съ, читайте.

— Въ провинціи Тукуманѣ: Марко М. де-Авелльянеда, Хозе Торибіо дель-Корро, Пьедрабуэня (Бернаббе), Хозе Колломбресъ. Въ провинціи Сальтѣ: Торибіо Тединъ, Хуанъ-Франсиско Вальдецъ, Бернабе Лопецъ, Сола.

— Больше никого нѣтъ?

— Никого-съ, высокопровосходительный сеньоръ. Это имена дикихъ унитаріевъ, подписавшихъ декреты отъ 7 и 10 апрѣля въ провинціи Тукуманѣ, и декларацію отъ 13 числа того же мѣсяца въ провинціи Сальтѣ.

— Да, и этими актами они перестаютъ признавать меня губернаторомъ Буэносъ Айреса и лишаютъ полномочія для веденія внѣшнихъ дѣлъ! сказалъ съ какою-то неопредѣленною улыбкою этотъ человѣкъ, котораго другіе называли превосходительнымъ сеньоромъ, и который былъ никто другой, какъ генералъ Донъ-Хуанъ-Мануэль де-Розасъ, аргентинскій диктаторъ.

— Прочтите извлеченія изъ полученныхъ сегодня извѣстій, продолжалъ онъ.

— Изъ Ла-Ріохи сообщаютъ отъ 18 числа апрѣля мѣсяца, что измѣнники Брисуэла, называемый губернаторомъ, и Франсиско Эрсильбенгоа, называемый секретаремъ, въ соумышленничествѣ съ Хуанъ-Антоніо Кармоною и Лоренцо-Антоніо Бланко, называемыми президентомъ и секретаремъ палаты, готовятся утвердить такъ называемый законъ, въ силу котораго губорнаторъ Буэносъ Айресъ, уполномоченный по внѣшнимъ дѣламъ республики, свѣтлѣйшій Возстановитель законовъ, губернаторъ и генералъ-капитанъ провинціи Буэносъ-Айэреса, бригадиръ Донъ-Хуанъ-Мануэль де-Розасъ лишается всякаго офиціальнаго значенія; и все это происходитъ по наущенію коновода унитаріевъ, Марко Авелльннеды, называемаго начальникомъ сѣвернаго союза.

— Брисуэла! Эрсильбенгоа! Кармона! Бланко! повторялъ де-Розасъ, неподвижно глядя на сукно стола и желая какъ бы раскаленнымъ желѣзомъ начертать эти имена въ своей памяти, — ну-съ, продолжайте, сказалъ онъ, немного помолчавъ.

— Изъ Катамарки отъ 16 апрѣля извѣщаютъ, что дикій унитарій Антоніо Дульсе, называемый президентомъ палаты, и Хозе Кубасъ, называемый губернаторомъ, предполагаютъ обнародовать такъ называемый публичный актъ, въ которомъ будетъ названъ тираномъ свѣтлѣйшій Возстановитель-законовъ, губернаторъ и генералъ-капитанъ провинціи Буэносъ-Айреса, бригадиръ Донъ-Хуанъ-Мануэль де-Розасъ.

— Я имъ задамъ лакомствъ![1] вскричалъ де-Розасъ, сжимая губы и яростно расширяя ноздри. Ну-съ, продолжалъ онъ, обращаясь къ другому писцу, положившему перо на чернильницу. — дайте мнѣ актъ изъ Жужуя отъ 13 апрѣля. Очень хорошо-съ. Теперь читайте копію именъ, подписавшихъ актъ.

И въ то время, какъ писецъ читалъ имена, де-Розасъ свѣрялъ ихъ съ бумагою, которую держалъ въ рукѣ.

— Хорошо-съ, сказалъ де-Розасъ, возвращая бумагу писцу, — какъ же вы помѣтите этотъ документъ?

— «Сообщенія изъ провинцій, захваченныхъ унитаріями», какъ ваше высокопревосходительство изволили приказывать.

— Я этого не приказывалъ; повторите-ка еще.

— Сообщенія изъ провинцій, захваченныхъ измѣнниками унитаріями, произнесъ молодой человѣкъ, поблѣднѣвъ до макушки.

— Нѣтъ, не такъ я говорилъ; повторите еще разъ.

— Сеньоръ…

— Что тутъ сеньоръ! Кричите громче, чтобы никогда не забывать, кричите вотъ такъ: «сообщенія изъ провинцій, захваченныхъ дикими унитаріями.»

— «Сообщенія изъ провинцій, захваченныхъ дикими унитаріями», повторилъ молодой человѣкъ нервнымъ, металлическимъ голосомъ, который заставилъ спокойно дремавшаго старца въ мундирѣ открыть глаза.

— Я требую, чтобы ихъ впредь всегда такъ называли; и такъ приказалъ — дикіе, слышите ли, милостивый государь, дикіе!

— Такъ точно, высокопревосходительный сеньоръ, дикіе.

— А вы уже кончили? спросилъ де-Розасъ, обращаясь къ третьему писцу.

— Готово, высокопревосходительный сеньоръ.

— Читайте.

Писецъ прочиталъ слѣдующее:

«Да здравствуетъ аргентинская конфедерація
«Смерть дикимъ унитаріямъ!»

"Буэносъ-Айресъ, четвертаго числа мѣсяца мая 1840 года, въ 31 годъ свободы, 25-й независимости и 11-й аргентинской конфедеренціи.

"Генералъ-адъютантъ его высопревосходительства начальнику второго отряда господину полковнику Донъ-Антоніо Рамирецу.

"По приказанію высокопревосходительниго губернатора провинціи, нашего свѣтлѣйшаго Возстановителя законовъ, бригадира Донъ-Хуана-Мануэля де-Розаса нижеподписавшійся симъ извѣщаетъ васъ, господинъ полковникъ, чтобы вы, согласно волѣ его высокопревосходительства, въ показаніяхъ численности войскъ, входящихъ въ составъ отряда, всегда проставляли двойное число, присовокупляя, что половина находится въ линейныхъ войскахъ, и что всѣ воины одушевлены святымъ федеральнымъ энтузіазмомъ.

"О таковомъ распоряженіи его высокопревосходительства покорнѣйше прошу принять къ свѣденію на будущее время.

«Да сохранитъ васъ Господь на многія лѣта.»

— Это такъ, сказалъ де-Розасъ, взявъ бумагу изъ рукъ писца, — эй, вы! крикнулъ онъ потомъ, поворачиваясь въ ту сторону, гдѣ старичекъ въ мундирѣ моталъ головою. Тотъ быстро вскочилъ на ноги, словно до него дотронулся электрическій токъ. Тесачекъ старца болтался сзади; одинъ эполетъ висѣлъ на груди, другой за плечомъ, и въ такомъ безпорядочномъ видѣ заспанный генералъ подошелъ къ столу.

— Вы опочивали, жалкій старикашка, а?

— Извините, ваше высокопревосходительство….

— Въ сторону извиненія и подпишите-ка вотъ это.

Старецъ взялъ перо, поданное ему де-Розасомъ, и дрожащимъ почеркомъ написалъ внизу страницы:

"Мануэль Корваланъ".

— Вы могли бы и лучше выучиться писать, когда находились въ Мендоцѣ, сказалъ Розасъ, насмѣхаясь надъ почеркомъ Корвалана, который не отвѣчалъ ни пол-слова, и неподвижно стоялъ у стола, какъ окаменѣлый. Скажите-ка мнѣ, генералъ Корваланъ, продолжалъ Розасъ, все еще улыбаясь, — что вамъ отвѣчалъ Симонъ Перейра?

— Что солдатское сукно не можетъ быть теперь отпущено по прежней цѣнѣ, но что надобно набавить тридцать процентовъ.

— Вотъ оно какъ! сказалъ де-Розасъ, поворачиваясь въ креслѣ лицомъ къ Корвалану, — завтра въ двѣнадцать часовъ отправляйтесь на. нему, и при всѣхъ, кто тамъ у него будетъ, скажите ему отъ меня, повторивъ три раза, что я приказываю ему повиноваться. Поняли?

— Понялъ, высокопревосходитенный сеньоръ.

— Ну-съ, какъ вы ему скажете?

— Господинъ губернаторъ приказываетъ намъ это.

Господинъ губернаторъ приказываетъ вамъ это.

Господинъ губернаторъ приказываетъ вамъ это.

И въ заключеніе этой рѣчи, Корваланъ ударилъ ладонью своей руки по локтю другой съ самой невозмутимой почтительной важностью. Розасъ захохоталъ, писцы улыбнулись, но адъютантъ его высокопревосходительства сохранялъ неподвижную физіономію.

— Скажите-ка мнѣ, генералъ, въ которомъ часу къ намъ прибылъ докторъ, который теперь находится здѣсь?

— Въ двѣнадцать часовъ дня, высокопревосходительный сеньоръ.

— Просилъ чего нибудь?

— Одинъ разъ стаканъ воды и два раза просилъ огня.

— Ничего не говорилъ?

— Ровно ничего, сеньоръ.

— Хорошо. Отнесите ему вотъ эту бумагу, поданную имъ мнѣ вчера: пусть передѣлаетъ, какъ быть надлежитъ, и пусть впередъ не забываетъ распоряженій старшихъ.

— Прикажете отпустить его?

— Да, отпустите, онъ и такъ провелъ двѣнадцать часовъ безъ пищи и въ страхѣ. По дѣломъ: пусть свято уважаетъ то, что я приказываю.

Корваланъ вышелъ, чтобы исполнить полученныя приказанія относительно того человѣка, который, какъ мы видѣли, сидѣлъ, глубоко задумавшись, въ комнатѣ, расположенной на лѣвой сторонѣ коридора.

— Сдѣлано ли извлеченіе изъ свѣденій, доставленныхъ изъ Монтевидео? спросилъ Розасъ одного изъ писцовъ.

— Такъ точно, высокопревосходительный сеньоръ.

— А донесенія сообщенныя полиціей?

— Записаны.

— Въ которомъ часу они должны были отчалить сегодня ночью?

— Въ десять часовъ.

— А теперь ужь четверть первого! сказалъ Розасъ, глядя на часы и вставая съ мѣста. — То-то, и думаю, струхнули, бѣдняжки! Вы, господа, можете идти. Однако, что это тутъ за чортъ! вскричалъ онъ, замѣтивъ человѣка, который спалъ, съежившись въ углу и завернувшись въ свой балахонъ, — эй, падре Вигуа, ваше преподобіе, очнитесь же, сказалъ онъ, сильно ударивъ по спинѣ человѣка, котораго онъ величалъ преподобіемъ, и который съ пронзительнымъ воемъ вскочилъ на ноги, запутавшись въ своемъ балахонѣ. Писцы вышли одинъ за другимъ, благодаря веселыми лицами господина губернатора за милостивое обращеніе.

Розасъ остался лицомъ къ лицу съ мулатомъ — малорослымъ, жирнымъ, широкоплечимъ человѣкомъ съ огромной головой, плоскимъ и узкимъ лбомъ, отвислыми щеками и плоскимъ носомъ. Вся фигура мулата казалась типомъ униженнаго, втоптаннаго въ грязь человѣческаго достоинства, и на безобразномъ лицѣ лежала неизгладимая печать тупоумія.

Этотъ жалкій человѣкъ, одѣтый клирикомъ, былъ одинъ изъ идіотовъ, потѣшавшихъ Розаса.

Бѣдный мулатъ, словно ошпаренный, глядѣлъ на своего господина, почесывая плечо, а Розасъ заливался самымъ задушевнымъ смѣхомъ, когда опять возвратился генералъ Корваланъ.

— Какъ вамъ это покажется, его преподобіе изволилъ спать въ то время, какъ я работалъ!..

— Очень непохвально, замѣтилъ адъютантъ съ своей вѣчно неподвижной физіономіей.

— И за то, что я его разбудилъ, онъ надулъ губы.

— Ударилъ меня, проговорилъ мулатъ хриплымъ, плаксивымъ голосомъ, раскрывая багровыя губы, между которыми обнаружилъ два ряда маленькихъ, острыхъ зубовъ.

— Это вздоръ, падре Вигуа; наѣшься — какъ рукой сниметъ. Ушелъ докторъ, Корваланъ?

— Ушелъ уже, сеньоръ.

— Ничего не сказалъ?

— Ничего.

— Какой караулъ въ домѣ?

— Восемь человѣкъ въ галлереѣ, три адъютанта въ конторѣ и пятьдесятъ человѣкъ на заднемъ дворѣ.

— Хорошо: отправляйтесь въ контору.

— Если придетъ начальникъ полиціи?..

— Скажите ему, что хотите.

— Если придетъ…

— Если придетъ самъ чортъ, скажите ему, что хотите, сердито перебилъ Розасъ.

— Слушаю-съ.

— Постойте.

— Что прикажите сеньоръ?

— Если придетъ Куитиньо, дайте мнѣ знать.

— Слушаю-съ.

— Ну, ступайте… Хотите откушать?

— Покорнѣйше благодарю, я уже поужиналъ.

— Тѣмъ лучше для васъ.

Корваланъ пошелъ, съ своими эполетами и тесачкомъ, присоединиться къ господамъ, которые сидѣли, лѣниво протянувшись въ креслахъ, въ извѣстной уже читателю комнатѣ, расположенной съ лѣвой стороны двора. Эту-то самую комнату главный адъютантъ его высокопревосходительства называлъ конторой, безъ сомнѣнія, потому, что вначалѣ управленія Розаса здѣсь помѣщалось земское коммисарстно (comisaria le campane), хотя въ настоящее время комната эта давала убѣжище только дремавшимъ и курившимъ адъютантамъ диктатора, который, извращая политическія и гражданскія основы общества, также насильственно распоряжался временемъ, дѣлая изъ ночи день для своихъ занятій, ѣды и развлеченій.

Когда Корваланъ скрылся, Розасъ вошелъ въ смежную комнату слабо освѣщенную нагорѣвшею сальною свѣчкой, и крикнулъ:

— Мануэла!

— Папа! откликнулся голосъ изъ внутренней комнаты, и секунду спустя, появилась та самая женщина, которая, какъ мы видѣли, спала, не раздѣваясь, на постели.

Это была молоденькая дамочка, лѣтъ двадцати двухъ или двадцати трехъ, стройная, нѣжненькая, съ лицомъ, которое могло бы назваться прелестнымъ, если бы выраженіе «миленькое» не шло къ нему ближе.

Цвѣтъ ея кожи былъ блѣдный и смуглый, принадлежащій обыкновенно лицамъ нервнаго темперамента, у которыхъ внутренняя жизнь значительно преобладаетъ надъ жизнью тѣла. Не слишкомъ широкій лобъ молодой женщины былъ, однако, очерченъ правильно и привлекательно, а темнокаштановые волосы, зачесанные за уши, открывали очертанія прелестной и умной головки. Глаза не могли быть названы большими, но въ нихъ замѣчалось много живости и задушевнаго смысла. Прямой, строго соразмѣрный носъ, свѣжій и хорошо поставленный ротъ, наконецъ, пикантное выраженіе оживленнаго личика — все это дѣлало изъ нея одну изъ тѣхъ женщинъ, близь которыхъ мужчины слушаются болѣе любви, чѣмъ благоразумія, и ощущаютъ болѣе земное удовольствіе, чѣмъ экзальтацію души. Обыкновенно замѣчено, что женщины нѣжненькія, блѣдненькія, съ мягкими, слегка обозначенными формами и нервнымъ темпераментомъ, обладаютъ какою-то особенною тайною инстинктивнаго сладострастія, которое легко воспламеняетъ кровь и воображеніе мужчинъ, — совершенно въ противоположность тому, часто отвлеченному впечатлѣнію, какое производятъ другія женщины, у которыхъ бѣлоснѣжный цвѣтъ лица съ румянцемъ, спокойные глаза и непорочная физіономія обличаютъ какую-то внутреннюю вялость, и за это-то качество профаны прозвали подобныхъ женщинъ холодными, а поэты ангелами.

Молодая женщина была одѣта въ платье вишневаго цвѣта, обрисовывавшее ея прекрасную стройную талію и открывавшее плечи — божественныя, обаятельно прелестныя плечи, — какими обладала развѣ одна Марія Стюартъ, достойно за нихъ воспѣтая вдохновенными бардами. Да, у Мануэлы были плечи, на которыя самый гордый унитарій не отказался бы ни на одну минуту склонить голову въ ту эпоху, когда онъ былъ осужденъ на такое безотрадное и тревожное существованіе.

И такъ, эта женщина появилась предъ Розасомъ; и эта женщина была его дочь, которую онъ привѣтствовалъ словами:

— Ты уже спала, кажется, а? Право, я выдамъ тебя замужъ за Вигуя, чтобы вы спали вмѣстѣ до самой смерти. Была Марія-Хозефа?

— Да, папаша, она просидѣла до половины одинадцатаго.

— Кто еще былъ съ нею?

— Донья Паскуала и Паскуалита.

— Съ кѣмъ онѣ ушли?

— Мансилья проводилъ ихъ.

— Больше никого не было?

— Былъ Николе.

— А, старый шутъ ухаживаетъ за тобой.

— За вами, папаша.

— Ну, а британецъ не являлся?

— Нѣтъ, сеньоръ. Сегодня онъ даетъ у себя вечеръ, чтобы слышать не знаю чью-то игру на фортепьяно.

— Кто жъ къ нему отправился?

— Кажется, все одни англичане.

— Хороши они должны быть теперь!

— Хотите кушать, папаша?

— Да, распорядись, чтобъ подавали на столъ.

Мануэла отправилась во внутреннія комнаты, тогда какъ Розасъ, усѣвшись на своей постели, собственноручно снялъ съ себя сапоги и поставилъ на полъ босыя, неодѣтыя въ чулки ноги; потомъ, согнувшись, досталъ изъ подъ кровати спальныя туфли, опять усѣлся и, погладивъ руками свои босыя ноги, надѣлъ туфли. Затѣмъ диктаторъ просунулъ подъ поясъ исподняго бѣлья свои руки и, приподнявъ чрезвычайно тонкую кольчугу, покрывавшую его тѣло до живота, поднесъ руку къ лѣвому боку, и въ продолженіи четырехъ или пяти минутъ занялся чесаніемъ этой части своего тѣла, ощущая при этомъ истинное наслажденіе, такъ какъ въ аргентинскомъ деспотѣ поразительно преобладали всѣ животные инстинкты. Молоденькая дочка Розаса не замедлила возвратиться къ отцу съ докладомъ, что уже подали кушать.

Дѣйствительно, обѣдъ былъ накрытъ въ сосѣдней комнатѣ и состоялъ изъ большого куска жареной говядины, зажареннаго гуся, чашки со сметаною и блюда сладкаго пирожнаго. Передъ однимъ изъ приборовъ стояли двѣ бутылки бордосскаго. Старая мулатка — вѣчная и единственная повариха Розаса — стояла уже въ комнатѣ, чтобы прислуживать за столомъ.

Розасъ позвалъ громкимъ крикомъ Вигуа, оставшагося дремать въ кабинетѣ, а самъ усѣлся съ дочкою за своимъ позднимъ обѣденнымъ столомъ.

— Хочешь жаркого? спросилъ онъ Мануэлу, отрѣзывая и кладя въ свою тарелку увѣсистый кусокъ говядины.

— Нѣтъ, папаша.

— Ну ѣшь, гуся.

И въ то время, какъ дѣвушка, отрѣзавъ косточку гуся, грызла ее больше отъ нечего дѣлать, чѣмъ для того, чтобъ наѣсться, ея папенька пожиралъ говядину, кусокъ за кускомъ, усердно запивая частыми глотками бордосскаго.

— Садитесь, ваше преподобіе, сказалъ диктаторъ, обращаясь къ Вигуа, облизывавшагося при видѣ сочныхъ явствъ и не желающаго дожидать вторичнаго приглашенія.

— Накорми его, Мануэла…

Та положила на тарелку жареное ребрышко и подала мулату, который при этомъ посмотрѣлъ на Мануэлу съ выраженіемъ дикаго озлобленія. Этотъ взглядъ былъ замѣченъ Розасомъ.

— Что съ вами, падре Вигуа. За что глядите на мою дочку такъ немилостиво?

— Она мнѣ дала кость, отвѣчалъ мулатъ, запихивая въ ротъ огромный кусокъ хлѣба.

— Какъ же ты смѣешь такъ невѣжливо обращаться съ тѣмъ, кто долженъ благословлять тебя, когда будешь вѣнчаться съ высоковельможнымъ сеньоромъ Гомецомъ-де-Кастро, португальскимъ дворяниномъ, подарившимъ вчера два реала его преподобію? Не хорошо, Мануэла, не хорошо. Встань и поцѣлуй его преподобію ручку, чтобы укротить сто праведный гнѣвъ.

— Хорошо, завтра я поцѣлую ручку его преподобію, сказала съ улыбкой Мануэла.

— Нѣтъ, сейчасъ же.

— Что это вамъ вздумалось, папа! отозвалась дѣвушка полусерьезно, полушутливо, какъ бы сомнѣваясь въ настоящемъ намѣреніи отца.

— Мануэла, поцѣлуй ручку его преподобію.

— Этого не будетъ.

— Нѣтъ, будетъ.

— Папа!

— Падре Вигуа, приподнимитесь, ваше преподобіе, и поцѣлуйте ее въ губки. Мулатъ всталъ, отрывая зубами часть мяса отъ кости, которую онъ держалъ въ своихъ рукахъ, — и Мануала вперила въ него глаза, сверкавшіе гордостью, негодованіемъ, яростью, — глаза, которые приковали бы къ мѣсту эту машину тупоумія и нравственной деградаціи, если бы Вигуа не поощряло присутствіе Розаса. Мулатъ подошелъ къ дѣвушкѣ, а она, переходя отъ первого энергическаго протеста гордости къ безпомощной слабости, закрыла лицо руками, чтобы защитить его отъ позора, на который осуждалъ ее отецъ. Однако, эта недостаточная, слабая защита лица не простиралась до головы, и мулатъ, которому больше хотѣлось ѣсть, чѣмъ цѣловаться, ограничился тѣмъ, что приложилъ свои губы, покрытыя говяжьимъ жиромъ, къ мягкимъ, блестящимъ волосамъ молоденькой дѣвушки.

— Какой вы олухъ, ваше преподобіе! вскричалъ Розасъ, надрываясь со смѣху, — развѣ такъ цѣлуютъ женщинъ?.. А ты! Поди, какая скромница! Не бось, коли бы поцѣловалъ красивый юноша, тебѣ бы это не было противно.

И онъ вылилъ себѣ въ глотку стаканъ вина, тогда какъ его дочь, покраснѣвъ до ушей, старалась стереть рѣсницами слезы, вызванныя негодованіемъ на ея свѣтлые, живые глазки.

Между тѣмъ Розасъ ѣлъ съ тѣмъ апетитомъ, который обличалъ необыкновенно сильно развитые желудочные мускулы и вообще желѣзный организмъ, привыкшій къ постоянной дѣятельности.

Послѣ жареной говядины, дошла очередь до гуся, сметаны, пирожнаго, и все было чисто прибрано диктаторомъ.

И продолжая обмѣниваться словами съ Вигуа, отрѣзывая ему отъ времени до времени куски жаркого, Розасъ обратился, наконецъ, къ своей дочери, которая хотя молчала, но было ясно видно по быстро измѣнявшимся чертамъ ея лица, что она вела сама съ собою оживленную внутреннюю бесѣду.

— Тебѣ не понравился поцѣлуй, а?

— Есть чѣму нравиться, правду сказать! Вамъ кажется весело унижать меня передъ самой грязной сволочью. Что изъ того, что онъ дуракъ? Эусебіо такой же дуракъ, однако, по его милости я сдѣлалась для всѣхъ посмѣшищемъ, когда онъ обнялъ меня на улицѣ, какъ это вы хорошо знаете. И никто не смѣлъ остановить его, потому что онъ былъ любимый дуракъ господина губернатора, прибавила Мануэла съ такимъ раздраженіемъ въ наружности и голосѣ, которое ясно показывало, какихъ усилій надъ собою ей стоило перенести безропотно это оскорбленіе.

— Да, но я велѣлъ отпустить ему двадцать пять ударовъ, и продержу его въ Сантосъ-Лугаресъ до будущей недѣли.

— Что въ этомъ толку! Развѣ наказаніе заставитъ забыть, въ какомъ смѣшномъ видѣ выставилъ меня этотъ дуракъ? Развѣ ваши двадцать пять ударовъ прекратятъ пересуды и обидныя шутки, которыхъ я сдѣлалась предметомъ? Я хорошо понимаю, что васъ забавляютъ эти дураки: они, можно сказать, составляютъ для васъ единственное развлеченіе. Но свобода, которую вы предоставляете имъ относительно меня, въ вашемъ присутствіи, внушаетъ имъ мысль, будто они и вездѣ могутъ позволить себѣ дѣлать со мною все, что имъ вздумается. Ужь пусть бы еще говорили мнѣ, что хотятъ, но какое наслажденіе вы находите въ томъ, что они прикасаются ко мнѣ и раздражаютъ меня?…

— Это твои собаки, — они къ тебѣ ласкаются.

— Мои собаки! вскричала Мануэла, въ которой волненіе позростало по мѣрѣ того, какъ слова вырывались свободнѣе сквозь ярко покраснѣвшія губы, — собаки мнѣ повиновались бы; да и для васъ собака была бы полезнѣе этого идіота, потому что песъ, по крайней мѣрѣ, былъ бы къ вамъ привязанъ и защищалъ бы васъ, если бы настала та ужасная минута, которую всѣ предрѣкаютъ мнѣ въ двусмысленныхъ, но для меня понятныхъ намекахъ.

Мануэла замолчала, и мрачная туча спустилась на лицо Розаса при послѣднихъ словахъ его дочери.

— Кто же тебѣ говоритъ это? спокойно спросилъ онъ послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія.

— Всѣ, сеньоръ, отозвалась Мануэла, въ которой уже миновало прежнее раздраженіе, — всѣ, входящіе въ этотъ домъ, какъ будто нарочно условились между собою пугать меня опасностями, окружающими висъ.

— Опасностями какого рода?

— О, никто не говоритъ, никто не осмѣливается заикнуться объ опасностяхъ воины или о неудачахъ въ политическихъ дѣлахъ, но всѣ называютъ унитаріевъ людьми, способными каждую минуту покуситься на нашу жизнь… всѣ ревностно внушаютъ мнѣ, чтобы я берегла васъ, чтобы не оставляла одного, запирала бы всѣ двери, и кончаютъ предложеніемъ своихъ услугъ, однако, никто, быть можетъ, не предлагаетъ мнѣ ихъ искренно, и все это представляется мнѣ скорѣе хвастовствомъ, чѣмъ добрымъ желаніемъ.

— Почему же ты такъ думаешь?

— Почему?! Или вы полагаете, что Гарригосъ, что Торресъ, что Арана, что Гарсіа, что всѣ эти люди, которыхъ желаніе пріобрѣсть вашу благосклонность приводитъ въ этотъ домъ, способны рисковать своей жизнію для кого бы то ни было на свѣтѣ?! Если они боятся несчастнаго исхода, то боятся не за васъ, а за самихъ себя только.

— Можетъ быть, ты и не ошибаешься, сказалъ Розасъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ, поворачивая рукой тарелку, стоявшую предъ нимъ на столѣ, — но если унитаріи не убьютъ меня въ этомъ году, то я ручаюсь, что не убьютъ и въ слѣдующихъ годахъ. Однако ты повернула разговоръ совсѣмъ въ другую сторону. Ты разсердилась за то, что его преподобіе хотѣлъ тебя поцѣловать; и желаю, чтобы ты съ нимъ помирилась. Падре Бигуа, продолжалъ онъ, обращаясь къ мулату, облизывавшему языкомъ сладкое дно блюда, въ которомъ прежде было пирожное, — обнимите, падре, мою дочку, и поцѣлуйте ее два раза, а то ужь больно дѣвка-то осерчала.

— Нѣтъ, папа, вскричала Мануэла голосомъ, полнымъ ужаса и нерѣшительности. Трудно было бы опредѣлить этотъ крикъ, потому что онъ служилъ выраженіемъ множества ощущеній, волновавшихъ душу этой женщины, молодой дѣвушки, знатной барышни при видѣ отвратительнаго существа, котораго чудовищный ротъ отецъ хотѣлъ соединить съ нѣжными губками своей дочери, и только лишь для того, чтобы не видѣть никакихъ препятствій своей прихоти, какъ бы она пошла ни была.

— Облобызайте ее, падре.

— Позволь поцѣловать тебя, сказалъ мулатъ, направляясь къ Мануэлѣ.

— Нѣтъ, кричитъ Мануэла, убѣгая.

— Дай я поцѣлую! повторяетъ мулатъ.

— Лови — держи ее, падре, горланитъ Розасъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! возражаетъ Мануэла голосомъ, дрожавшимъ отъ негодованія.

И въ то время, какъ дочь убѣгала, отецъ хохоталъ, какъ съумасшедшій, а мулатъ прослѣдовалъ свою блѣдную, растрепанную жертву, которая постоянно выскользала у него изъ рукъ и могла защищаться только бѣгствомъ. Вдругъ громкій стукъ многихъ конскихъ подковъ о мостовую улицы сразу прекратилъ всю эту домашнюю суматоху.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Капитанъ Куитиньо.
[править]

Лошади остановились у воротъ дома Розаса, и послѣ минутнаго молчанія Розасъ подалъ головою знакъ своей дочери, которая сейчасъ же поняла, что отецъ приказывалъ ей узнать, кто пріѣхалъ. Она вышла чрезъ рабочій кабинетъ, приглаживая руками волосы у висковъ, какъ будто желала этимъ прогнать изъ своей головы все, что недавно происходило, чтобы, по своему обыкновенію, усердно оберегать интересы и особу своего отца.

— Кто тамъ, Корволанъ? спросила она старшаго адъютанта, встрѣтившись съ нимъ въ мрачномъ коридорѣ, выходившемъ по дворъ.

— Капитанъ Куитиньо, сеньорита.

Мануэла возвратилась въ сопровожденіи Корволана въ ту комнату, гдѣ находился ея отецъ.

— Капитанъ Куитиньо, доложилъ Корволанъ. какъ только переступилъ за порогъ столовой.

— Съ кѣмъ онъ пріѣхалъ?

— Съ конвоемъ.

— Не объ этомъ я васъ спрашиваю. Или вы думаете, что я оглохъ и не слышалъ конскаго топота?

— Онъ одинъ, высокопревосходительный сеньоръ.

— Впустить.

Розасъ по прежнему сидѣлъ на главномъ мѣстѣ за столомъ. Мануэла помѣстилась по правую его руку, повернувшись спиною къ той двери, въ которую вышелъ Корволонъ; Вигуа усѣлся противъ Розаса, на противоположномъ концѣ стола, а повариха, поставивъ на столъ еще бутылку вина, по знаку Розаса ретировалась во внутреннія комнаты.

Вскорѣ по непокрытому полу кабинета и спальня Розаса застучали шпоры Куитиньо, и затѣмъ въ дверяхъ столовой появился этотъ знаменитый витязь федераціи, держа въ рукахъ широкополую плебейскую шляпу съ чудовищно-широкой красной лентой, оффиціальнымъ знакомъ траура, который наложилъ губернаторъ по своей усопшей супругѣ. Капитанъ былъ закутанъ въ плащъ изъ синяго сукна, открывавшій прочій костюмъ только отъ колѣна до ноги. Растрепанные волосы капитана ниспадали на его потное лицо, и дѣлали еще зловѣщѣе эту одутлую, мясистую образину, поражавшую всѣми тѣми чертами, которыми перстъ Божій неизгладимо отмѣчаетъ преступныя наклонности человѣка.

— Войдите, мой другъ, сказалъ Розасъ, окинувъ его быстрымъ, какъ молнія, взглядомъ.

— Добрый вечеръ. Съ позволенія вашего высокопревосходительства.

— Прошу пожаловать. Мануэла, подай капитану стулъ. Вы идите себѣ, Корволанъ. Мануэла придвинула стулъ къ углу стола, и Куитиньо помѣстился между Розасомъ и его дочерью.

— Ну, чѣмъ же васъ потчевать?

— Всепокорнѣйше благодарю, ваше высокопревосходительство.

— Мануэла, налей капитану винца.

Въ то время, когда Мануэла протянула руку, чтобы достать бутылку, Куитиньо высунулъ наружу свою руку, закинулъ полу плаща на плечо и, взявъ стаканъ, поднесъ его къ Мануэлѣ, чтобы та валила вина, но когда она взглянула въ стаканъ, рука ея отъ нервнаго волненія задрожала такъ сильно, что бутылка стучала о стаканъ, въ который попала только часть вина, а другая часть была пролита на столъ: рука Куитиньо по всей длинѣ была выпачкана кровью. Розасъ сейчасъ же это замѣтилъ, и адская радость съ неуловимой быстротой молніи сверкнула на этомъ лицѣ, съ котораго обыкновенно никогда не сходилъ вѣчный, непроницаемый мракъ совѣсти. Мануэла была блѣдна, какъ трупъ, и машинально отодвинула свой стулъ отъ Куитиньо, когда онъ выплеснулъ вино.

— За здоровье вашего высокопревосходительства и доньи Мануэлиты! сказалъ Куитиньо съ глубокимъ поклономъ, поднося вино къ губамъ.

— Что подѣлываете хорошенькаго? спросилъ Розасъ съ ловко разсчитаннымъ спокойствіемъ, неподвижно устремивъ глаза на скатерть.

— Вы, генералъ, изволили приказывать мнѣ явиться къ намъ послѣ исполненія возложеннаго на меня порученія…

— Какого такого порученія?…

— Да вѣдь вы, генералъ, приказали мнѣ…

— Ахъ, да, да, это насчетъ экспедиціи въ Низовье? Дѣйствительно, Мерло сообщалъ что-то Викторинѣ о лицахъ, хотѣвшихъ бѣжать въ отрядъ дикаго унитарія Лаваллье, и теперь мнѣ помнится, что я просилъ васъ глядѣть въ оба, потому что этотъ Викторина, хотя, безъ всякаго сомнѣнія добрый федералъ, но — что правду таить? — немного туповатъ и очень много лѣнивъ,

— Да-съ.

— И вы были въ низовьѣ!

— Я былъ по ту сторону Устья, заранѣе условившись съ Мерло, что намъ нужно было дѣлать.

— И вы ихъ нашли?

— Да, они были съ Мерло, и по условному сигналу, который онъ мнѣ подалъ, я напалъ.

— И привели ихъ съ собою?

— Зачѣмъ мнѣ и\ъ приводить?! Развѣ ваше высокопревосходительство забыли, что приказывали мнѣ?

— Ахъ, да, вы правы! Эти дикіе просто сбили меня съ голку!

— Да-съ.

— Я просто выбился изъ силъ; не знаю уже, что мнѣ съ ними и дѣлать. До сихъ поръ я только подвергалъ ихъ аресту, и обращался съ ними, какъ отецъ съ своими блудными дѣтьми. Но изъ ничто не останавливаетъ. И я сказалъ вамъ, что добрые федералы должны подумать о своей безопасности, потому что вамъ придется очень плохо, когда Лаваллье одержитъ верхъ.

— Силенки не хватитъ.

— Я хоть сейчасъ готовъ отказаться отъ власти, которую сохраняю въ своихъ рукахъ только потому, что вамъ этого угодно.

— Ваше высокопревосходительсто — отецъ федераціи.

— И вы, какъ я уже сказалъ, должны изо всѣхъ человѣческихъ силъ помогать мнѣ. Дѣлайте, что сами знаете, съ этими дикими, которыхъ не устрашаетъ и тюрьма. Они разстрѣляютъ всѣхъ васъ, когда ниспровергнутъ правительство.

— Коротки руки у нихъ, сеньоръ!

— И я сказалъ вамъ, чтобы вы тоже самое передали всѣмъ вашимъ друзьямъ.

— При всякой встрѣчѣ мы повторяемъ это между собою.

— Сколько же было этихъ молодцевъ?

— Пять человѣкъ.

— И послѣ атаки вы позволили имъ отчаливать, если имъ этого хочется?

— Ихъ уже отвезли въ полицію, такъ какъ Мерло сказалъ мнѣ, что на это было сдѣлано распоряженіе господина начальника полиціи.

— Они сами виноваты; мнѣ это очень прискорбно, но вы, господа, поступаете основательно: вѣдь вы только защищаетесь, потому что если они пересилятъ, то разстрѣляютъ всѣхъ васъ поголовно.

— Эти-то насъ уже не укусятъ, ваше высопревосходительство, замѣтилъ Куитиньо, и на его отвратительной физіономіи промелькнула звѣрская радость.

— Чтожь, вы ихъ порядкомъ проучили?

— Чтобы больше не бѣгали, сдѣлалъ ихъ трупами.

— Были ли при нихъ бумаги? спросилъ Розасъ, не будучи въ состояніи болѣе сохранять маску притворства на своемъ лицѣ, просіявшемъ теперь радостью удовлетворённаго мщенія, когда онъ вывѣдалъ хитростью ужасную истину, которую считалъ для себя неприличнымъ выспросить прямо, безъ обиняковъ.

— Ни у одного изъ четырехъ не было никакихъ бумагъ, отвѣчалъ Куптиньо.

— Изъ четырехъ? Да вѣдь вы сказали мнѣ, что ихъ было пятеро…

— Да, сеньоръ, но такъ какъ одинъ изъ нихъ убѣжалъ…

— Убѣжалъ! вскричалъ Розасъ, и грудь его высоко всколыхнулась, голова вздернулась кверху, а въ глазахъ сверкнулъ тотъ магическій лучъ непреклонной воли, передъ которымъ, словно подъ вліяніемъ какой-то божественной или адской силы, бандитъ совершенно растерялся и остолбенѣлъ.

— Такъ точно, высокопрепосходительный сеньоръ, — убѣжалъ, произнесъ Куитиньо, я голову, потому что глаза его не могли болѣе ни одной секунды выдержать взглядъ Родаса.

— Кто же именно убѣжалъ?

— Не знаю-съ.

— Кто же знаетъ?

— Мерло долженъ знать, сеньоръ.

— А гдѣ Мерло?

— Я не видѣлъ его съ тѣхъ поръ, какъ онъ подалъ сигналъ.

— Да какими же судьбами могъ убѣжать унитарій?

— Не знаю-съ… осмѣлюсь доложить нашему высокопревосходительству… Когда мы ихъ атаковали, одинъ побѣжалъ по направленію къ оврагу… нѣсколько солдатъ спѣшились, чтобы задержать его, но они говорятъ, что у него была шпага, и онъ убилъ ею трехъ нашихъ… а послѣ, говорятъ они, къ нему подоспѣла помощь… и это случилось недалеко отъ дома англійскаго консула.

— Возлѣ консула?

— Да, тамъ, въ концѣ города.

— Ну, хорошо, а послѣ?

— Послѣ прибѣжалъ къ намъ съ извѣстіемъ солдатъ, и я послалъ вездѣ преслѣдовать унитарія, но никто не замѣтилъ, въ какую сторону онъ скрылся.

— А почему не замѣтили? сказалъ Розасъ громовымъ голосимъ и устремилъ яростно сверкавшіе глаза на Куитиньо, въ лицѣ котораго ясно отражался ужасъ дикаго звѣря, въ присутствіи его укротителя.

— Я рѣзалъ другихъ, отвѣчалъ онъ, не поднимая глазъ.

Впродолженіе всего этого разговора, Вигуа мало-по малу отодвигался отъ стола, и, не успѣвъ еще разслышать послѣднія слова капитана, сдѣлалъ со стуломъ такой усердный скачекъ назадъ, что стулъ и голова съ силою ударились о стѣну. Мануэла, блѣдная, дрожа всѣмъ тѣломъ, не двигалась съ своего мѣста и не поднимала глазъ, чтобы не увидѣть руку Куитиньо или не встрѣтиться съ яростнымъ взглядомъ своего отца.

Ударъ стула Вигуа о стѣну заставилъ Розаса повернуть голову въ ту сторону, но этого мгновенія было для него достаточно, чтобы дать новое направленіе своимъ мыслямъ и сообщить другой характеръ своему эластическому внутреннему настроенію, которое онъ, смотря по обстоятельствамъ, могъ совершенно измѣнить, по содержанію и внѣшней формѣ, втеченіе одной секунды.

— Я спрашивалъ васъ обо всемъ этомъ потому, сказалъ онъ, возвращаясь къ своему прежнему спокойствію, — что при этомъ унитаріѣ долажны были находиться донесенія къ Лаваллье, а не потому, чтобы мнѣ было очень досадно, что вы не убили этого негодяя!

— Ну, если бы я его изловилъ!

— Да, какъ же, такъ вотъ и изловите! Нужно быть немножко поворотливѣе, чтобы ловить унитаріевъ. Почему вы не нашли того, кто убѣжалъ?…

— Я буду искать его вездѣ, хоть бы онъ скрылся въ адъ, съ позволенія вашего высокопревосходительства и доньи Мануэлы!

— Какъ же, найдете, — подставляйте мѣшокъ!

— Можетъ быть, мнѣ и удастся найти его.

— Да, я непремѣнно хочу, чтобы его отыскали, потому что бывшія при исмъ сообщенія должны быть очень важны.

— Не безпокойтесь, ваше высокопревосходительство, я найду его, и тогда посмотримъ, какъ-то онъ вывернется изъ моихъ рукъ.

— Мануэла, позови Корвалана.

— Мерло долженъ знать, какъ его зовутъ, сказалъ Куитиньо, — если вашему высокопревосходительству угодно…

— Да, вы переговорите съ Мерло… Не нужно ли вамъ чего нибудь?

— Теперь пока благодарю покорно, сеньоръ. Я служу вашему высокопревосходительству всею моею жизнію и за васъ готовъ, во всякое время и вездѣ, позволить покрошить себя въ куски. Вы и такъ много намъ благодѣтельствуете, защищая насъ отъ унитаріевъ.

— Возьмите это, Куитиньо, для вашего семейства.

Розасъ вынулъ изъ боковаго кармана своего камзола пачку банковыхъ билетовъ, которую Куитиньо принялъ, уже стоя на ногахъ.

— Беру, потому что вашему высокопревосходительству благоугодно мнѣ ихъ давать

— Служите вѣрно федераціи, мой другъ.

— Я служу вашему высокопревосходительству, потому что ваше высокопревосходительство — федерація, и ревностно служу также доньѣ Мануэлитѣ.

— Идите же съ Богомъ.

Розасъ протянулъ Куитиньо руку.

— Моя выпачкана, сказалъ бандитъ, медля подать Розасу свою окровавленную руку.

— Тѣмъ болѣе для васъ чести, другъ мой: это кровь унитаріевъ. И, какъ бы находя особенное наслажденіе въ прикосновеніи къ этой крови, Розасъ пожиналъ въ своей рукѣ и продолженіи нѣсколькихъ секундъ руку своего федеральнаго Куитиньо.

— Буду служить вашему высокопревосходительству до послѣдняго издыханія.

— Ступайте съ Богомъ, Куитиньо.

И въ то время, какъ злодѣй, со взглядомъ, ясно выражавшимъ глубокое пониманіе своего дѣла, выходилъ изъ комнаты, Розасъ измѣрялъ глазами эту человѣческую гилльотину, которая двигалась по мановенію его ужасной воли, и которой остріе, всегда поднятое надъ головою честнаго и умнаго, старца и младенца, воина и женщины, падало, однако, у ногъ повелителя дѣйствіемъ его электрическаго, чарующаго взгляда. Эта мрачная, позорная толпа, поднятая Розасомъ изъ общественной грязи, чтобы ея ядовитымъ дыханіемъ задушить свободу и справедливость, рано пріобрѣла привычку слѣпаго, безотвѣтнаго повиновенія, которое безсмысленная человѣческая матерія всегда оказываетъ силѣ и умственному превосходству, когда они дѣйствуютъ на эту толпу съ одной стороны — страхомъ, съ другой — лестью. И эта адская наука, преподаваемая, въ своихъ основныхъ началахъ, самою природою, впослѣдствіи совершенствуется наклонностями человѣка, расчетомъ, внимательнымъ изученіемъ людей. Это была единственная исключительная наука Розаса, всегда основывавшаго свою власть на эксплоатаціи нечистыхъ человѣческихъ страстей, и однихъ людей натравливавшаго на другихъ, причемъ онъ только подстрекалъ инстинкты и льстила грязнымъ и честолюбивымъ стремленіямъ этого народа, темнаго въ умственномъ отношеніи, мстительнаго, но своей природѣ и пылкаго, вслѣдствіе вліянія климата.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Викторика.
[править]

— Спокойной ночи, донья Мануэлита! сказалъ Куитиньо дочери Розаса, встрѣтившись съ нею, когда она вмѣстѣ съ Корваланомъ входила въ кабинетъ своего отца.

— Прощайте! проговорила дѣвушка, прижимаясь къ Корвалану, какъ будто боясь прикоснуться къ этому демону крови, проходившему мимо ея.

— Корваланъ, сказалъ Розасъ, когда адъютантъ его вошелъ съ Мануэлой, — кликните-ка мнѣ Викторику.

— Онъ только что пришелъ и находится въ конторѣ. Спрашивалъ меня, не можетъ ли говорить съ вашимъ высокопревосходительствомъ.

— Пусть войдетъ, а вы садитесь на коня, скачите къ англійскому резиденту и скажите ему, что я сейчасъ же желаю видѣть его у себя.

— А если онъ спитъ?

— Разбудить.

Корваланъ вышелъ исполнить возложенныя на него порученія, волоча за собою тесачокъ на шелковомъ пунсовомъ поясѣ.

— А вы, падре, зачѣмъ такъ испугались Кунтикьо? Покорно прошу поближе къ столу, и не прячьтесь въ углу, какъ паукъ. Чего вы переполошились?

— Рука, произнесъ Вигуа, придвигаясь со стуломъ къ столу, и видимо радуясь, что наконецъ скрылся этотъ человѣкъ, внушавшій ему такой сильный ужасъ.

— Ты тоже не хорошо себя вела, Мануэла, сказала. Розасъ дочери.

— Какимъ образомъ, папаша?

— Ты показывала отвращеніе къ Куитиньо.

— Да вѣдь вы сами видѣли почему!..

— Да, я все видѣлъ.

— Кака, же мнѣ было не…

— Да также, никакъ же! Ты не должна обнаруживать своихъ ощущеній. Послушай-ка меня: людей, подобныхъ той личности, которая только что вышла отсюда, надобно или разить изо всей силы или совсѣмъ не трогать: сильный ударъ ихъ ошеломляетъ, булавочный уколъ дѣлаетъ злыми и свирѣпыми, какъ ядовитыя гадины.

— Я испугалась, сеньора..

— Испугалась!… Этого человѣка я убилъ бы однимъ моимъ взглядомъ.

— Мнѣ страшно стало того, что онъ прежде сдѣлалъ.

— То, что онъ сдѣлалъ, было необходимо для моей и твоей собственной безопасности; и, пожалуйста, прошу тебя иначе и не объяснять себѣ того, что ты увидишь или услышишь возлѣ, меня. Я позволяю имъ понимать часть моей мысли, — ту самую, которую единственно хочу имъ открыть. Онѣ приводятъ ее въ исполненіе, и ты должна показывать при нихъ, что ты совершенно довольна, и обращаться съ ними привѣтливо, — во-первыхъ, потому, что это для тебя необходимо, во-вторыхъ, потому, что я этого отъ тебя требую. — Войдите, Викторика, продолжалъ Розасъ, поворачивая голову къ двери, при шумѣ шаговъ входившаго человѣка.

Викторика былъ мужчина лѣтъ пятидесяти съ хвостикомъ, средняго роста, правильнаго сложенія. Цвѣтъ его лица былъ нѣсколько мѣдно-красный, въ черныхъ волосахъ уже замѣтно начала проглядывать просѣдь; лобъ его былъ широкъ, но расплывался жирнымъ слоемъ мяса возлѣ густыхъ бровей. Въ мрачныхъ, маленькихъ глазахъ замѣчался коварный, холодный взглядъ; двѣ глубокія борозды проходили отъ ноздрей до верхней губы, и все это лицо, отмѣченное жесткимъ, отталкивающимъ выраженіемъ, казалось, было болѣе измято разгуломъ буйныхъ страстей, чѣмъ временемъ.

Говорятъ, что на этомъ лицѣ рѣдко показывалась улыбка. Начальникъ полиціи Розаса былъ одѣтъ въ черные панталоны, коричневый жилетъ и камзолъ изъ синяго сукна, обшитый черными шелковыми снурками. Въ одной петлѣ камзола красовался федеральный девизъ, шириною въ двѣнадцать дюймовъ. Въ правой рукѣ этотъ господинъ держалъ хлыстъ съ серебряной ручкой, а въ лѣвой — широкополую шляпу съ траурнымъ пунсовымъ знакомъ по усопшей супругѣ Возстановителя законовъ.

Отвѣсивъ глубокій поклонъ, но безъ всякой аффектаціи, Викторика усѣлся по приглашенію Розаса на тотъ самый стулъ, на которомъ прежде сидѣлъ Куитиньо.

— Вы не изъ полиціи ли? спросилъ Розасъ.

— Нѣсколько минутъ тому назадъ я былъ тамъ..

— Ну, что новаго?

— Туда привезли трупы унитаріевъ, хотѣвшихъ бѣжать въ эту ночь, — то есть, три мертвыхъ тѣла и одного человѣка, находившагося при послѣднемъ дыханіи.

— Такъ этотъ только сильно раненъ?

— Теперь онъ уже мертвъ. Мнѣ показалось, что и его по справедливости должна была постичь участь товарищей.

— Кто онъ такой?

— Линчъ.

— Извѣстны ли вамъ имена другихъ?

— Да, сеньоръ. Кромѣ Линча, по наведеннымъ справкамъ, оказались Олиденъ, Хуанъ Руглосъ и молодой Майссонъ.

— А бумаги при нихъ?

— Никакихъ не найдено.

— Заставили ли вы Мерло подписать доносъ?

— Да, сеньоръ, всѣ доносы подписываются, какъ ваше высокопревосходительство изволили приказывать.

— Съ вами этотъ документъ?

— Вотъ онъ, отвѣчалъ начальникъ полиціи, вынимая изъ наружнаго кармана своего камзола кожаный портфель со многими бумагами, изъ которыхъ одну онъ вынулъ и развернулъ на столѣ.

— Прочтите, сказалъ Розасъ.

Викторика прочиталъ слѣдующее:

"Я Хуанъ Мерло, родомъ изъ Буэносъ-Айреса, по занятію рѣзникъ, членъ народнаго общества, записанный въ число поставщиковъ съѣстныхъ припасовъ, вслѣдствіе временнаго разрѣшенія его высокопревосходительства свѣтлѣйшаго Возстановителя законовъ, явился къ начальнику полиціи 1 числа сего мая и показалъ нижеслѣдующее: узнавъ отъ служанки дикаго унитарія Олидена, находившейся въ тайной связи съ своимъ господиномъ, что онъ приготовлялся бѣжать въ Монтевидео, я на слѣдующій день представился лично къ дикому унитарію Олидену, котораго зналъ уже давно, и просилъ дать мнѣ въ займы пятьсотъ піастровъ, сказавъ, что я хочу бѣжать въ Монтевидео, но нахожусь въ невозможности заплатить эту сумму за провозъ въ лодкѣ одному моему знакомому, который предлагалъ свои услуги эмигрантамъ. Послѣ нѣсколькихъ распросовъ, Олиденъ убѣдился въ дѣйствительномъ моемъ намѣреніи бѣжать, и открылся мнѣ что онъ самъ, Олиденъ, и его четыре пріятеля, также задумали эмигрировать, но не знали ни одного изъ хозяевъ лодокъ, перевозившихъ эмигрантовъ. Тогда я, податель настоящаго объявленія, вызвался похлопотать о бѣгствѣ ихъ всѣхъ за условную плату восьми тысячъ піастровъ, на что дикій унигарій Олидонъ немедленно и согласился Объявитель сего сначала подавалъ видъ, будто усердно хлопочетъ о дѣлѣ, и, наконецъ, назначилъ имъ для бѣгства день — 1-е число сего мая въ десять часовъ, а самъ я, объявитель сего, долженъ явиться въ тотъ же день около шестаго часа вечера къ Олидену, чтобы узнать отъ него, въ какомъ домѣ или мѣстѣ соберутся всѣ они въ назначенный для бѣгства часъ.

"Все сіе, по долгу защищать святое дѣло федераціи, довожу до свѣденія полиціи, дабы она сообщила сказанное здѣсь его высокопревосходительству, причемъ присовокупляю, что дѣло это было обсуждено и взвѣшено мною вмѣстѣ съ Донъ-Хуансито Розасомъ, сыномъ его высокопревосходительства, и что Донъ-Хуанситъ соблаговолилъ подать мнѣ свои совѣты.

"Въ удостовѣреніе чего и подписуюсь. Буэносъ-Айресъ, мая 3-го 1840 года.

"Хуанъ Мерло".

— На основаніи этого объявленія, ваше высокопревосходительство сегодня ночью изволили отдать чрезъ меня приказанія Мерло, чтобы онъ, относительно дѣйствій, условился съ капитаномъ Куитиньо.

— Когда вы говорили съ Мерло?

— Сегодня, часовъ въ восемь утра.

— Не называлъ ли онъ по имени кого нибудь изъ товарищей Олидена?

— До сегодняшняго утра онъ не зналъ ни одного изъ именъ товарищей.

— Не было ли чего особеннаго въ происшествіи этой ночи?

— Одному изъ унитаріевъ удалось скрыться, какъ мнѣ сообщили конвоировавшіе повозку съ тѣлами.

— Да, сеньоръ, одинъ изъ нихъ скрылся, и надобно найти его.

— Надѣюсь, что найдемъ, высокопревосходительный сеньоръ.

— Да, сеньоръ, непремѣнно надо розыскать, потому что когда рука правительства коснулась унитарія, необходимо, чтобы онъ не имѣлъ права сказать насмѣшливо, будто рука эта не умѣетъ придержать, какъ слѣдуетъ. Въ подобныхъ случаяхъ важно не число людей; одинъ человѣкъ, насмѣхающійся надъ моимъ правительствомъ, также для него вреденъ, какъ двѣсти, какъ тысяча такихъ людей.

— Ваше высокопревосходительство совершенно правы.

— Знаю, что правъ. Но этого мало: по дошедшимъ до меня свѣденіямъ оказывается, что скрывшійся унитарій сражался, и что къ нему кто-то подоспѣлъ на выручку. Ни того, ни другого не должно быть; я положительно этого не хочу. Знаете ли вы, почему эта страна всегда была жертвою анархіи? Потому что каждый, когда ему вздумается, позволялъ себѣ замахиваться на правительство саблей. Жалки были бы вы и всѣ федералы, если бы я потерпѣлъ, чтобы унитаріи дрались съ нами, когда вы исполняете мои приказанія.

— Это еще ново! сказалъ Викторика, дѣйствительно понимавшій всю важность этихъ соображеній и событій этой ночи.

— Да, это ново, и именно потому надо обратить на него особенное вниманіе, потому что при настоящемъ нашемъ положеніи я не желаю, чтобы были еще какія нибудь другія новости, кромѣ исходящихъ отъ меня самого. Это ново, но скоро, очень скоро даже, оно будетъ старо, если мы не примемъ безотлагательныхъ и серьезныхъ мѣръ.

— Но вѣдь съ ними находился Мерло; онъ долженъ знать по имени того, кто убѣжалъ.

— Намъ-то это и нужно знать.

— Я сейчасъ же разыщу Мерло.

— Нѣтъ надобности. Другой будетъ объясняться съ нимъ.

— Слушаю-съ, сеньоръ.

— Другому поручено дѣло съ Мерло, и вы узнаете утромъ, извѣстно или неизвѣстно имя, которое я желаю разузнать. Въ томъ или въ другомъ случаѣ вы будете дѣйствовать, какъ укажетъ необходимость.

— И не теряя времени.

— Очень хорошо-съ: предположимъ, что Мерло не знаетъ имени: что вы тогда будете дѣлать!?

— Я?..

— Да, вы, господинъ начальникъ моей полиціи?

— Отдамъ приказанія полицейскимъ коммисарамъ, главнымъ агентамъ тайной полиціи, чтобы они вмѣнили въ непремѣнную обязанность своимъ подчиненнымъ принять мѣры къ розысканію…

— Унитарія въ городѣ Буэносъ-Айресѣ! перебилъ Розасъ съ язвительной улыбкой, совершенно смутившей бѣднаго сановника, который полагалъ, будто онъ развиваетъ необыкновенно хитрый, инквизиторскій планъ къ преслѣдованію еретика.

— Молодецъ вы, нечего сказать! продолжалъ Розасъ, — а много ли унитаріевъ въ Буэносъ-Айресѣ, какъ вы полагаете, а?

— Будетъ около…

— Да-съ, ихъ у насъ столько, что они могли бы совершенно удобно повѣсить васъ и всѣхъ федераловъ, если бы я не работалъ за всѣхъ, исправляя и вашу должность, г. начальникъ полиціи!

— Я дѣлаю, сколько могу, для вашего высокопревосходительства.

— Вѣрю, что сколько можете, но не сколько нужно. Не угодно ли вамъ меня выслушать. Розыскивать, очертя голову, унитарія въ столицѣ — это тоже, что искать каплю въ морѣ, а между тѣмъ вы имѣете въ рукахъ, если не имя унитарія, то, по крайней мѣрѣ, кратчайшій путь къ его розысканію!

— Я?! отозвался Викторика, болѣе и болѣе приходя въ замѣшательство, но употребляя надъ собой неимовѣрное усиліе, чтобы сохранить спокойное выраженіе на своемъ лицѣ.

— Да, вы, вы, сеньоръ.

— Признаюсь вашему высокопревосходительству, что я недоумѣваю.

— Вотъ это мнѣ и скучно, что я долженъ вамъ все разжевывать. Отъ кого узналъ Мерло о намѣреніи дикаго унитарія Олидена бѣжать?

— Отъ служанки.

— Гдѣ находилась въ услуженіи эта чернокожая, мулатка или какая бы она ни была?

— Въ семействѣ Олидена, какъ значится въ доносѣ.

— Въ семействѣ дикаго унитарія Олидена, сеньоръ донъ-Бернардо Викторика.

— Виноватъ, сеньоръ.

— Съ кѣмъ хотѣлъ бѣжать скрывшійся негодяй?

— Съ дикимъ унитаріемъ Олиденомъ и съ прочими дикими, которые его сопровождали.

— И вы полагаете, что Олиденъ вышелъ на улицу и крикнулъ первымъ встрѣчнымъ дикимъ: «эй, вы, дикіе, убѣжимъ»?!

— Нѣтъ, высокопревосходительный сеньоръ.

— Слѣдовательно, эти дикіе были друзья Олидона?

— Надо такъ полагать, сказалъ Викторика, начинавшій понимать, на что мѣтилъ Розасъ.

— Если они были друзья, то должны были извѣщать одинъ другого?

— Непремѣнно.

— Кто былъ у него сегодня, вчера и третьяго дня?

— Да, она должна знать это.

— Былъ такой-то и такой-то; убиты: Майссонъ, Линчъ и Риглосъ. Ну-съ, между другими именами попробуйте открыть имя бѣглеца, и если этимъ путемъ вы ничего не провѣдаете, то не тратьте по пусту времени.

— Ваше высокопревосходительство обладаете изумительнымъ геніемъ. Я буду дѣйствовать, строго собразуясь съ вашими указаніями.

— Лучше было бы не имѣть надобности въ постороннихъ указаніяхъ. А то мнѣ удивительно весело, что я, не имѣя смышленныхъ помощниковъ, долженъ работать за всѣхъ, отвѣчалъ Розасъ.

Викторика потупилъ невольно глаза, не будучи въ состояніи носить огненнаго, повелительнаго, и въ тоже время насмѣшливаго взгляда Розаса.

— И такъ, теперь вы знаете, что вамъ нужно дѣлать?

— Такъ точно, высокопревосходительный сеньоръ.

— Не случилось ли чего особеннаго сегодня ночью?

— Одна дама, Донья Каталина Култо, но ремеслу швея, жаловалась на Гаитана, избившаго плетью сына этой сеньоры, прогуливавшагося верхомъ на площади Ретиро.

— А кто такой ея сынъ?

— Студентъ математическаго факультета.

— За что же Гаитанъ такъ осерчалъ на него?

— Гаитанъ подошелъ къ нему съ вопросомъ, почему узда о лошади не украшена федеральнымъ знакомъ. Юноша — ему то шестнадцать или семнадцать лѣтъ — отвѣчалъ, что его конь и безъ того добрый федералъ, не нуждавшійся во внѣшнихъ прикрасахъ. Тогда Гаитанъ принялся хлестать его до тѣхъ поръ, пока тотъ не упалъ съ лошади.

— Охъ, ужь мнѣ эти унитаріи-молокососы! сказалъ Розасъ, немного подумавъ.

— Я уже нѣсколько разъ говорилъ вашему высокопревосходительству: университетъ и женщины неисправимы. Этихъ студентовъ никакими судьбами не заставишь носить федеральный девизъ. Когда я иду по улицѣ, они нарочно, передъ самымъ моимъ носомъ, отвязываютъ крошечную ленточку, которая торчитъ у нихъ въ петлѣ, и прячутъ ее въ карманъ. Дамъ тоже не упросишь, чтобы онѣ, какъ указано, ѣосили ленты внѣ шляпки и даже безъ шляпки. Эти упрямыя дамы изъ общества унитаріевъ, особенно молоденькія, являются вездѣ безъ федеральнаго девиза.

— Будутъ повиноваться, сказалъ Розасъ съ особеннымъ, рѣзкимъ лаконизмомъ, котораго значеніе было понятно для него одного, — будутъ повиноваться, но еще рано употреблять средство, котораго вы не подозрѣваете и которое я знаю. Гаитанъ молодецъ. Передайте вдовѣ, чтобы она занялась леченьемъ своего сынка

— На эту ночь не будетъ особенныхъ приказаній вашего высокопревосходительства?

— Нѣтъ, вы можете идти.

— Завтра исполню приказанія ваши относительно служанки.

— Я вамъ не давалъ никакихъ приказаній; я только поучилъ васъ тому, чего вы не знаете.

— Покорнѣйше благодарю, ваше высокопревосходительство.

— Не стоитъ благодарности.

Викторика отвѣсилъ отцу и дочери низкій поклонъ и вышелъ изъ этого мѣста, гдѣ, подобно всѣмъ, сюда входящимъ, заплатилъ полную дань униженія, страха, рабскаго подобострастія, не зная, положительно, остался ли Розасъ имъ доволенъ или разсерженъ. Въ этой мучительной, ужасной неизвѣстности систематическій диктаторъ постоянно оставлялъ своихъ слугъ, потому что одинъ страхъ разогналъ бы ихъ отъ него, а довѣрчивая обходительность могла бы внушить имъ слишкомъ высокое о себѣ мнѣніе.

Послѣ ухода начальника полиціи наступило продолжительное молчаніе. Тогда какъ Розасъ и его дочь погрузились въ совершенно разнородныя размышленія, тучный Вигуа безмятежно спалъ, сложивъ на столѣ руки и опустивъ на нихъ голову.

— Ступай ложись спать, сказалъ Розасъ дочери.

— Мнѣ не хочется, сеньоръ.

— Все равно, — уже поздно.

— А вы останетесь одни?!

— Я никода не бываю одинъ. Сейчасъ явится Мандевиль, я не хочу, чтобы онъ но пустому тратилъ время, угощая тебя сладенькими комплиментами. Ступай же.

— Хорошо, папаша: — позовите меня, если что понадобится.

Мануэла подошла къ отцу, поцѣловала его въ лобъ и, взявъ со стола свѣчку, побрела во внутреннія комнаты.

Розасъ поднялся съ мѣста и, закинувъ за спину руки, началъ прохаживаться по комнатѣ отъ двери, которая вела въ его спальню, и куда входили и выходили уже знакомыя читателю лица, до той двери, въ которой скрылась Мануэла.

Эта прогулка продолжались около десяти минутъ, и въ это время Розасъ, повидимому, предался глубокому раздумью, какъ вдругъ послышался топотъ приближавшихся къ дому лошадей. Розасъ пріостановился на одно мгновеніе возлѣ спавшаго Вигуа и, убѣдившись, что лошади остановились у воротъ дома, отвѣсилъ такой сильный ударъ по затылку мулата, что носъ Вигуа непремѣнно расплющило бы о столъ, если бы лице идіота не покоилось на его мясистыхъ рукахъ.

— Ай, ай, ай! взвизгнулъ бѣдняга, вскакивая какъ шальной на ноги.

— Это ничего; проснитесь ваше преподобіе, къ намъ жалують гости. Я прошу выслушать; Боже васъ упаси еще заснуть. Садитесь сбоку господина, который войдетъ сюда, и когда онъ встанетъ, обнимите его.

Мулатъ поглядѣлъ одно мгновеніе на Розаса, потомъ сдѣлалъ что ему было приказано, съ видимыми знаками неудовольствія. Розасъ усѣлся на свое прежнее мѣсто и въ эту минуту вошелъ Корваланъ.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Кавалеръ Джонъ-Генри Мандевилль.
[править]

— Пріѣхалъ ли англичанинъ? спросилъ Розасъ своего входящаго адъютанта.

— Онъ здѣсь, высокопревосходительный сеньоръ.

— Что онъ дѣлалъ, когда вы къ нему явились?

— Собирался лечь спать.

— А ворота его дома были отворены?

— Нѣтъ, сеньорѣ.

— Ихъ отворили, когда вы себя назвали?

— Сію же минуту.

— Что, небось удивился басурманъ (el gringo)?

— Кажется.

— Кажется!.. Да на кой чортъ вамъ глаза, прости Господи!.. Спрашивалъ что нибудь?

— Ничего. Услыша о вашемъ желаніи, сейчасъ же приказалъ осѣдлать своего коня.

— Пусть войдетъ.

Какъ честный британецъ, до мозга костей пропитанный холоднымъ національнымъ эгоизмомъ, господинъ, выводимый нами теперь передъ читателями, не составлялъ исключительнаго явленія между представителями Англіи: такіе британскіе дипломаты встрѣчаются нерѣдко и вездѣ. Но господинъ Мандевилль принадлежалъ къ числу тѣхъ оффиціальныхъ особъ, которыя, забывая свое высокое политическое значеніе и свое человѣческое достоинство, могутъ быть терпимы только въ такомъ обществѣ, во главѣ котораго находится правительство въ родѣ кабинета Розаса; а такъ какъ подобное правительство нигдѣ немыслимо, то мы логически заключаемъ, что подобные резиденты возможны только въ Буэносъ-Айресѣ.

Кавалеръ Джонъ-Генри Мандевилль, англійскій уполномоченный при аргентинскомъ правительствѣ, добился отъ Розаса того, въ чемъ этотъ деспотъ настойчиво отказалъ предшественнику кавалера — мистеру Гамильтону, — т. е. заключенія трактата о прекращеніи торговли невольниками, и изъ этого преимущества надъ Гамильтономъ родились первыя симпатіи кавалера Мандевилля къ особѣ Розаса. Разумѣется, кавалеръ Мандевилль не могъ не знать, что, торжественно празднуя 24 мая 1839 года ратификацію этого трактата, диктаторъ имѣлъ въ виду пріобрѣсть дружбу и покровительство Англіи, такъ какъ съ 23 сентября 1837 года могущественная поддержка сдѣлалась необходимою для Розаса. Однако, каковы бы ни были причины, британецъ все-таки смотрѣлъ на этотъ трактатъ, какъ на тріумфъ, пріобрѣтенный изъ рукъ Розаса.

Но люди, подобные Розасу, — эти исключительныя двуногія натуры, незнающія на землѣ равныхъ себѣ ближнихъ, вовсе не желаютъ имѣть друзей и ни къ кому на свѣтѣ не могутъ питать дружбы; для нихъ человѣчество раздѣляется на враговъ и рабовъ, какой бы націи тѣ или другіе ни были, занимаютъ ли они высокое положеніе или не выходятъ изъ сфсры смиреннѣйшихъ гражданъ.

Моральное обаяніе деспотовъ — эта тайная сила, давящая и порабощающая умы людей, — вмѣстѣ съ непреклонной волей аргентинскаго диктатора, начала дѣйствовать также и на британскаго повѣреннаго, и впослѣдствіи стала рѣшительно господствовать надъ его умственными отправленіями,

Ободряемый своими оффиціяльными пріязненными отношеніями къ Розасу, Мандевилль не боялся тѣснѣе и тѣснѣе сближаться съ нимъ лично, самъ не замѣчая, что въ жизни есть связи, изъ которыхъ человѣкъ выходитъ не иначе, какъ съ порабощенной волей и загрязненной честью.

Разъ подчинившись моральному вліянію, Мандевилль тѣмъ легче долженъ былъ допустить все прочее, и скоро явились для него и личныя униженія, которыя сдѣлали изъ представителя могущественной Великобританіи самаго покорнаго федерала, если не изъ общества Висѣличниковъ, то, по крайней мѣрѣ, изъ той орды позорныхъ крикуновъ, которыхъ обязанностью было трубить о гражданскихъ доблестяхъ Розаса внѣ и внутри предѣловъ республики.

Какъ слѣпое, но въ тоже время могущественное орудіе Розаса. Мандевилль служилъ для нею первымъ боевымъ конемъ въ французскомъ вопросѣ; и, изъ уваженія къ исторической истинѣ, мы должны прибавить, что если Розасъ не извлекъ изъ него всѣхъ ожидаемыхъ выгодъ, то это случилось не по винѣ господина Мандевилля, но вслѣдствіе сущности самого вопроса, такъ какъ британскій кабинетъ не могъ дѣйствовать согласно съ внушеніями своего повѣреннаго въ Буеносъ-Айресѣ, несмотря на то, что этотъ повѣренный усердно и формально доносилъ о преобладаніи Франціи на берегахъ Ла-Платы и о томъ серьезномъ ущербѣ, какой несла британская торговля, вслѣдствіе блокады французами портовъ республики.

Политическое вниманіе Европы было поглощено вопросомъ, касавшимся системы равновѣсія между главными державами. То былъ восточный вопросъ. Россія, Пруссія, Австрія, Англія и Франція схватились за этотъ вопросъ, не добиваясь въ своихъ высокихъ стремленіяхъ — какъ это обыкновенно говорится — ничего другого, какъ поддержанія мира въ Европѣ.

Вопросъ этотъ возникъ изъ наслѣдственной вражды между турецкимъ султаномъ и египетскимъ пашею.

Французы настаивали на томъ, чтобы требованія Мегеметъ-Али были исполнены; Англія не хотѣла и слышать объ этомъ, и соглашалась только, чтобы къ египетскому пашалыку была присоединена часть Сиріи до Кармольской горы. Въ то время, какъ продолжался этотъ споръ, Россія объявила себя естественной защитницей Константинополя противъ всякого врага, который будетъ приближаться къ турецкой столицѣ чрезъ Малую Азію. «Пусть Франція и Англіи дѣйствуютъ противъ Мегометъ-Али и предоставятъ Россіи охранять Константинополь» говорила Россія. Но англійскому кабинету, во главѣ котораго находился тогда лордъ Пальмерстонъ, удалось убѣдить русское правительство въ томъ, чтобы помощь, необходимая для Константинополя, была оказана двумя эскадрами — русскою на Босфорѣ и соединенною англо-французскою въ Дарданеллахъ.

Итакъ, въ первыя, мѣсяца 1840 года, восточный вопросъ предстаплялъ слѣдующій видъ: Россія, Англія, Австрія и Пруссія согласились въ томъ, чтобы Мегемедъ-Али было предоставлено наслѣдственное владѣніе Египтомъ, но Франція отказалась принять такое рѣшеніе. Однако, всѣ державы условились сообща защищать Константинополь, причемъ не переставали зорко слѣдить одна за другою съ недовѣріемъ, составляющимъ характеристическую черту международной европейской политики.

Легко понять, что при такомъ положеніи вещей, Англія вовсе не была расположена внимательно выслушивать своихъ купцовъ, на берегу Ла-Платы. Опасаясь Россіи, Англія должна была хлопотать о сближеніи съ Франціей, въ виду современнаго политическаго вопроса первой важности.

Все это, однако, не обезкураживало господина Мандевилля. Онъ старался, на сколько это было возможно въ его положеніи, сообщить другой ходъ дѣламъ на Ла-Платѣ, рѣшительно ради однихъ личныхъ интересовъ де-Розаса. И предложенія Розаса господину Maртиньо были дѣломъ кавалера Мандевилля, и исключительно его же дѣломъ было свиданіе на Актеонѣ.

Розасъ питалъ къ нему полное довѣріе, т. е., выражаясь точнѣе, зналъ, что Мандевилль, подобно всѣмъ другимъ, находился подъ вліяніемъ страха; притомъ, Розасъ расчитывалъ на его смышленость, когда нужно было прибѣгнуть къ какой нибудь политической интригѣ, точно также, какъ полагался на кинжалы своихъ сообщниковъ, когда нужна была кровавая жертва федеральной системѣ.

Таковъ господинъ, проходящій чрезъ кабинетъ и спальню Розаса, въ его столовую, гдѣ диктаторъ поджидаетъ своего посѣтителя. Этотъ гость, весь одѣтый въ черный костюмъ, былъ мужчина лѣтъ шестидесяти, приземистаго роста, съ широкимъ облысѣвшимъ лбомъ, съ аристократическимъ выраженіемъ физіономіи и съ маленькими голубыми, очень умными и проницательными глазами, въ которыхъ, какъ и на безукоризненно-бѣломъ лицѣ, въ настоящую минуту замѣчалось изнеможеніе. Впрочемъ, это было совершенно естественно, потому что уже пробило три часа, и въ это время людямъ такихъ лѣтъ необходимъ отдыхъ, тѣмъ болѣе, что господинъ Мандевилль еще недавно разгорячилъ свою голову пуншемъ, распитымъ въ обществѣ нѣсколькихъ пріятелей.

— Прошу покорно пожаловать, сеньоръ Мандевилль, сказалъ Розасъ, приподнимаясь со стула, но не дѣлая ни одного шага на встрѣчу англійскому резиденту, который входилъ въ столовую.

— Къ услугамъ вашего превосходительства, сказалъ Мандевилль, кланяясь элегантно, не безъ аффектаціи и подходя къ Розасу, чтобъ подать ему руку.

— Я васъ побезпокоилъ, сеньоръ Мандевилль! произнесъ Розасъ сладкимъ, вкрадчивымъ голосомъ и показывая возлѣ себя, на стулъ тѣмъ движеніемъ руки, которое французъ назвалъ бы жестомъ comme il faut.

— О, напротивъ, совершенно напротивъ, сеньоръ. Ваше высокопревосходительство всегда доставляете мнѣ такое наслажденіе, когда удостоиваете меня чести быть позваннымъ къ вамъ. Здорова ли сеньорина Мануэлита?

— Ничего, слава Богу.

— А и ужь опасался, не случилось ли чего съ нею…

— Почему же, сеньоръ Мандевилль?

— Потому что въ обѣденное время вашего высокопревосходительства она всегда находится съ вами.

— Это правда.

— А въ настоящую.минуту я лишенъ удовольствія…

— Она недавно ушла къ себѣ.

— О, какъ мнѣ прискорбно, что я не явился нѣсколькими минутами раньше!

— Она также будетъ сожалѣть.

— О, это самая любезная женщина между всѣми аргентинками…

— По крайней мѣрѣ, она дѣлаетъ все, чтобы быть любезною.

— И съ блестящимъ успѣхомъ.

— Покорнѣйше васъ благодарю за нее. Впрочемъ, вы не могли пожаловаться на скучный вечеръ.

— Это почему, генералъ?

— Да потому, что вы провели его очень весело у себя дома.

— Генералъ правъ, но только до извѣстной степени.

— Какимъ образомъ?

— Дѣйствительно, ваше высокопревосходительство правы, что я провелъ нѣсколько пріятныхъ часовъ, но я бываю вполнѣ счастливъ только въ томъ случаѣ, когда нахожусь въ присутствіи особъ вашего семейства.

— Вы очень любезны, сеньоръ Мандевилль, сказалъ Розасъ, съ такою тонкою, такою лукавою улыбкой, которая ускользнула бы отъ вниманія человѣка, менѣе проницательнаго, чѣмъ Мандевилль и менѣе, чѣмъ онъ, напрактиковавшагося понимать интонацію голоса и выраженіе физіономіи.

— Съ вашего позволенія, продолжалъ Розасъ, — покончимъ съ комплиментами, чтобы подумать о чемъ нибудь посерьезнѣе.

— Поставляю себѣ честью и особеннымъ удовольствіемъ повиноваться желаніямъ вашего высокопревосходительства, отозвался дипломатъ, придвигаясь къ столу и приглаживая больше по привычкѣ, чѣмъ изъ необходимости, батистовые воротнички своей рубашки, которымъ въ бѣлизнѣ не уступала ласкавшая ихъ рука — прекрасная, аристократическая рука, украшенная розовыми, тщательно обточенными ногтями, лучше всего другого указывавшими на расу, къ которой принадлежалъ кавалеръ Мандевилль: извѣстно, что саксонская раса преимущественно отличается глазами, волосами и… ногтями.

— Когда вы намѣрены отправить вашъ пакетъ? спросилъ Розасъ, закидывая свою руку за спинку кресла.

— По дѣламъ посольства, отправленіе назначено на завтра, но если вы желаете, можно и подождать.

— Именно я этого желаю.

— Въ такомъ случаѣ я распоряжусь, чтобы пакета не отправлять до тѣхъ поръ, пока ваше высокопревосходительство не окончите извѣстій.

— О, мои-то извѣстія окончены еще вчера!

— Ваше высокопревосходительство, позвольте мнѣ предложить намъ одинъ вопросъ?

— Двадцать.

— Могу ли я знать, по какимъ причинамъ должно быть отсрочено отправленіе пакета, если не для того, чтобы подождать дополнительныхъ извѣстій отъ васъ?

— Это очень просто, сеньоръ Мандевилль.

— Ваше высокопревосходительство посылаете отъ себя повѣреннаго?

— Не зачѣмъ.

— Въ такомъ случаѣ, я, право, не могу понять…

— Мои-то извѣстія готовы, да ваши донесенія не готовы, сеньоръ.

— Мои донесенія?

— Я не обмолвился.

— Ваше высокопревосходительство, кажется, изволили слышать отъ меня, что мои депеши окончены… еще вчера онѣ запечатаны, и мнѣ остается изготовить только нѣсколько частныхъ писемъ.

— Дѣло не въ частныхъ письмахъ.

— Еслибы вамъ, генералъ, угодно было объяснить мнѣ…

— Я полагаю, что вы обязаны вѣрно и на основаніи точныхъ данныхъ извѣщать кабинетъ ея величества о томъ положеніи, въ какомъ остаются здѣшнія дѣла въ моментъ отправленія пакета въ Европу, — не такъ ли?

— Совершенно такъ, генералъ.

— Но вы не могли этого сдѣлать, потому что у васъ нѣтъ точныхъ данныхъ.

— Я излагаю моему правительству общій вопросъ, событія общественной жизни, но не могу извѣщать его о тѣхъ явленіяхъ, которыя принадлежатъ къ внутренней политикѣ аргентинскаго кабинета, потому что явленія эти мнѣ совершенно неизвѣстны.

— Этому я охотно вѣрю; однако, знаете ли, сеньоръ Мандевилль, для чего пригодны ваши общіе вопросы?

— Дли чего пригодны? повторилъ дипломатъ, чтобы собраться съ мыслями и не даль опрометчиваго отвѣта, потому что Розасъ сталъ уже на своей настоящей почвѣ — т. е. на почвѣ прочныхъ идей, чуждыхъ всякаго безсодержательнаго словоизверженія. Такимъ тономъ диктаторъ заговаривалъ, когда рѣчь заходила о предметахъ чрезвычайной важности, или когда онъ хотѣлъ смутить своего собесѣдника внезапными ударами неотразимой практической логики.

— Да, для чего они пригодны, сеньоръ, тому правительству, которое читаетъ подобныя «общія» медитаціи?..

— Для того, чтобы…

— Ровно ни для чего, господинъ резидентъ

— Ба!

— Выѣденнаго яйца не стоютъ-съ! Вы, европейцы, всегда тароваты на разныя этакія общія міровоззрѣнія, когда хотите показать, будто понимаете дѣло, въ которомъ, между тѣмъ, не смыслите ни бельмеса. Однако этотъ методъ ведетъ васъ вовсе не къ тому результату, который вы себѣ предположили, а къ совершенно противоположному, потому что обыкновенно вы строите ваши «общія» соображенія на совершенно невѣрныхъ основаніяхъ.

— Ваше высокопревосходительства хотите сказать…

— Хочу сказать, господинъ резидентъ, что вы обыкновенно толкуете о томъ, чего не знаете; по крайней мѣрѣ, а замѣтилъ это здѣсь, въ моемъ отечествѣ.

— Но вѣдь иностранный резидентъ и не можетъ знать всѣхъ подробностей политики, въ которой онъ не принимаетъ участія.

— И потому-то иностранный резидентъ — если желаетъ описать истину своему правительству — долженъ стараться сблизиться съ главою этой политики, выслушивать и принимать къ свѣденію его объясненія.

— Что я всегда и дѣлалъ.

— Ну, не всегда.

— Къ величайшему моему прискорбію.

— Можетъ быть… Скажите, знакомы ли вы съ дѣйствительнымъ современнымъ положеніемъ дѣлъ, — или, изъ угожденія вашему вкусу, нѣсколько «обобщая» этотъ вопросъ: въ какомъ духѣ составлены ваши донесенія о моемъ правительствѣ, препровождаемыя теперь вашему?

— Въ какомъ духѣ?

— Да, сеньоръ, или выражаясь яснѣе — эти донесенія выставляютъ меня въ дурномъ или хорошемъ положеніи? Кто, по вашему долженъ восторжествовать: мое правительство или анархія!

— О, помилуйте, сеньоръ!

— Это не отвѣтъ.

— Знаю.

— Ну-съ?

— Что же, высокопровосходительный сеньоръ?

— Отвѣтъ, подавайте мнѣ отвѣтъ.

— Относительно того положенія, въ какомъ теперь находится правительство вашего высокопревосходительства?..

— Да, да, да.

— Мнѣ кажется…

— Выскажитесь откровенно.

— Мнѣ кажется, что всѣ шансы находятся на сторонѣ вашей, генералъ.

— Вы, конечно, на чемъ нибудь основываете это мнѣніе?

— Разумѣется.

— Именно-съ?

— На силѣ вашего высокопревосходительства.

— О, это очень скользкая фраза для обсуждаемаго нами дѣла!

— Скользкая?

— Да, сеньоръ, потому что если я имѣю силу и средства, то силой и средствами напаслись также и анархисты, — такъ ли я говорю?

— О, сеньоръ!

— Напримѣръ, извѣстно ли валъ положеніе Лаваллье въ Энтреріосѣ?

— Конечно, сеньоръ: онъ не можетъ двинуться съ мѣста послѣ блестящей побѣды Донъ-Кристобаля, покрывшей славою войска Конфедераціи.

— Однако же, генералъ Эчагуэ находится въ бездѣйствіи, за недостаткомъ лошадей.

— Но ваше высокопревосходительство съумѣете пособить всякому горю: вы найдете генералу нужныхъ ему лошадей.

— Извѣстно ли вамъ положеніе Корріентеса?

— Надо необходимо ожидать, что послѣ пораженія Лаваллье, провинція Корріентесъ опять войдетъ въ федеральный союзъ.

— А пока это случится, весь Корріентесъ бунтуетъ противъ моего правительства, — и вотъ вамъ уже двѣ провинціи,

— Дѣйствительно, двѣ провинціи, но…

— Что же-съ?

— Но конфедерація имѣетъ ихъ четырнадцать.

— О, нѣтъ, больно много насчитали!..

— Какимъ образомъ, сеньоръ?

— Да такъ, что теперь ихъ ужъ не наберется четырнадцати: вѣдь провинцій, возмущенныхъ унитаріями, уже нельзя считать федеральными.

— Конечно, конечно, высокопревосходительный сеньоръ, но движеніе въ тѣхъ провинціяхъ не представляетъ большой важности, по крайней мѣрѣ, я такъ думаю.

— Ну, итожь, не говорилъ ли я вамъ, что ваши «общія» соображенія основываются на ложныхъ данныхъ?

— Вы такъ думаете, ваше высокопревосходительство?

— Я думаю то, что говорю, господинъ резидентъ. Тукуманъ, Сальта, ла-Ріоха, Катамарка и Жужуй — провинціи первой важности, и движеніе, о которомъ вы изволили говорить, имѣетъ значеніе настоящей, правильно организованной революціи, располагающей большими средствами и множествомъ людей.

— Это, однако, было бы очень неутѣшительно!

— Что скверно, то скверно, сеньоръ. Тукуманъ, Сальта и Жужуй угрожаютъ мнѣ съ сѣвера до границъ Боливіи; Катамарка и ла-Ріоха съ запада до склона Кордильеровъ; Корріэнтесъ и Энтреріосъ со стороны прибрежья, и кромѣ того еще… кто же такой еще, господинъ резидентъ?

— Кто еще?!

— Да, сеньоръ, объ этомъ я васъ спрашивалъ, но ужь лучше скажу самъ, потому что вы, какъ видно, боитесь назвать моихъ враговъ. Кромѣ указанныхъ мною, мнѣ угрожаетъ еще Ривера.

— Ба!..

— Да-съ, Ривера, и онъ не такъ ничтоженъ, какъ вы думаете, потому что у него есть войско на р. Урагваѣ.

— Чрезъ которую онъ не перейдетъ.

— Можетъ быть, но все-таки надобно предполагать, что перейдетъ. Ну-съ, изволите видѣть: со всѣхъ сторонъ я окруженъ врагами, дѣятельными врагами, за которыхъ усердно руку тянетъ, которымъ всячески покровительствуетъ Франція.

— Въ самомъ дѣлѣ, положеніе довольно серьезное! сказалъ Мандевилль, процѣживая слова по одиночкѣ въ сильномъ замѣшательствѣ, не будучи въ состояніи постичь, зачѣмъ это Розасъ самъ открываетъ окружавшія ею опасности; ясно, что хитрый диктаторъ необходимо долженъ скрывать какую-то заднюю, очень важную для него мысль, которую считалъ неудобнымъ высказать прямо.

— Да-съ, очень серьезное положеніе! повторилъ Розасъ съ величественнымъ хладнокровіемъ, окончательно сбившимъ съ толку дипломата; — и такъ какъ вы теперь уже ознакомились съ обстоятельствами, дѣлающими положеніе это очень скользкимъ, то не угодно ли вамъ будетъ сказать мнѣ, на чемъ вы будете основывать передъ вашимъ правительствомъ надежду на мое полное торжество надъ унитаріями? А что я буду имѣть это полное торжество — въ этомъ не сомнѣвайтесь.

— На чемъ буду основывать эту надежду? На чемъ же другомъ, высокопревосходительный сеньоръ, какъ не на вашемъ могуществѣ, на магическомъ обаяніи вашего имени, на популярности вашей, доставившей вамъ славу и счастье?

— Ха! ха! ха! вдругъ захохоталъ во все горло Розасъ, какъ человѣкъ, соболѣзнующій объ умственной близорукости своего собесѣдника или презирающій его.

— Незнаю, генералъ, проговорилъ Мандевилль, совершенно смѣшавшись при видѣ этого неожиданнаго результата своей любезной Фразы, или лучше своею искренняго заявленія, — не знаю, какое изъ словъ, которыя я имѣлъ честь произнести, могло, къ моему глубокому сокрушенію, возбудить смѣхъ вашего высокопревосходительства!

— Всѣ, всѣ, господинъ европейскій дипломатъ, отвѣчалъ Розасъ съ совершенно откровенной ироніей.

— Однако, сеньоръ….

— Послушайте, господинъ Мандевилль, все, что вы изволили сейчасъ сказать, очень хорошо можно было бы повторить черному, невѣжественному народу, но въ высшей степени неудобно написать лорду Пальмерстону, котораго унитаріи, проживающіе въ Монтевидео, называютъ просвѣщеннымъ министромъ.

— Не угодно ли будетъ вашему высокопревосходительству объяснить мнѣ….

— Извольте, извольте. Я раскрылъ вамъ всѣ опасности, окружающія въ настоящее время мое правительство, то есть порядокъ и безопасность аргентинской конфедераціи, — не такъ ли?

— Совершенно такъ, высокопревосходительный сеньоръ!

— И знаете ли, для чего я перечислялъ намъ всѣ эти опасности? О, вы не догадались, вы не могли объяснить себѣ моей откровенности, которая поставила васъ въ тупикъ! Извольте-съ, я объясню вамъ, для чего. Я знаю, что послѣ этого разговора вы напишете вѣрный и обстоятельный протоколъ, который немедленно препроводите вашему правительству; этого-то именно я и желаю.

— Вы желаете этого! сказалъ Мандевилль, но уже не съ замѣшательствомъ, а съ удивленіемъ.

— Да, я этого желаю, и именно для того, чтобы правительство англійское узнало всѣ эти подробности чрезъ меня самого, прежде чѣмъ узнаетъ ихъ чрезъ органы моихъ враговъ, или, по крайней мѣрѣ, чтобы оно узнало все это чрезъ нихъ и меня одновременно. Поняли ли вы теперь меня? Что могъ бы я выиграть, скрывая отъ англійскаго правительства свое настоящее положеніе, о которомъ оно провѣдаетъ публично и оффиціально тысячью различныхъ путей?.. Скрывать его, значило бы обнаруживать съ моей стороны страхъ, а я не боюсь, рѣшительно не боюсь моихъ настоящихъ враговъ.

— Поэтому-то я и позволилъ себѣ сказать, что ваше высокопревосходительство съ вашей силой….

— Далась вамъ эта сила, господинъ Мандевилль!

— Но если не силою — если ваше высокопревосходительство не имѣете силы…

— Я силенъ, господинъ резидентъ, прервалъ его Розась холодно-рѣзкимъ тономъ, окончательно отнявшимъ у Мандевилля надежду понять сегодня Розаса.

— Слѣдовательно… безсознательно произнесъ дипломатъ, самъ не зная, что говоритъ.

— Слѣдовательно! слѣдовательно!! Иное дѣло имѣть силу, иное дѣло твердо полагаться на нее, чтобы выйти изъ опаснаго положенія. Или вы думаете, что лордъ Пальмерстонъ незнаетъ сложенія и вычитанія? Вы думаете, что сложивъ число враговъ, которые, при могущественной помощи Франціи, угрожаютъ правительству и федеральному порядку страны, просвѣщенный министръ будетъ много вѣрить въ мое торжество, даже если бы вы выставили одинаковую сумму силы въ моемъ распоряженіи? Предположимъ даже, что ваше правительство захотѣло бы поддерживать меня противъ моихъ враговъ, покровительствусмыхъ Франціей: неужели вы полагаете, что изъ Лондона въ Парижъ и изъ Парижа въ Буэносъ-Айросъ можно доѣхать скорѣе, чѣмъ изъ Энтреріоса до Ретиро и изъ Тукумана въ Санта-Фе? Неужели вы думаете, что этого не знаетъ лордъ Пальмерстонъ? Послушайте, господинъ Мандевилль, я никогда не ожидалъ великія и богатыя милости отъ британскаго правительства въ моемъ разладѣ съ Франціей, но теперь ожидаю еще меньше съ тѣхъ поръ, какъ оно получаетъ донесенія, основанныя вами на какомъ-то арсеналѣ моей силы!

— Однако, генералъ, заговорилъ Мандевилль, все болѣе и болѣе отчаиваясь постичь мысль Розаса, затемненную мрачной тучей идей, которая, какъ казалось, была порождена самимъ Розасомъ и возвѣщала для него роковую грозу, — однако, высокопревосходительный сеньоръ, если не силою, войсками, федералами, наконецъ, то чѣмъ же вы надѣетесь побѣдить унитаріевъ?

— Ими самими, господинъ Мандевилль, сказалъ Розась съ нѣмецкой флегмой, устремивъ испытующій взглядъ на своего собесѣдника, чтобы подмѣтить впечатлѣніе, произведенное на него этимъ внезапнымъ открытіемъ завѣтной тайны.

— А! произнесъ дипломатъ, широко раскрывъ глаза, какъ будто воображеніе его расширилось въ необъятномъ кругѣ, начертанномъ этими тремя словами, въ которыхъ онъ видѣлъ объясненіе всего недосказаннаго, всѣхъ парадоксовъ, бывшихъ дли него непроницаемыми съ минуту тому назадъ, несмотря на то, что опытъ и кабинетный талантъ часто позволяли ему понимать алгебраическій языкъ Розаса.

— Ими самими, повторилъ диктаторъ — и это мое главное войско, моя неотразимая или, лучше сказать, моя наиболѣе разрушительная сила противъ враговъ.

— Дѣйствительно, ваше высокопревосходительство ставите меня на ту точку зрѣнія, о которой я вовсе не думалъ.

— Знаю-съ, замѣтилъ Розасъ, никогда не упускавшій случая указать другимъ ихъ заблужденія или незнаніе. — У унитаріевъ, продолжалъ онъ, до сихъ поръ не было и никогда не будетъ того, что могло бы сдѣлать ихъ сильными и страшными, несмотря на то, что ихъ много и что они пользуются могущественной поддержкой. Между ними много способныхъ людей, въ ихъ ряды перешли лучшія военныя силы республики, но имъ недостаетъ общаго центра дѣйствія: всѣ командуютъ и именно поэтому никто не повинуется. Всѣ направляются къ одной цѣли, но всѣ идутъ различными путями и, конечно, никогда не дойдутъ. Ферреръ не повинуется Лаваллье, потому что Ферреръ губернаторъ провинціи, а Лаваллье не хочетъ знать Феррера, потому что Лаваллье — генералъ унитаріевъ, «генералъ-освободитель», какъ они его называютъ. Для Лаваллье необходимо содѣйствіе Риверы, потому что Ривера очень свѣдущъ въ нашихъ войнахъ, но эгоизмъ и мелочное самолюбіе заставляютъ «генерала-освободителя» думать, будто онъ съумѣетъ управиться и одинъ, и потому онъ презираетъ Риверу. Для Риверы необходимо дѣйствовать сообща съ Лаваллье, потому что Лаваллье и глава возстанія, и въ особенности потому, что Лаваллье пользуется популярностью, какой не имѣетъ Ривера. Но Ривера презираетъ его, потому что Лаваллье не милиціонеръ, ненавидитъ его, потому что онъ — «porteno», уроженецъ Буэносъ-Айреоа. Цивильные поди, «бюрократы», какъ ихъ величаютъ, преподаютъ Лаваллье свои совѣты; Лаваллье хочетъ слѣдовать этимъ совѣтамъ, но офицеры презираютъ тѣхъ, которыхъ нѣтъ въ войскѣ; и Лаваллье, не умѣющій командовать, милостиво выслушиваетъ крикъ своихъ подчиненныхъ и, чтобы не раздражить ихъ, ссорится съ умными людьми своей партіи. Всѣ новые унитаріи въ провинціяхъ, уже потому одномъ, что они — унитаріи, заражены тою же болѣзнію, то есть каждый воображаетъ себя начальникомъ, государственнымъ сановникомъ, губернаторомъ, и никто не хочетъ стать въ положеніе солдата, подчиненнаго, гражданина. Итакъ, господинъ уполномоченный ея величества англійской королевы, чтобы уничтожить подобныхъ враговъ, надобно только имъ дать время уничтожить другъ друга ихъ же собственнымъ оружіемъ, а это именно я и дѣлаю.

— О, это геніально! Великолѣпный планъ! съ восторгомъ сказалъ Мандевилль.

— Позвольте, я еще не кончилъ, сказалъ Розасъ съ прежнею флегмою. — Я сказалъ, что подобные враги нисколько не страшны своею численностью. Тутъ надобно принимать въ соображеніе стойкость каждой отдѣльной дроби, каждаго маленькаго кружка, каждаго человѣка особняка. Сравнивая затѣмъ эти дроби съ противоположной силой, прочной, организованной, гдѣ командуетъ только одинъ, гдѣ всѣ прочіе повинуются, какъ руки человѣческой волѣ, необходимо надобно прійти къ заключенію, что торжество этой послѣдней силы упрочено несомнѣнно, хотя бы численной величиной она уступала всей массѣ враговъ. Поняли ли вы теперь, какъ надобно оцѣнивать критически положеніе моихъ враговъ и мое собственное?

И Розасъ не лишился ни на одно мгновеніе той холодной увѣренности, съ какою началъ развивать свой оригинальный планъ военныхъ дѣйствій, бывшій результатомъ глубокаго изученія враговъ, боровшихся съ нимъ въ продолженіе всей ею политической тревожной жизни. Эти враги, желавшіе его уничтожить, доставили ему предъ глазами всего свѣта то величіе, какого онъ никогда не могъ бы достичь своими собственными талантомъ и мужествомъ.

— О, я понимаю, совершенно понимаю, высокопревосходительный сеньоръ! сказалъ дипломатъ, потирая своя бѣлыя, изящныя руки съ довольнымъ видомъ человѣка, избавившагося отъ мучительной неизвѣстности и безпокойства; — я измѣню мои донесенія и употреблю всѣ мои усилія, чтобы лордъ Пальмерстонъ взглянулъ на положеніе дѣлъ съ той точки зрѣнія, какую такъ мастерски, съ такимъ геніальнымъ тактомъ изволили указать ваше превосходительство.

— Дѣлайте, что вамъ угодно; я желаю только, чтобы вы написали истину, проговорилъ Розасъ тономъ неестественнаго равнодушія, — тѣмъ страннымъ тономъ, изъ которого Мандевилль — если бы онъ не находился въ чаду энтузіазма — могъ бы понять, что сцена притворства начиналась.

— Для англійскаго кабинета въ настоящее время также важно знать эту истину, какъ для вашего высокопревосходительства сообщить ее.

— Для меня?!

— Да развѣ ваше высокопревосходительство не видѣли бы въ помощи Англіи могущественную для себя поддержку?

— Что вы хотите сказать?

— Напримѣръ, если бы Англія принудила Францію покончить вопросъ на Ла-Платѣ, развѣ этимъ самымъ торжество вашего высокопревосходительства не было бы уже достигнуто, по крайней мѣрѣ, на половину?

— Но вѣдь вы уже предлагали мнѣ это вмѣшательство Англіи еще въ началѣ блокады!

— Это правда, высокопревосходительный сеньоръ.

— И между тѣмъ отъ пакета до пакета время проходило совершенно безплодно, и вы не получили до сихъ поръ испрашиваемыхъ вами инструкцій.

— Да, но на этотъ разъ при малѣйшемъ намекѣ британскаго кабинета, правительство е. в. короля французовъ немедленно пошлетъ отъ себя уполномоченнаго, который уладитъ съ вами этотъ несчастный вопросъ. Теперь уже я не допускаю въ этомъ ни малѣйшаго сомнѣнія.

— Почему же, позвольте узнать?

— Французское правительство въ настоящее время находится въ ужаснѣйшемъ положеніи, высокопревосходительный сеньоръ. Въ Алжиріи война загорѣлась съ новою, прежде неслыханною, яростью; Абдэлькадэръ сдѣлался теперь опаснымъ врагомъ. Въ восточномъ вопросѣ одна Франція противится рѣшеніямъ четырехъ другихъ великихъ державъ, посредничествующихъ въ распрѣ между султаномъ и египетскимъ пашою. Пятнадцать линейныхъ кораблей, четыре фрегата и другія меньшія суда отправлены французскимъ правительствомъ въ Дарданеллы, и если оно не откажется отъ своихъ требованій, или если Россія захочетъ упорствовать въ своей роли естественной защитницы Константинополя, то король Людовикъ Филиппъ будетъ вынужденъ послать всѣ свои эскадры въ Босфорскій и Дарданельскій проливы. Внутри Франціи спокойствіе также очень ненадежно. Попытка въ Страсбургѣ взволновала всѣхъ наполеонистовъ, а прежнія партіи начинаютъ развертывать знамя парламента. Министерство Сульта — если не рушилось — очень скоро рушится, и оппозиція дѣятельно работаетъ и интригуетъ, чтобы доставить президентское кресло въ совѣтѣ одному изъ своихъ славныхъ коноводовъ. Въ такомъ положеніи для Франціи необходимо какъ можно тѣснѣе сблизиться съ Англіей, и Французскій кабинетъ, изъ такого маловажнаго для него дѣла, каковъ вопросъ на Ла-Платѣ, конечно, не захочетъ сдѣлать лорду Пальмерстону непріятность, очень опасную при настоящихъ обстоятельствахъ.

— Захочетъ или не захочетъ, для меня это рѣшительно все равно, господинъ резидентъ. Я ничѣмъ не рискую въ Константинополѣ или въ Африкѣ, а что касается до блокады, то не я больше всѣхъ отъ нея страдаю, какъ это вамъ хорошо извѣстно.

— Знаю, къ несчастію слишкомъ хорошо знаю, высокопревосходительный сеньоръ: британской торговлѣ приходится очень круто вслѣдствіе этой продолжительной блокады.

— Извѣстно ли вамъ, какъ великъ англійскій капиталъ, запертый въ Буэносъ-Айресѣ французскою блокирующею эскадрой?

— Два милльона фунтовъ естественными произведеніями страны, которыя все болѣе портятся съ каждымъ днемъ.

— Знаете ли вы, сколько расходуется ежемѣсячно на сохраненіе этихъ продуктовъ въ складахъ?

— Двадцать тысячъ фунтовъ, высокопревосходительный сеньоръ.

— Совершенно вѣрно.

— Все это я сообщаю теперь моему правительству.

— Знаете ли вы, какъ велика была стоимость англійскаго транспорта съ мануфактурными произведеніями, перехваченнаго на пути и большею частію сложеннаго въ Монтевидео?

— Милльонъ фунтовъ. И объ этомъ я доношу моему правительству.

— Очень радъ, что вы знаете все это, такъ какъ вамъ пріятно терпѣть всѣ эти невзгоды. Ну, это дѣло ваше. Что до меня, то я съумѣю защищаться отъ блокады.

— Я уже нѣсколько разъ позволилъ себѣ повторять, что для вашего высокопревосходительства все возможно, сказалъ резидентъ съ самой любезной, сладенькой улыбкой, но въ тоже время съ выраженіемъ прочувствованной истины.

— Ну, нѣтъ, положимъ и не все, господинъ Мандевилль, сказалъ Розасъ, откидываясь назадъ въ своемъ креслѣ и устремляя на своего собесѣдника два огненные глаза, какъ будто желалъ проникнуть въ сокровеннѣйшую глубину его души, — нѣтъ, не все-съ; напримѣръ, когда иностранный резидентъ отпираетъ ворота своего дома унитарію, преслѣдуемому правосудіемъ, и скрываетъ его у себя, я не могу разсчитывать, чтобы этотъ резидентъ явился ко мнѣ и съ полною откровенностью сообщилъ мнѣ этотъ фактъ, прося для бѣглеца снисхожденія, на которое я согласился бы безъ всякаго труда.

— Какъ! Неужели было что нибудь подобное? О какомъ же иностранномъ резидентѣ изволите говорить ваше высокопревосходительство?

— Вы не знаете, господинъ Мандевилль? проговорилъ Розасъ, дѣлая удареніе на каждомъ словѣ и пристально, неподвижно глядя на британца.

— Даю честное, благородное слово вашему высокопревосходительству, что…

— Довольно! прервалъ Розасъ, убѣдившійся еще прежде, чѣмъ началъ говорить Мандевилль, что резидентъ дѣйствительно не зналъ того, что нужно было знать диктатору, который собственно для этого и призывалъ его къ себѣ, — довольно, повторилъ онъ, вставая съ мѣста, чтобы не дать замѣтить на своемъ лицѣ выраженія ярости.

Мандевилль опять растерялся, при видѣ этого загадочнаго человѣка, отъ котораго никто не уходилъ совершенно довольнымъ и спокойнымъ.

Розасъ прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ, потомъ вдругъ остановился и положилъ свою руку на спинку кресла, на которомъ сидѣлъ Вигуа, боровшійся съ одолѣвавшимъ его сномъ впродолженіи всего этого нескончаемаго разговора, изъ когоparo мулатъ не понялъ ни полъ-слова. Диктаторъ стоялъ въ положеніи человѣка, сосредоточившаго всю воспріимчивость своей души въ слухѣ: съ запада, по улицѣ Возстановителя, мчался во весь галопъ всадникъ, и стукъ лошадиныхъ копытъ отдавался въ комнатѣ.

— Вѣроятно, полицейскій объѣздъ, сказалъ Мандевилль внимательно прислушивавшемуся Розасу, стараясь какъ нибудь завязать съ нимъ такъ рѣзко прерванный разговоръ.

Розасъ окинулъ его презрительнымъ взглядомъ и сказалъ:

— Нѣтъ, господинъ англійскій резидентъ; этотъ всадникъ — не дозорный, не полицейскій коммиссаръ, а добрый «гаучо», степнякъ, прискакавшій изъ деревни въ городъ.

Дипломатъ слегка сдвинулъ плечами и всталъ съ мѣста.

Въ эту самую минуту Корваланъ вошелъ въ столовую со сложенною бумагою въ рукѣ.

Розасъ развернулъ эту бумагу и не успѣлъ еще прочитать первыхъ строчекъ, какъ выраженіе дикой ярости промелькнуло на его лицѣ, но такъ быстро, такъ неуловимо, что Мандевилль, легко замѣтившій этотъ злобный взглядъ, не зналъ, считать ли его оптическимъ обманомъ или дѣйствительностью.

— Итакъ, вы уже уходите, господинъ Мандевилль, сказалъ Розасъ, прерывая чтеніе бумаги и протягивая руку Мандевиллю, который взялся уже за шляпу.

— Наше высокопревосходительство можете твердо положиться на вашихъ друзей.

— Когда вы думаете отправить пакетъ? спросилъ Розасъ, не слышавшій ни одного изъ словъ резидента.

— Послѣ завтра, высокопревосходительный сеньоръ.

— Напрасно ждать такъ долго. Заставьте-ко вашего секретаря поработать усерднѣе, и отправьте пакетъ завтра вечеромъ или, говоря точнѣе, сегодня вечеромъ, потому что уже четыре часа утра.

— Пакетъ отправится въ шесть часовъ вечера, высокопревосходительный сеньоръ.

— Спокойной ночи, господинъ Мандевилль.

Британскій уполномоченный, отвѣсивъ три или четыре глубокихъ поклона, удалился.

— Корваланъ, распорядитесь, чтобы проводили господина резидента.

— Обнять его, что ли? сказалъ Вигуа.

Розасъ, совершенно не слыша словъ идіота, усѣлся за столъ, развернувъ передъ собой бумагу, и, поддерживая голову обѣими руками, продолжалъ читать, и въ это время глаза его налились кровью, а по лицу пробѣгали всѣ оттѣнки цвѣтовъ — багроваго, огненнаго и блѣднаго.

Спустя около четверти часа, онъ самъ заперъ наружную дверь кабинета и сталъ прохаживаться тревожными шагами по комнатѣ, волнуемый бурею страстей, которыя рѣзко отражались явственными измѣненіями на его физіономіи.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Разсвѣтъ.
[править]

Утренняя заря 11-го мая смѣнила, наконецъ, эту роковую ночь, свидѣтельницу ужаснаго преступленія и еще болѣе преступныхъ замысловъ.

Нѣжный, румяный проблескъ неба, возвѣщавшій появленіе лучезарнаго источника жизни, не могъ осушить самымъ ласковымъ своимъ лучомъ невинную кровь, обагрившую цвѣтущій берегъ рѣки, поднимавшійся надъ волнами въ своемъ покровѣ изъ розъ и жасминовъ. Однако, этотъ проблескъ осеребрилъ башни и капители величественной столицы, которую поэты называютъ «императрицею Ла-Платы, Афинами и Римомъ Новаго Свѣта».

Заснувъ на своей обширной, мягкой равнинѣ, этотъ городъ, сибаритъ и аристократъ по самой своей природѣ, казалось, лѣнился пошевелиться и хотѣлъ даже послѣ разсвѣта продлить свою ночную дремоту. Въ широкихъ и прямыхъ улицахъ, внизу квадратныхъ домовъ, еще бродили смутныя, сумеречныя тѣни, отъ которыхъ щурятся глаза, а на душѣ дѣлается какъ-то невыразимо жутко.

Южный вѣтерокъ, всегда чистый и свѣжій, въ южныхъ широтахъ Америки, провожалъ изъ города густые, влажные пары ночи, которыхъ еще не успѣло поднять солнце изъ уличной грязи. Еще съ первыхъ чиселъ апрѣля зима 1840 года началась неумолимыми проливными дождями, какъ будто сама природа съ злою радостью издѣвалась надъ ужаснымъ положеніемъ, начинавшимся въ этомъ году для аргентинскихъ гражданъ. Однако, свѣжій вѣтерокъ, напоенный ароматомъ фіалокъ и жасминовъ, устилавшихъ въ это время года окрестныя равнины, наполнялъ городъ тонкой благоуханной атмосферой, которою дышать было необыкновенно легко и отрадно.

Всюду царило лѣнивое затишье, всюду — безмолвіе и пассивная нѣга.

Съ восточной стороны, на горизонтѣ величественной рѣки, благодатный небесный сводъ принималъ перламутровый и золотой отливы по мѣрѣ того, какъ солнце поднималось выше въ своемъ лучезарномъ шествіи къ зениту, и послѣднія тѣни ночи угрюмо собирались слабыми, блѣдными кучками на западѣ, преслѣдуемыя побѣдителемъ — свѣтомъ.

О, зачѣмъ этотъ грозный, таинственный саванъ мрака не висѣлъ вѣчно надъ городомъ, отъ которого отвернулось предвѣчное милосердіе! Если надъ головами этихъ несчастныхъ смертныхъ было изрѣчено разгнѣваннымъ божествомъ роковое проклятіе, — зачѣмъ же, зачѣмъ земля не вращалась для нихъ безъ солнца и безъ звѣздъ, чтобы преступленія и подлость людей не могли профанировать этотъ блескъ мая, видѣвшій тридцать лѣтъ тому назадъ столько достославныхъ событій?… Но природа какъ будто нарочно старается выставить передъ людьми все свое неумолимое могущество именно въ то время, когда человѣчеству хотѣлось бы видѣть въ ней какія нибудь признаки участія къ своимъ страданіямъ. Подъ мрачнымъ покровомъ ночи царственная рука отворила окно дворца и подала сигналъ къ варфоломеевскому избіенію, и на слѣдующій день дивное солнце, взошедшее во всемъ своемъ блескѣ, озолотило своими лучами кровавыя лужи и трупы жертвъ, которыхъ послѣдній предсмертный вздохъ замолкъ даннымъ давно до разсвѣта…

Подобно природѣ, все человѣчество также оставалось равнодушнымъ къ бѣдствіямъ, мрачными тучами собиравшимся надъ головою невиннаго аргентинскаго народа. Одинъ онъ ратовалъ въ дни своихъ побѣдъ и величія, одинъ, совершенію одинъ долженъ былъ выстрадать эпоху своего тяжелаго горя! По странной аналогіи человѣческихъ судебъ этотъ аргентинскій народъ, возникшій въ дикихъ лѣсахъ, чтобы даровать свободу множеству людей и признать ихъ къ свѣжей, обновленной жизни, — этотъ народъ, казалось, былъ предназначенъ къ великимъ подвигамъ и великимъ потрясеніямъ, и долженъ былъ всегда оставаться великимъ — въ доблестяхъ и преступленіяхъ. Да, даже преступленія этого народа, пролившія море слезъ и крови, носятъ оригинальный, чудовищно-грозный характеръ, возвышающій ихъ надъ вульгарными злодѣйствами, потрясающими и обезображивающими гражданскую и политическую жизнь другихъ народовъ.

Одинокій, всѣми оставленный, народъ этотъ сознавалъ, однакоже, свое настоящее положеніе, и инстинктивно, при помощи того внутренняго чутья, которымъ мы всегда угадываемъ наши грядущія бѣдствія, предсказывалъ себѣ, что неумолимая рука тиранніи обрушитъ на его голову новый ударъ, который будетъ ужаснѣе всѣхъ, прежде уже пережитыхъ, но для отраженія котораго несчастный народъ Буэносъ-Айреса не имѣлъ никакихъ средствъ, не имѣлъ даже энергической воли запастись какъ нибудь ими…

Паническій ужасъ — эта ядовитая болѣзнь, оподляющая душу и притупляющая смыслъ, — эта эпидемія, ужаснѣйшая изъ всѣхъ, начинала проникать во всѣ семейства. Отцы боялись своихъ дѣтей, друзья недовѣряли друзьямъ, подлая подозрительность, закравшаяся во всѣ души, взвѣшивала каждое слово, каждый поступокъ сосѣда, и мучила всѣхъ самымъ тяжелымъ и безотраднымъ недовѣріемъ.

Всякій молился въ сокровеннѣйшей глубинѣ своихъ помысловъ за побѣду освободителей; но мысль, что послѣдніе пароксизмы диктатуры будутъ смертельны для тѣхъ, которые имѣютъ несчастіе находиться къ ней близко, — эта ужасная мысль до того пугала все общество, что самые заклятые враги правительства желали, чтобы торжество правды произошло внезапно, мгновенно, чтобы оно поразило тирана прямо въ голову съ быстротой и силою молніи, и этимъ предотвратило бы всякую возможность звѣрскаго мщенія со стороны деспота. Когда же при достиженіи этой цѣли представлялись препятствія времени, разстоянія и обстоятельствъ, то люди, отъ всей души ненавидѣвшіе диктатора, втайнѣ боялись приближенія рѣшительной минуты. Таковъ первый симптомъ ледяного ужаса, который долженъ былъ овладѣть всѣми умами!

И таково было моральное настроеніе жителей Буэносъ-Айреса въ то время, къ которому относится начало нашего разсказа.

И въ тотъ часъ, когда румяная заря загоралась на небѣ и когда безмолвное затишье въ городѣ едва нарушалось однообразнымъ стукомъ повозокъ, ѣхавшихъ на рынокъ, по улицѣ Побѣды шелъ, величественно опираясь на трость, какой-то господинъ, высокаго роста, поджарый, не то что съ блѣдной, а скорѣе съ восковой физіономіей, на которой рѣзко отпечатлѣвались пятьдесятъ или даже пятьдесятъ пять лѣтъ прожитой жизни. Этотъ старичокъ шагалъ съ такою мѣрною важностью, какъ будто вышелъ изъ дому только для того, чтобы подышать свѣжимъ утреннимъ воздухомъ и, ранѣе всѣхъ другихъ гражданъ, показать восходящему солнцу свой огромный цвѣтной жилетъ, спускавшійся даже на животъ, и федеральные знаки, украшавшіе грудь и шляпу этого господина. При всемъ томъ, случайно ли или умышленно, старичекъ имѣлъ несчастіе ронять свою прекрасную камышевую трость съ ручкою изъ слоновой кости два или три раза, на разстояніи нѣсколькихъ десятковъ сажень, и палка постоянно падала позади шедшаго, что заставляло его отступать на нѣсколько шаговъ назадъ, чтобы поднять свою палку и — что было очень естественно — бросить взглядъ на пройденное разстояніе, т. е. по направленію къ полю, такъ какъ господинъ этотъ шелъ съ западной стороны, и по улицѣ Побѣды пробирался къ площади.

Когда трость совершила уже отъ двадцати до двадцати пяти паденій, владѣлецъ ея остановился у двери, уже извѣстной нашимъ читателямъ: то была та самая дверь, въ которую нѣсколько часовъ тому назадъ вошелъ Даніэль, сопровождаемый своимъ слугою.

Прогуливавшійся господинъ прислонился къ уличному столбу, снялъ съ головы шляпу и принялся приподнимать и ерошить свои волосы, какъ это нѣкоторые дѣлаютъ въ самый нестерпимый лѣтній зной. Однако, быть можетъ случайно или по разсѣянности, но только старичокъ началъ обозрѣвать улицу направо и налѣво, и лишь убѣдившись, что возлѣ него не было ни одной живой души, по крайней мѣрѣ, на разстояніи версты, онъ постучалъ ручкой двери, не желая — мы не беремся рѣшать почему — взяться за назначенный для этой цѣли массивный молотокъ, сдѣланный въ видѣ бронзоваго льва и привѣшенный къ двери.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Ангелъ и демонъ.
[править]

Не удовлетворяя любопытства читателя, быть можетъ, возбужденнаго въ немъ появленіемъ новой личности въ нашемъ разсказѣ, и прося у добраго старичка Сатурна позволенія не слѣдовать за его мѣрнымъ ходомъ, сдѣлаемъ скачекъ отъ зари къ двѣнадцати часамъ одного изъ тѣхъ дней, когда благодатное небо южной Америки въ буквальномъ смыслѣ кажется блестящимъ пологомъ изъ голубого атласа. Поспѣшимте поскорѣе въ догонку за желтой каретой, запряженной парою прекрасныхъ вороныхъ коней, которые, оставивъ домъ генерала Мансильи, бѣгутъ рѣзвой рысью и стучатъ своими огромными подковами но мостовой улицы Потози. Впрочемъ, не мы одни, по всей вѣроятности, будемъ слѣдовать за экипажемъ: буйное любопытство и пылкое воображеніе двадцати-лѣтней молодежи сильно разгораются при видѣ ручки, высунутой сквозь открытое окошко проѣзжающей мимо кареты и спрятанной въ блестящую палевую перчатку, такую нѣжную, что она кажется скорѣе нарисованнною, чѣмъ надѣтою. Прибавьте къ этому бѣлоснѣжные, кружевные нарукавнички, ласкающіе эту ручку своими крошечными, лилѣйными волнами, и вы легко догадаетесь, что то — божественная ручка… Но женщина, которой она принадлежитъ, гораздо менѣе ея любезна, и, откинувшись въ уголъ кареты, скрываетъ свое лицо отъ взглядовъ прохожихъ.

Экипажъ повернулъ въ Каменную улицу и, проѣхавъ нѣсколько далѣе, остановился передъ домомъ, котораго ворота совершенно справедливо могли быть названы «вратами дантова ада»: такъ поражали они глазъ своею ярко-красною, огненною краскою.

Изъ экипажа вышла или скорѣе выпорхнула по двумъ ступенькамъ молоденькая женщина; слегка положивъ свою ручку на плечо лакея. Этотъ граціозный прыжокъ обнаружилъ на одно мгновеніе изъ-подъ волнистаго платья крошечную ножку, обутую въ фіолетовую ботинку. Женщинѣ этой можно было насчитать не болѣе семнадцати или восемнадцати лѣтъ; она была хороша, какъ… очаровательна, какъ… какъ первый лучъ утренней зари, — и да проститъ намъ читатель это нѣсколько эфирное сравненіе… Русые, золотистые локоны, выбѣгавшіе изъ-подъ граціозной соломенной шляпки, рѣзво разсыпались вокругъ лица, которое, казалось, похитило свѣжесть и цвѣтъ у самой роскошной розы. Широкій, умненькій лобъ, влажные, голубые глазки, — такіе же лазоревые, какъ и свѣтившееся въ нихъ небо, и увѣнчанные тоненькими, дугообразными бровями, болѣе темными, чѣмъ волосы, — хорошенькій, почти прозрачный носикъ съ тѣмъ легкимъ изгибомъ, который служитъ признакомъ богатаго воображенія и свѣтлаго ума, наконецъ, крошечный, розовый ротикъ съ нижнею губою, выступавшею впередъ на нѣсколько линій далѣе верхней, — что было, пожалуй, очаровательнымъ недостаткомъ и дѣлало ее похожею на принцессъ австрійскаго дома, — вотъ все, что можно прибавить къ портрету этого прелестнаго, добраго личика, котораго каждая черта обнаруживала благородство души, и чистоту помысловъ, и для изображенія котораго перо всегда оказывается никуда негоднымъ…

Прибавьте къ этому тоненькую талію въ нѣсколько дюймовъ въ обхватѣ, поддерживавшую алебастровый вазонъ, сверху котораго, какъ цвѣтокъ, помѣщалась прелестная головка, — и вы будете имѣть хотя отдаленное понятіе о молоденькой женщинѣ, выпрыгнувшей изъ экипажа. Она была одѣта въ шелковое платье гіацинтоваго цвѣта, а на плечи ей была наброшена бѣлая кашемировая шаль съ оранжевою бахромой. Во всемъ ея существѣ было что-то воздушное, неуловимое; эти тонкія очертанія личика, эти формы, слегка обрисованныя нѣжной, влюбленной кистью природы, казались скорѣе золотымъ идеаломъ поэта, чѣмъ живымъ существомъ, обреченнымъ прозябать вмѣстѣ съ нами въ нашемъ прозаическомъ мірѣ. Молоденькая дамочка взошла на крыльцо, и должна была призвать къ себѣ на помощь всю крѣпость нервовъ, чтобы пройти сквозь пеструю толпу негритянокъ, мулатокъ, китаекъ, гусей, куръ и разныхъ другихъ животныхъ; тутъ же толпились какіе-то люди, пестро одѣтые съ ногъ до головы, и по своей наружности обѣщавшіе рано или поздно попасть на висѣлицу. И вся эта ярмарка загромождала наружную галлерею и часть двора дома, въ которомъ жила донья Марія-Хозефа Эскурра, belle-soeur донъ Хуана-Мануэля Розаса. Къ ней-то теперь и пожаловала наша молоденькая красавица.

Не безъ малаго труда она дошла до двери пріемной, потомъ постучалась легонько въ стекло и вошла въ дверь, надѣясь застать здѣсь кого нибудь, у кого бы можно было спросить о хозяйкѣ дома. Но въ пріемной ока увидѣла только двухъ мулатокъ и трехъ негритянокъ, которыя, усѣвшись комфортабельно и пачкая своими грязными ногами покрывавшую полъ бѣлую циновку, плетеную изъ испанскаго дрока, фамильярно бесѣдовали съ солдатомъ, по физіономіи котораго трудно было рѣшить, гдѣ оканчивалось животное и гдѣ начинался человѣкъ.

Эта публика посмотрѣла дерзкими, любопытными глазами на вошедшую, на которой единственными знаками федераціи были только кончики крошечнаго розоваго бантика, приколотаго съ лѣвой стороны шляпки, тогда какъ находившіеся въ пріемной были щедро изукрашены этими знаками.

Впродолженіи нѣсколькихъ минутъ въ пріемной царило молчаніе.

— Дома ли донья Марія-Хозефа? спросила молодая дамочка, не обращаясь прямо ни къ кому изъ присутствовавшихъ лицъ.

— Дома, но занята, отвѣчала одна изъ мулатокъ, не поднимаясь со стула.

Одно мгновеніе молоденькая дамочка колебалась; но потомъ, рѣшившись выйти изъ этого затруднительнаго положенія, подошла къ одному изъ оконъ, выходившихъ на улицу, отворила его и кликнула своего лакея.

Тотъ не замедлилъ явиться, и чуть только перешагнулъ чрезъ порогъ пріемной, молоденькая госпожа сказала ему:

— Постучись въ дверь, выходящую во второй дворъ этою дома и спроси, не можетъ ли сеньора донья Марія-Хозефа принять у себя сеньориту Флоренсію Дюпаскьо.

Повелительный тонъ этихъ словъ внезапно озадачилъ шестерыхъ особъ, почувствовавшихъ на себѣ то моральное, импонирующее дѣйствіе, какое всегда оказываютъ на грубыя, темныя головы порядочные люди, когда умѣютъ держать себя на нравственной высотѣ, каково бы ни было положеніе, въ которое они поставлены.

Эта разноцвѣтная публика, вмѣстѣ со всѣмъ классомъ, къ которому она принадлежала, осмѣливалась думать, будто общество сломило всѣ препоны, сдерживающія напоръ мутныхъ человѣческихъ волнъ, и будто все общество это сосредоточилось въ одномъ семействѣ.

Флоренсія — въ которой читатели наши, вѣроятно, узнали капризнаго ангела, игравшаго сердцемъ Даніэля — подождала одну минуту.

Дѣйствительно, скоро явилась опрятно одѣтая горничная, вѣжливо попросившая хорошенькую гостью обождать немного.

Затѣмъ горничная сообщила пяти дамамъ федераціи, что сеньора не можетъ принять ихъ до вечера, но чтобы вечеромъ онѣ потрудились зайти опять.

Дамы не замедлили ретироваться, но при выходѣ одна изъ негритянокъ сердито посмотрѣла на ту, которая была причиной ихъ изгнанія. Этотъ злобный взглядъ, однако, потерялся въ воздухѣ, потому что Флоренсія съ первой минуты своего появленія въ пріемной уже ни разу не посмотрѣла на этихъ странныхъ посѣтительницъ невѣстки буэносъ-айресскаго губернатора, или скорѣе на эти тучи, пропитанныя зачумленнымъ воздухомъ и принадлежавшіе къ темно-красному небу федераціи.

Горничная ушла, но солдатъ, не получившій формальнаго приказанія ретироваться и призванный сюда еще прежде, счелъ себя вправѣ сѣсть, по крайнѣй мѣрѣ, за дверью комнаты, на порогѣ. Флоренсія осталась, наконецъ, совершенно одна.

Усѣвшись на единственный диванъ, находившійся въ пріемной, и закрывъ свои прелестные глазки маленькими ручонками, дѣвушка просидѣла нѣсколько секундъ въ такомъ положеніи, какъ будто желала успокоить свое зрѣніе и душу послѣ отвратительныхъ и неожиданныхъ сценъ, поразившихъ юную гостью при входѣ въ этотъ домъ.

Между тѣмъ донья Марія-Хозефа, находившаяся въ смежной комнатѣ, торопилась выслать отъ себя двухъ женщинъ, съ нею разговаривавшихъ, и при этомъ складывала на столѣ цѣлую кучу прошеній, поступившихъ къ ней сегодня съ приложеніемъ приличныхъ подарковъ въ видѣ, напримѣръ, гусей и куръ, шнырявшихъ по галлереѣ. Прошенія эти чрезъ руки доньи Маріи-Хозефы должны были перейти на благоусмотрѣніе его высокопревосходительства Возстановителя, хотя его высокопревосходительство Возстановитель отлично зналъ, что ни одно изъ нихъ его не побезпокоитъ. Итакъ, хозяйка дома торопилась, потому что сеньорита Флоренсія Дюпаскье, доложившая о себѣ теперь, по своей матери принадлежала къ одной изъ древнѣйшихъ и знатнѣйшихъ фамилій въ Буэносъ-Айресѣ, и фамилія эта издавна находилась въ короткихъ, почти родственныхъ отношеніяхъ къ Розасамъ, хотя, въ настоящее время, подъ предлогомъ отсутствія г-на Дюпаскье, его жена и дочь очень рѣдко появлялись въ обществѣ.

Быть можетъ, читатель пожелаетъ узнать, какія такія у Маріи-Хозефы были дѣла съ негритянками и мулатками, наводнявшими ея домъ. Впослѣдствіи мы это узнаемъ, а теперь достаточно сказать, что въ невѣсткѣ Хуана-Мануэля Розаса прозябали очень многія изъ дурныхъ сѣмянъ, которыя злобный врагъ человѣческаго рода сѣетъ между нами среди ночного мрака, какъ увѣряетъ фантазія Гоффмана. Періодъ времени отъ 1833—1835 года ни можетъ быть объясненъ въ нашей исторіи безъ знакомства съ личностью и дѣятельностью супруги Хуана-Мануэля Розаса, которая хотя и не была женщина съ положительно грубымъ, развращеннымъ сердцемъ, тѣмъ не менѣе обладала большою энергіей и мужествомъ для политическихъ интригъ; 1839-й, 1840-й и 1842-й года остались бы не вполнѣ объяснимыми для насъ, если бы мы не знали, что на «историческомъ позорищѣ» дѣйствовала донья Марія-Хозефа Эскурра. Этихъ двухъ сестрицъ, по всей справедливости, мы должны назвать политическими личностями, которыхъ рѣшительно нельзя игнорировать; во-первыхъ, онѣ сами этого не хотѣли, во-вторыхъ, человѣческія дѣйствія въ области общественныхъ событій не имѣютъ ничего общаго съ поломъ.

Природа не создала невѣстку Розаса способною къ характеристическимъ ощущеніямъ женскаго сердца. Неусыпная, тревожная дѣятельность и дикій огонь политическихъ страстей должны были служить ежедневной пищей для души этой барыни.

Особенныя обстоятельства ея жизни развили эти зародыши, вложенные въ нее самой природою. Положеніе ея зятя и кровавыя смуты въ аргентинскомъ обществѣ открывали для этой женщины обширную, бурную, ужасную сцену, какой только могла пожелать подобная дикая натура.

Еще никогда умственно темное, лишенное всякихъ талантовъ и свѣденій существо не оказало деспоту такихъ важныхъ услугъ, какія оказала Розасу эта госпожа, если только о важности услугъ судить по суммѣ зла, какое тиранъ можетъ сдѣлать гражданамъ; невѣстка Розаса съ неслыханною энергіей, постоянствомъ, даже упорствомъ облегчала ему случаи къ нанесенію зла и еще болѣе распаляла эту демонскую страсть, вѣчно клокотавшую огненною лавою въ его груди….

При всемъ томъ эта женщина ратовала не ради какихъ нибудь побочныхъ разсчетовъ; нѣтъ, она дѣйствовала подъ вліяніемъ искренней страсти, непритворной фанатической преданности своему брату и его насилію. Въ своей слѣпой, яростной, упорной ненависти къ унитаріямъ, она была лучшимъ олицетвореніемъ этой эпохи индивидуальнаго и соціальнаго безумія, порожденнаго диктатурой Розаса. Эта мрачная эпоха, еще до сихъ поръ строго не изслѣдованная, можетъ привести въ ужасъ современное поколѣніе, когда оно увидитъ, до какой степени могутъ быть извращены нравственные принципы юнаго общества, когда извращеніе это навязывается сильною рукою, сталкивающеюся съ частною доброю нравственностью — безпомощною и легко увлекаемою вихремъ общественныхъ оргій, потому что индивидуальнымъ добрымъ качествамъ недостаетъ непреоборимой силы ассоціаціи. Солидарность идей, добрыхъ побужденій, людей, наконецъ, не существовала въ средѣ этого народа, съ дѣтской наивностью думавшаго, что достаточно храбро драться для того, чтобы быть свободною, сильною и великою націей.

При этомъ всеобщемъ разладѣ, при этой плачевной общественной дисгармоніи, люди, чувства добра и правды, принципы совѣсти и чести — все пришло въ страшный хаосъ, столкнувшись съ организованной, плотно спаянной силой преступленія, эксплоатировавшей для успѣха этой борьбы всѣ дурные инстинкты невѣжественной и страстной черни, которая ждала только удобной минуты, чтобы возмутиться противъ лучшаго общественнаго порядка, начинавшаго стѣснять необщественныя привычки дикаго аргентинскаго плебса…

Наконецъ, дверь пріемной отворилась, и изящная ручка хорошенькой Флоренсіи очутилась въ шершавой лапѣ доньи Maріи-Хозефы. Это была приземистая, сухопарая, клячеподобная баба съ костлявой физіономіей, мышиными глазками и растрепанными сѣдыми волосами, въ которыхъ красовался огромный бантъ кроваваго цвѣта. Ей было лѣтъ подъ шестьдесятъ, но лицо ея, скомканное разгуломъ адскихъ страстей, казалось гораздо старѣе.

— Вотъ такъ сюрпризъ! Настоящее чудо!.. А почему же съ вами не пожаловала также донья Матильда? проговорила она, садясь на диванъ съ правой стороны Флоренсіи..

— Мамаша не такъ здорова, но поручила мнѣ передать вамъ поклонъ, искренно сожалѣя, что не можетъ видѣться съ вами лично.

— Если бы я не знала такъ хорошо, донью Матильду и ея семейство, то, право, подумала бы, что она заразилась бреднями унитаріовъ; теперь вѣдь дамъ унитаріевъ можно легко узнать по тому уединенію, въ какомъ онѣ живутъ. Настоящія схимницы! А знаете ли, почему запираются, эти дуры?

— Я? Нѣтъ, не знаю, сеньора. Почему же я это могу знать?

— Онѣ прячутся, чтобы не употреблять девиза, какъ это приказано, или боятся, чтобъ его не приклеили къ нимъ клейстеромъ, и въ этомъ, онѣ, безтолковыя, совершенно ошибаются, потому что я скорѣе приколотила бы имъ девизъ къ головѣ гвоздемъ, чтобъ онѣ не снимали его даже дома и… однако, вы также, Флоренсита, носите его не такъ, какъ слѣдуетъ.

— Все-таки ношу, сеньора.

— Ношу! ношу! это тоже, что ничего не носить. Такъ носятъ и дамы унитаріевъ. Хотя вы и дочь француза, и не считаю васъ, однако, такою нечистою и смрадною (inmimda y asquerosa), какъ всѣ они. Вы носите девизъ, но…

— И этого съ меня достаточно, сеньора, сказала Флоренсія, прерывая со и желая сама дать направленіе разговору, чтобы немного укротить эту человѣческую фурію, въ которой скупость была одною изъ преобладающихъ добродѣтелей.

— Я ношу девизъ, продолжала гостья, — и имѣю при себѣ также вотъ это ничтожное приношеніе, которое мамаша желаетъ передать вашими почтенными руками въ домъ призрѣнія бѣдныхъ женщинъ, такъ какъ мы наслышались, что касса этого заведенія находится въ плачевномъ состояніи.

И Флоренсія вынула изъ кармана своего платья маленькій бумажникъ, оправленный въ слоновую кость; здѣсь были четыре сложенные банковые билета, перешедшіе теперь въ руки доньи Маріи-Хозефы. Флоренсія сочинила маленькую басню; сумма эта образовалась изъ тѣхъ денегъ, которые отецъ Флоренсіи выдавалъ ей ежемѣсячно на дѣла милосердія и на разныя мелкія женскія надобности съ того дня, когда дѣвушкѣ миновало четырнадцать лѣтъ.

Хозяйка развернула билеты и выпучила свои глаза, чтобы вдоволь полюбоваться цифрой 100, выставленной на каждомъ билетѣ. Затѣмъ, сложивъ опять билеты и засунувъ ихъ между своимъ чернымъ платьемъ и грудью, она сказала съ тѣмъ радостнымъ выраженіемъ удовлетворенной скаредности, которое такъ хорошо скопировалъ Мольеръ:

— Вотъ такъ дѣлаютъ добрые федералы! Скажите вашей мамашѣ, что я сообщу Хуану-Мануэлю объ этомъ благородномъ поступкѣ, дѣлающемъ большую честь ея сердцу, а деньги завтра же отправлю къ сеньору Хуану-Карлосу Розадо, эконому въ домѣ призрѣнія.

И при этомъ старуха сжимала рукою билеты, какъ будто боялась, чтобы высказанная ею ложь не обратилась какъ нибудь въ дѣйствительность.

— Мамаша желала бы, чтобы дѣло это не получало никакой огласки, такъ какъ оно составляетъ для нея долгъ совѣсти. И притомъ вамъ извѣстно, что сеньоръ губернаторъ не имѣетъ времени обращать свое вниманіе на всевозможныя мелочи. Онъ весь занятъ войною, и если бы у него не было васъ и Мануэлиты, то едва ли бы онъ могъ успѣшно справиться со всѣми своими дѣлами.

Лесть гораздо легче находитъ доступъ къ испорченнымъ сердцамъ, чѣмъ къ добрымъ, и Флоренсія окончательно обворожила хозяйку своей второй любезностью.

— Чтожь, надо какъ нибудь помогать бѣдняжкѣ! отозвалась она, разваливаясь на диванѣ.

— Не знаю, здорова ли Мануэлита. Говорятъ, что она не спитъ по цѣлымъ ночамъ, и это можетъ заставить ее, напослѣдокъ, слечь въ постель, сказала Флоренсія тономъ живѣйшаго соболѣзнованія.

— Захвораетъ, непремѣнно захвораетъ. Сегодня ночью, напримѣръ, она не ложилась спать до четырехъ часовъ утра.

— До четырехъ часовъ?

— Да, она легла еще позже, когда уже пробило четыре.

— Но мнѣ кажется, что въ городѣ мы избавлены теперь къ счастью отъ всякихъ тревогъ.

— Что вы говорите? Такъ и видно, душечка, что вы не слѣдите за политикой. Теперь-то и нужно удвоить, утроить бдительность.

— Охотно вѣрю. Я не посвящена въ тѣ тайны, которыя такъ достойно сохраняете вы вмѣстѣ съ Мануэлитой, но я полагала только, что такъ какъ театръ войны находится въ Энтреріосѣ, а мы значительно отдалены отъ этой провинціи, то здѣшніе унитаріи не могутъ слишкомъ безпокоить правительство.

— Бѣдняжечка! Вы возитесь только съ вашими шляпками да нарядами. А что вы скажете на счетъ эмиграціи отсюда?

— О, этого имъ невозможно запретить! Берегъ великъ.

— Что, что такое, нельзя запретить?..

— Мнѣ такъ кажется.

— Почему же вамъ такъ кажется, ха, ха, ха?.. разразилась старуха адскимъ смѣхомъ, обнаруживъ три послѣдніе искрошенные желтые зуба, торчавшіе въ ея нижней челюсти, — знаете ли вы, сколькихъ изловили сегодня ночью?

— Незнаго, сеньора, отвѣчала Флоренсія тономъ полнѣйшаго равнодушія.

— Четырехъ, душка моя.

— Неужели?

— Да, четырехъ молодцовъ.

— Но эти уже не убѣгутъ, потому что теперь, вѣроятно, уже арестованы.

— О, что они не убѣгутъ — за это я вамъ ручаюсь, потому что противъ нихъ приняты лучшія мѣры, чѣмъ тюрьма.

— Въ самомъ дѣлѣ? отозвалась Флоренсія съ притворнымъ удивленіемъ, какъ будто ничего не зная о судьбѣ этихъ несчастныхъ. Но отъ сеньоры Мансильи, съ которой она видѣлась съ часъ тому назадъ, Флоренсія уже узнала о страшныхъ событіяхъ прошлой ночи, хотя не слышала еще ни одного слова о томъ унитаріѣ, которому удалось избѣжать смерти.

— Ужь я говорю вамъ, что лучшія! подтвердила старуха, — добрые федералы раздѣлались съ ними, какъ слѣдуетъ. Они ихъ… ихъ разстрѣляли.

— Ахъ, разстрѣляли!

— И отлично распорядились; это было для насъ счастье, хотя оно и сопровождалось маленькой неудачею.

— Ну, если тоіько маленькою, то такія мелочи не должны сильно тревожить людей, подобныхъ вамъ, сеньора.

— Ну, однако. Одному изъ негодяевъ удалось скрыться.

— Но эта неудача можетъ быть легко поправлена, такъ какъ полиція очень дѣятельна въ подобныхъ случаяхъ, какъ я думаю.

— Не совсѣмъ.

— Говорятъ, что по этой части сеньоръ Викторика — настоящій геній, настаивала хитрая ученица Даніэля, желая кольнуть самолюбіе доньи Маріи-Хозефы.

— Кто, кто такой — Викторика?! Пожалуйста, не говорите вы мнѣ вздору! Я, я одна, обдѣлываю все, и больше никто.

— Я сама всегда такъ думала и даже положительно убѣждена, что въ настоящемъ случаѣ вы будете дѣйствовать успѣшнѣе, чѣмъ господинъ начальникъ полиціи.

— Да, ужь въ этомъ-то не можетъ быть ни малѣйшаго сомнѣнія.

— Хотя съ другой стороны, различныя занятія, которыми вы завалены, быть можетъ, помѣшаютъ вамъ…

— Нисколько, нисколько не помѣшаютъ. Я и сама не понимаю, какъ это у меня на все хватаетъ времени. Прошло не болѣе двухъ часовъ, какъ я возвратилась отъ Хуана-Мануэля, и уже мнѣ болѣе извѣстно о бѣглецѣ, чѣмъ этому Викторикѣ, котораго всѣ такъ расхваливаютъ.

— Неужели?!

— Я не лгу.

— Однако, это рѣшительно непостижимо… въ два часа… вы, женщина!

— Повторяю вамъ, что я говорю сущую правду, подтвердила донья Марія-Хозефа, любившая прихвастнуть своими подвигами, подтрунить надъ Викторикой и возбудить къ себѣ удивленіе тѣхъ, кто съ ней разговаривалъ.

— Вѣрю, сеньора, не смѣю не вѣрить, продолжала Флоренсія, подъѣзжая съ той стороны, съ которой эта фанатическая баба не умѣла хранить своихъ секретовъ.

— Тутъ и толковать нечего.

— Но вы, вѣроятно, употребили цѣлую сотню людей для преслѣдованія бѣглеца.

— И не думала. Зачѣмъ такая суматоха!… Я познала къ себѣ сначала Мерло, который на нихъ донесъ, но этотъ оселъ не знаетъ ни имени, ни признаковъ того, кто убѣжалъ. Тогда я велѣла позвать нѣкоторыхъ солдатъ, участвовавшихъ въ этой ночной исторіи. И вонъ тамъ за дверью ждетъ человѣкъ, доставившій мнѣ наилучшія свѣденія. Вы увидите, что на ловца и звѣрь бѣжитъ! Камило! крикнула старуха, — и солдатъ вошелъ въ пріемную, подойдя къ хозяйкѣ съ шляпою въ рукѣ.

— Скажите-ка намъ, Камило, продолжала старуха, — какіе признаки вы можете указать относительно нечистаго, смраднаго, дикаго унитарія, скрывшагося сегодня ночью?

— Да его тѣло хорошо помѣчено, а одна зарубка находится тамъ, гдѣ я знаю, отвѣчалъ солдатъ съ выраженіемъ плотоядной радости въ лицѣ.

— Гдѣ же это? спросила старая вѣдьма.

— На лѣвой ногѣ.

— Значитъ, онъ былъ раненъ?

— Саблею. Хорошая прорѣха.

— Навѣрное ли вы это знаете.

— Еще бы! Я же его и ублаготворилъ этой зарубкою.

Флоренсія откинулась назадъ, въ уголъ дивана.

— А узнали бы вы его въ лицо; еслибъ увидѣли? продолжала распрашивать донья Марія-Хозефа.

— Нѣтъ, сеньора, но я узналъ бы его по голосу.

— Хорошо, можете идти, Камило.

— Вы слышали? заговорила невѣстка Розаса, обращаясь къ Флоренсіи, которая не упустила ни одного слова разбойника, — изволили понять? Раненъ въ ногу! Это — драгоцѣнное открытіе, стоющее сотни другихъ. Какъ вамъ кажется?

— Мнѣ?! Право не могу догадаться, сеньора, въ чемъ скрывается для васъ важность открытія, что бѣглецъ имѣетъ рану на лѣвой ногѣ…

— Никакъ не можете догадаться?

— Не могу, признаюсь вамъ откровенно, Теперь раненый, я полагаю, лечится въ своемъ домѣ или въ какомъ нибудь другомъ, а вѣдь сквозь стѣны домовъ ранъ видѣть нельзя.

— Какая же вы простенькая! замѣтила со смѣхомъ донья Марія-Хозефа, поднимая свою сухую, костлявую руку и опуская ее на колѣно Флоренсіи, — какъ это вы ничего не смекаете!… Да эта рана даетъ мнѣ три пути розысканія.

— Неужели?

— Конечно. Вотъ послушайте-ка меня, старуху: врачи лечатъ больного, аптекари выдаютъ лекарства для ранъ, и въ третьихъ можно обратить вниманіе на прислугу въ домахъ, гдѣ появились внезапно заболѣвшіе.

— Хорошо, если средства эти окажутся вѣрными, но я думаю, что съ ними нельзя зайти далеко.

— О, у меня въ запасѣ есть еще одно средство на тотъ случай, когда эти ни къ чему не поведутъ.

— Еще одно средство?

— Да, да, ужь повѣрьте мнѣ. Тѣ, которыя я назвала, могутъ служить только на первыхъ порахъ, — для наведенія первыхъ, спѣшныхъ справокъ сегодня и завтра; но во вторникъ я получу, по крайней мѣрѣ, перышко улетѣвшей птицы.

— Нѣтъ, я думаю, что вы не увидите и цвѣта ея перьевъ, сеньора, сказала Флоренсія съ лукавой и вызывающей улыбкой, желая раздражить и расшевелить эту адскую машину, находившуюся возлѣ нея.

— Вы такъ думаете?… Ну, хорошо, подождемъ до вторника.

— Отчего же это будетъ непремѣнно во вторникъ, а не въ какой нибудь другой день?

— Отчего?! Какъ вы полагаете, сеньорита, течетъ ли кровь изъ ранъ унитаріевъ или нѣтъ?

— Да, сеньора, какъ и изъ ранъ всякаго другого человѣка, то есть должна течь, потому что я еще никогда не видѣла крови ни одного человѣка.

— Не забудьте, однако, душечка, что унитаріи — не люди.

— Какъ же это — не люди?

— Да, не люди, а поганые псы, смрадныя гадины, и мнѣ нисколько небыло бы противно пройти по лужамъ ихъ крови.

Нервная дрожь пробѣжала но всему тѣлу молодой дѣвушки; однако, Флоренсія одержала верхъ надъ своимъ чувствомъ негодованія.

— Итакъ, вы допускаете, что изъ ихъ ранъ течетъ кровь? опять спросила донья Марія-Хозефа.

— Да, сеньора, я допускаю это.

— Согласитесь ли вы также со мною, что кровь пачкаетъ бѣлье раненаго?

— Соглашаюсь, сеньора.

— Пачкаетъ бинты, перевязывающіе раны?

— Согласна и съ этимъ.

— Простыни?

— И въ этомъ нѣтъ ничего невозможнаго.

— Полотенца, которыми ухаживающіе за больнымъ вытираютъ свои руки?

— Допускаю и это.

— Вы допускаете все это?

— Да, сеньора, я совершенно и во всемъ съ вами согласна, но всѣ эти вопросы нисколько не разъясняютъ мнѣ дѣла, и я увѣряю васъ честнымъ словомъ, что никакъ не могу взять въ толкъ, что вы хотите сказать? — Дѣйствительно, Флоренсія, несмотря на всю живость своего воображенія, рѣшительно не могла отгадать демонской мысли, которой предшествовали эти наведенія.

— Гмъ, не можете… Скажите-ка мнѣ, когда приходятъ прачки за грязнымъ бѣльемъ?

— Обыкновенно по понедѣльникамъ.

— Да, эдакъ часовъ въ восемь или девять утра, а съ десяти отправляются съ бѣльемъ на рѣку, — поняли теперь?

— Да, немножко, отвѣчала Флоренсія, приведенная въ ужасъ этой шпіонской сообразительностью, которая внушила старой чертовкѣ такую тонкую тактику, какая во всю жизнь не могла придти въ голову ея молоденькой гостьѣ.

— Прачка-то не будетъ тянуть руку за унитаріевъ, да хоть бы было и такъ, все-таки она будетъ стирать бѣлье въ присутствіи другихъ прачекъ, а я отдамъ на этотъ счетъ мои приказанія.

— Ахъ, это превосходный планъ! сказала дѣвушка, употребляя надъ собою неимовѣрное усиліе, чтобы сносить терпѣливо видъ этой женщины, которой дыханіе казалось ей такимъ же ядовитымъ, какъ была злобна ея душа.

— То-то превосходный! Вашъ хваленый Викторика не придумалъ бы этого и въ цѣлый годъ.

— Очень можетъ быть.

— Ужь не говоря объ этихъ безмозглыхъ хвастунишкахъ — унитаріяхъ, которые воображаютъ, будто они ко всему способны.

— О, въ этомъ не можетъ быть ни милѣйшаго сомнѣнія, сказала сеньорита Дюпаскье съ такою живостью и жиромъ, что на мѣстѣ доньи Маріи-Хозефы всякій другой догадался бы, что дѣвушка внутренно совершенно соглашалась съ хвастливыми унитаріями, къ которымъ она принадлежала по своему рожденію и по воспитанію.

— О, Флоренсита! Не выходите замужъ за унитарія! Мало того, что они нечистые, смрадные мерзавцы, это, скажу я вамъ, такое набитое дурачье, что послѣдній федералъ можетъ всѣхъ ихъ сбить съ толку. Ахъ, кстати о брачныхъ узахъ: какъ поживаетъ сеньоръ Даніэль, котораго, давно уже нигдѣ не видно?

— Онъ совершенно здоровъ, сеньора.

— Очень пріятно это слышать. Однако, слѣдите за нимъ повнимательнѣе, послушайтесь моего добраго совѣта.

— Слѣдить внимательнѣе! зачѣмъ же это, сеньора? спросила Флорсисія, какъ любящая женщина, нѣсколько заинтересованная этимъ внушеніемъ.

— Зачѣмъ?… О, вы сами хорошо это знаете. Влюбленные имѣютъ способность отгадывать.

— Что же я должна отгадать?

— Гмъ… Вѣдь вы любите молодого Бельо?

— Сеньора!

— Пожалуйста, нескрывайтесь, я все хорошо знаю.

— Если вы знаете…

— Если я это знаю, то должна предупредить васъ, чтобы вы не позволяли себя обманывать, потому что я люблю васъ, какъ родную дочь.

— Мнѣ опасаться обмановъ! Со стороны кого же? Увѣряю васъ, сеньора, что я рѣшителсно ничего не понимаю, сказала Флоренсія, нѣсколько смутившись, но употребляя надъ собою усиліе, чтобы вырвать у доньи Маріи-Хозефы тайну, на которую та намекала.

— Вотъ это мило! Къ кому же другому могутъ относиться мои слова, какъ не къ самому Даніэлю?…

— О, это невозможно, сеньора. Даніэль никогда меня не обманывалъ.

— Я сама до сихъ поръ такъ думала, но у меня есть факты.

— Факты?!…

— Доказательства. Думали ли вы когда нибудь о Предмѣстьи? Послушайте, будемъ говорить откровенно; меня вѣдь провести трудно.

— Иногда мнѣ случается говорить о Предмѣстьи, но я, право, не вижу, какое отношеніе можетъ имѣть ко мнѣ эта часть города.

— Къ вамъ косвенное, къ Даніэлю — прямое.

— Вы думаете?

— Не я одна, но это знаетъ и такъ думаетъ нѣкая Амалія, кузина нѣкоего Даніэля, короткаго знакомаго и почти нарѣченнаго одной дѣвицы, которую зовутъ Флоренсіей. Ну, что, поняли теперь, моя невинная голубка? сказала со смѣхомъ старуха, гладя своей грязной рукою атласное, розовое плечико Флоренсіи.

— Я нѣсколько догадываюсь о томъ, что вы хотите сказать мнѣ, но думаю, что во всемъ этомъ скрывается недоразумѣніе, проговорила дѣвушка съ притворной увѣренностью, тогда какъ сердце ея почувствовало ударъ, къ которому оно не было приготовлено, хотя ей хорошо былъ извѣстенъ ядовитый языкъ старой сплетницы, разговаривавшей съ нею; но какая женщина не склонна легко повѣрить тому, что она забыта и обманута избранникомъ своего сердца!

— Нѣтъ, ужь извините, сеньорита, я нисколько не ошибаюсь. Кого видитъ Амалія — эта интересная вдовушка, живущая независимо и уединенно въ своемъ домѣ? Только одного Даніеля. Зачѣмъ навѣщаетъ Даніэль, молодой, красивый собою мужчина, свою молоденькую, хорошенькую кузину, совершенно свободную въ своихъ поступкахъ? Ужь вѣрно не затѣмъ, чтобъ перебирать съ нею четки. Чѣмъ объяснить затворническую жизнь Амаліи? Даніэль это знаетъ, потому что онъ одинъ бываетъ въ ея домѣ. Отчего Даніэля никогда уже не видно въ обществѣ? Да оттого, что Даніэль всѣ вечера проводитъ у своей кузины, а потомъ уже, позднѣе, является и къ вамъ. Вотъ каковы нынѣшніе молодые люди: перепархиваютъ съ цвѣтка на цвѣтокъ, словно мотыльки какіе! Однако, однако. что съ вами? Вы поблѣднѣли.

— Это ничего, сеньора, сказала Флоренсія, дѣйствительно поблѣднѣвшая, какъ полотно, потому что вся ея кровь прилила къ сердцу.

— Ахъ, бѣдненькая, ха, ха, ха!.. разразилась пронзительнымъ смѣхомъ донья Марія-Хозефа, — а вѣдь я еще не все сказала… Какъ эти бѣдненькія дѣвушки не въ мѣру впечатлительны!

— Еще не все! проговорила Флоренсія.

— Нѣтъ, нѣтъ, я никому не желаю доставлять горе, сказала старуха, продолжая хохотать во все горло и наслаждаясь муками, которымъ она подвергала сердце своей жертвы.

— Итакъ, прощайте сеньора, пробормотала Флоренсія, вставая съ мѣста и дрожа отъ волненія.

— Бѣдняжечка! Надерите ему хорошенько уши! Не позволяйте водить себя за носъ!!..

И старуха, сидя по прежнему на диванѣ, опять разразилась своимъ злобнымъ хохотомъ; то былъ демонскій смѣхъ, морщившій и расширявшій грубую, отвислую кожу этой физіономіи, тамъ и сямъ усѣянную пятнами; и въ эту минуту смѣющаяся старуха сильно напоминала собою сказочныхъ вѣдьмъ, дѣйствующихъ въ испанскихъ легендахъ.

— Мое почтеніе, сеньора, откланивалась Флоренсія, подавая руку той, которая нарушила свѣтлый миръ ея души и набросила первую тѣнь ужаснаго подозрѣнія на вѣрность любимаго ею человѣка.

— Прощайте, душечка, прощайте. Поклонитесь отъ меня вашей мамашѣ, скажите, пусть поправляется, чтобы мы могли скоро увидѣться. До свиданія, — и глядите въ оба, ха, ха, ха!

И не переставая хохотать, старуха проводила сеньориту Дюпаскье до самаго подъѣзда.

Несчастная молодая дѣвушка сѣла въ свой экипажъ и должна была растегнуть корсетъ, чтобы вздохнуть свободнѣе, такъ какъ въ эту минуту она была близка къ обмороку. Природа надѣлила Флоренсію упорнымъ темпераментомъ, лишеннымъ удобнаго, средства противъ грусти — слезъ которыя, безъ всякаго сомнѣнія, уносятъ съ собою значительную часть физическаго давленія, испытываемаго сердцемъ при внезапныхъ и горестныхъ ощущеніяхъ.

Скоро въ дѣятельной головкѣ дѣвушки возникло критическое размышленіе — верховная способность человѣка, возвышающая его надъ всѣмъ созданнымъ и часто дѣлающая ему еще болѣе тяжелыми тѣ страданія, отъ которыхъ онъ старается избавиться путемъ этого размышленія.

— Дѣйствительно, разсуждала сама съ собой Флоренсія, — Даніэль часто отправляется куда-то верхомъ на лошади, и я до сихъ поръ никакъ не могла узнать, гдѣ онъ бываетъ по вечерамъ. Нѣсколько разъ, — напримѣръ, вчера вечеромъ, — онъ уходилъ отъ меня въ девять часовъ. Никогда не вызывался онъ познакомить меня съ своей кузиной. Съ другой стороны, этой женщинѣ, кажется, извѣстно дно морское. Она знаетъ все, что дѣлается и говорится въ Буэносъ-Айресѣ, и для собранія этихъ свѣденій она располагаетъ всѣми средствами, внушаемыми ей извѣданнымъ коварствомъ ея ума и злобными стремленіями сердца. Эта женщина говорила съ такою твердою увѣренностью, она сказала мнѣ, что у нея есть доказательства. За что ей меня ненавидѣть или обманывать?!.. О, Боже мой, Боже мой, такъ это, значитъ, правда! громко стонала Флоренсія, закрывая руками лицо, съ котораго блуждающій румянецъ то изчезалъ, то опять появлялся. И головка ея терялась въ цѣломъ океанѣ воспоминаній, соображеній и сомнѣній, неимѣя достаточной силы стряхнуть съ себя этотъ дикій сумбуръ, потому что въ Флоренсіи, чувствительность сердца пересиливала, какъ это обыкновенно говорится, блестящій и живой умъ, и заставляла ее всецѣло сосредоточиваться въ тѣхъ положеніяхъ, которыя наполняли все ея существо блаженствомъ или страданіемъ.

Блѣдная, до глубины души взволнованная, Флоренсія раздумывала теперь только о томъ, что говорилъ ей Даніэль объ Амаліи, какъ онъ восхвалялъ красоту своей кузины ея дарованія, ея утонченный вкусъ. Въ такомъ безотрадномъ настроеніи Флоренсія пріѣхала домой въ половинѣ второго, рѣшившись сообщить матери все, что слышала, потому что Флоренсія, любя Даніэля больше всего на свѣтѣ, считала мать первымъ и лучшимъ своимъ другомъ. Къ счастію Флоренсія не застала матери дома, и, усѣвшись одиноко въ залѣ, вся отдалась тяжкому раздумью и не замѣтила приближенія той минуты, когда долженъ былъ явиться Даніэль, о чемъ онъ извѣщалъ сегодня въ своемъ утреннемъ письмѣ.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Какіе были у Даніэля агенты.
[править]

Въ девять часовъ утра Даніэль спокойно одѣвался при помощи своего вѣрнаго Фермина, который уже исполнилъ всѣ порученія, возложенныя на него господиномъ.

— Сама Флоренсія взяла цвѣты? спросилъ Даніэль своею слугу, проводя щеткою по своимъ темнокаштановымъ волосамъ и жиденькимъ бакамъ, соединявшимся въ бороду согласно съ предписаніями тогдашней федеральной моды.

— Она сама, сеньоръ.

— И письмо?

— Такъ точно, и письмо вмѣстѣ съ цвѣтами.

— А не замѣтилъ, была ли она довольна?

— Кажется, что такъ, но сеньорита изволила удивиться, когда я ей подалъ письмо. Изволила спросить, не случилось ли чего новаго.

— Бѣдненькая! Ну-ка, разскажи, какъ она была одѣта, да разсказывай толкомъ, все, какъ слѣдуетъ. Сначала скажи, что она дѣлала, когда ты пришелъ?

— Изволила находиться въ цвѣтникѣ, между жасминами, и развертывала локоны изъ папильотокъ.

— Свои чудные, золотые локоны! — Ну, ну, продолжай, сказалъ Даніэль, повязавъ черный шелковый галстукъ вокругъ шеи.

— Больше ничего не изволила дѣлать.

— Я спрашивалъ тебя, какъ она была, одѣта.

— Въ бѣлое платье съ зелеными лентами; все было открыто спереди и привязано къ поясу.

— Классическое описаніе, нечего сказать! Это, дружокъ Ферминъ, называется утреннее неглиже. Воображаю, какъ она была очаровательна. Ну, ну, чтожь далѣе?

— Больше ничего.

— Глупъ ты, сердечный.

— Чѣмъ же я виноватъ, что на ней ничего больше не было?!

— Да вѣрно же были какія нибудь ботинки на ногахъ, шаль или платокъ на плечахъ, какая нибудь лента у пояса. Нужно было, братецъ, все это хорошенько разглядѣть!

— Да, было когда мнѣ съ этимъ возиться! отвѣчалъ слуга Даніэля флегматически и съ тѣмъ плутовскимъ выраженіемъ физіономіи, которое составляетъ отличительную черту истаго гаучо, потому что Ферминъ, дѣйствительно, былъ сынъ степей, хотя привычка городской жизни нѣсколько измѣнила типическія особенности его дѣтства.

— Однимъ словомъ — ты глупъ. Теперь скажи-ка мнѣ, кто тамъ теперь?

— Женщина, которую вы приказывали позвать къ вамъ, и донъ Кандидо.

— А, мой учитель чистописанія, — геній прилагательныхъ и риторическихъ отступленій! Зачѣмъ это онъ могъ пожаловать ко мнѣ? Но знаешь ли ты, Форминъ?

— Нѣтъ, не знаю, сеньоръ. Онъ сказалъ мнѣ, что ему нужно переговорить съ вами, что онъ приходилъ еще въ шесть часовъ, но дверь была заперта, и потому онъ опять возвратился сюда въ семь часовъ, и съ тѣхъ поръ ждетъ здѣсь, пока вы его примете.

— Вѣдь эдакій оригиналъ — мой прежній учитель калиграфіи! Онъ никакъ не намѣренъ отказаться отъ привычки безпокоить меня изъ-за пустяковъ; ему видно хочется пріучить меня вставать въ шесть часовъ утра. — Ты впустишь его въ мой кабинетъ, когда уже уйдетъ донья Марселина, а эта барыня пусть пожалуетъ сію же минуту, сказалъ Даніэль, надѣвая долгополый голубой кафтанъ въ родѣ халата, оттѣнявшій бѣлизну прекрасныхъ рукъ молодого человѣка, потому что эти руки, дѣйствительно, могли возбудить зависть въ любой кокеткѣ.

— Прикажете впустить? спросилъ Ферминъ какъ бы въ нерѣшительности.

— Сдѣлайте мнѣ такое одолженіе, мой цѣломудренный сеньоръ донъ Ферминъ, — кажется сказано ясно. Просить сюда же, въ эту минуту, и когда войдетъ эта женщина, плотно притворить вотъ эту дверь и другую, которая ведетъ изъ кабинета въ пріемную.

Минуту спустя оглушительный шелестъ тяжелаго женскаго платья возвѣстилъ Даніэлю шествіе доньи Марселины по смежному кабинету.

Явилась, наконецъ, донья Марселина — въ темнокоричневомъ шелковомъ платьѣ и огромномъ платкѣ, лежавшемъ на плечахъ неизмѣримымъ треугольникомъ, котораго острый конецъ почти волочился по землѣ. Рука держала усердно накрахмаленный носовой платочикъ, по самой его срединѣ, чтобы были видны по концамъ его четыре купидончика, вышитые розовой шерстью. Объемистый красный бантъ съ лѣвой стороны головы дополнялъ видимый гардеробъ этой барыни; самой лучшей принадлежностью ея смуглаго, мясистаго лица были большіе черные глаза, которые въ эпоху своего первобытнаго блеска, вѣроятно, могли быть названы прекрасными, но увы! — сорокъ восемь зимъ были рѣзко написаны на этомъ лицѣ, носившемъ также слѣды многихъ житейскихъ бурь, и напрасно этотъ почтенный возрастъ старались скрыть два большіе свертка щетинистыхъ волосъ, ниспадавшихъ до подбородка и имѣвшихъ какой-то невыразимый оттѣнокъ, средній между цвѣтомъ шоколада и недожаренаго кофе. Прибавивъ къ этому болѣе высокую, чѣмъ низкую фигуру, болѣе дородное, чѣмъ тощее тѣло, котораго наиболѣе видной выпуклостью была грудь, похожая ни дать, ни взять, на плотно набитый животъ, — можно составить себѣ приблизительное понятіе о доньѣ Марселинѣ, которой Даніель кивнулъ головой, не вставая со стула, съ ласковой, но нисколько не фамильярной улыбой, составляющей преимущество высокопоставленныхъ лицъ, привыкшихъ имѣть дѣло съ подчиненными.

— Вотъ именно вы мнѣ и нужны, донья Марселина, сказалъ молодой человѣкъ, указывая на стулъ противъ себя.

— Я всегда къ вашимъ услугамъ, сеньоръ донъ Даніэль, отозвалась гостья, отягивая по бокамъ платье кончиками пальцевъ, какъ будто собиралась танцовать благопристойный, граціозный минуэтъ нашихъ прадѣдовъ, причемъ стулъ совершенно изчезъ подъ этой объемистой тушей.

— Прежде всего, какъ поживаете вы и ваши домашніе? спросилъ Даніэль, имѣвшій обыкновеніе пробираться ощупью, хотя бы и по совершенно извѣстной ему дорогѣ, по которой онъ шелъ еще вчера.

— Скверно, мерзко, сеньоръ, — нынѣшняя жизнь въ Буэносъ-Айресѣ способна очистить самые тяжкіе грѣхи смертнаго.

— Это сильно подвинетъ васъ впередъ въ вашемъ путешествіи по мытарствамъ.

— Другіе больше засѣли въ грѣхахъ, чѣмъ я, да и то сподобятся вѣчнаго блаженства.

— Напримѣръ?

— Напримѣръ тѣ, которыхъ вы знаете.

— Признаюсь вамъ, что я многое легко забываю.

— Ну, а я нѣтъ; хотя бы я прожила двѣсти лѣтъ, все-таки бы каждый день вспоминала, какъ они со мною…

— Непохвально. Мы должны прощать нашимъ врагамъ по слову евангельскому.

— Прощать?! Послѣ того, какъ они смертельно оскорбили меня, лишили добраго имени и смѣшали съ публичными женщинами? О, никогда! У меня сердце Капулетти.

— Э, другъ мой, сказалъ Даніэль, съ трудомъ удерживаясь отъ смѣха при этомъ сравненіи доньи Марселины, — вы всегда любите преувеличивать, чуть только заговорите объ этой матеріи.

— Какое тутъ преувеличенье! Поставить мени на одну линію со всякой сволочью, смѣшать меня съ нею, гнать меня изъ Буэносъ-Айреса, — меня, которая принимала въ своемъ домѣ цвѣтъ столичнаго общества — развѣ этого мало? Не думайте, чтобы виною было мое поведеніе; нѣтъ, это было политическое мщеніе, потому что мои мнѣнія были всѣмъ извѣстны. Прежде я была окружена избраннымъ обществомъ унитаріевъ. У меня бывали министры, юристы, поэты, доктора, литераторы наша соль земли. И вдругъ я была помѣщена въ разрядъ падшихъ, когда Томасъ Анчоренъ декретировалъ изгнаніе публичныхъ женщинъ, — этотъ старый ханжа и взяточникъ, который вполнѣ заслужилъ написанный на него тогда, извѣстный памфлетикъ, начинающійся такъ:

Зачѣмъ ты бѣлый свѣтъ морочишь…

— Хорошіе стишки, донья Марселина очень хорошіе.

— Премиленькіе. Это было сочинено про него въ 1833 году. Ахъ, это тяжкое оскорбленіе я испытала въ эпоху первой администрація этого изувѣра-гаучо, который мстилъ мнѣ за мои мнѣнія и также, можетъ быть, за мое пристрастіе къ литературѣ, потому что всѣ мы, занимавшіеся ею, были ему ненавистны. Всѣ мои друзья были изгнаны. О, блаженная эпоха Варелы и Гальярдо! Прошла безвозвратно, канула въ вѣчность, какъ говоритъ… помните ли вы, сеньоръ донъ Даніэль?..

И донья Марселина, уже порядкомъ взопрѣвшая впродолженіи своей тирады, провела носовымъ платкомъ по лицу и откинула съ груди на плечи свой необъятный треугольникъ.

— Да, это была вопіющая несправедливость, сказалъ Даніэль съ самымъ серьезнымъ и глубокомысленнымъ выраженіемъ въ лицѣ, котороо несмотря на это носило всѣ признаки самаго задушевнаго внутренняго смѣха.

— Именно вопіющая!

— И отъ которой васъ могла спасти только ваши сильныя связи.

— Да, да, я нѣсколько разъ уже говорила вамъ объ этомъ: меня спасъ одинъ изъ моихъ многоуважаемыхъ благопріятелей, тронутый моей угнетенной и преслѣдуемой невинностью — самымъ плачевнымъ зрѣлищемъ, какъ говоритъ Руссо, патетически произнесла донья Марселина, любившая выставлять на показъ свои литературныя познанія и скрывать свои художества другого рода.

— Руссо былъ совершенно правъ, высказавъ это необыкновенное моральное открытіе, сказалъ Даніэль, употребляя неимовѣрныя усилія, чтобы не прыснуть со смѣху, когда такая личность, какъ донья Марселина, сослалась на такой авторитетъ, какъ Руссо.

— Да, да, именно онъ это написалъ. О, у меня изумительная память! Я знала наизусть отъ доски до доски всю Аргію и Дидону на слѣдующій день послѣ первого представленія.

— Непостижимо!

— А между тѣмъ, это правда. Не хотите ли я вамъ продекламирую сонъ Дидоны и безуміе Креона. Тутъ будетъ около десяти страницъ, и начинается этотъ пассажъ такимъ образомъ:

«О, боги горніе! О рокъ злосчастный мой!…»

— Нѣтъ, нѣтъ, ужь увольте, сдѣлайте милость, сказалъ, прерывая ее, Даніэль, боясь чтобы она не принялась въ самомъ дѣлѣ декламировать это нескончаемое безуміе, сводящее съ ума отъ скуки всякаго, кто видѣлъ на сценѣ или читалъ трагедію классическаго поэта унитаріевъ.

— Ну, какъ вамъ угодно.

— Что же вы теперь читаете, сеньора донья Марселина?

— Теперь читаю «Сына карнавала», а послѣ примусь за «Люцинду», которую оканчиваетъ моя племянница Томазита.

— Хорошія книжки! Кто же васъ ссужаетъ этими безсмертными твореніями? спросилъ Даніэль, склонясь на ручку кресла и устремляя спокойные, проницательные глаза на физіономію этой просвѣщенной читательницы.

— Мнѣ-то ихъ никто не даетъ; ихъ приноситъ къ намъ аббатъ Гаэте для моей племянницы Андреи.

— Аббатъ Гаэто! сказалъ Даніэль, теперь уже безцеремонно разражаясь хохотомъ.

— И я ему за это очень благодарна: образованные люди хорошо знаютъ, что молоденькія дѣвушки должны читать и хорошее, и дурное, чтобы уберечься обольщеній свѣта.

— Совершенно вѣрно, донья Марселина. Я не понимаю только, какимъ образомъ женщина съ вашими политическими убѣжденіями можетъ вести дружбу съ этимъ достопочтеннымъ аббатомъ, сдѣлавшимся въ настоящее время свѣтиломъ первой величины на небѣ федераціи.

— Да, я сама каждый день угощаю его за это порядочными головомойками

— И онъ выслушиваетъ ихъ терпѣливо?

— Ничего себѣ. Смѣется, поворачиваетъ спину и отправляется въ комнату Гертрудиты, которой читаетъ принесенныя съ собой книги.

— Гертрудиты? Такъ у васъ въ домѣ обитаетъ еще какая-то юная Гертрудита?

— Это моя племянница, поселившаяся у меня съ мѣсяцъ тому назадъ.

— Святая великомученица Варвара!.. Да у васъ больше племянницъ, чѣмъ сколько было внуковъ у Адама по линіи Сиѳа, сына Каина и Ады! Читали ли вы библію, донья Марселина?

— Нѣтъ, не читала.

— Ну, такъ ужь вѣрно читали Донъ Кихота?

— И этого не знаю.

— Изволите ли видѣть, этотъ добрый человѣкъ, очень много похожій наружностью и подвигами на генерала Орибо, утверждалъ, что въ обществѣ не можетъ быть прочнаго порядка безъ нѣкоторой спеціальности, и эту-то спеціальность вы исправляете достойнѣйшимъ образомъ.

— Вы хотите сказать о томъ покровительствѣ, какое я оказываю моимъ бѣднымъ племянницамъ?

— Вотъ именно о покровительствѣ.

— Чтожь, я дѣлаю для нихъ все, что могу.

— А что если бы достопочтенный аббатъ увидѣлъ въ вашемъ домѣ то, что нашелъ я, когда явился къ вамъ въ первый разъ по рекомендаціи мистера Дугласа?

— О, Боже, гибель моя была бы неизбѣжна! Но аббатъ Гаэте навѣрное не такъ любопытенъ, какъ сеньоръ донъ-Даніэль Бельо, сказала донья Марселина тономъ любезнаго упрека.

— Согласенъ, что вы правы, но правъ также и я. Въ то время я зашелъ къ вамъ съ письмомъ, которое вы должны были снести по адресу. Я попросилъ у васъ чернилъ, чтобы надписать конвертъ. Вдругъ кто-то постучалъ въ дверь. Вы сказали мнѣ, чтобъ я спрятался въ спальню, и что тамъ на столѣ я найду чернилицу. Я принялся искать, нигдѣ ея не находилъ, отворилъ ящикъ и…

— Вы не должны были того читать, что тамъ было, проказникъ, прервала его донья Марселина еще болѣе медоточивымъ голоскомъ, которымъ заговаривала всегда, чуть только Даніэль напоминалъ ей объ этой исторіи, что случалось при каждомъ ихъ свиданіи.

— Но какъ было бороться съ любопытствомъ? Газеты и журналы изъ Монтевидео…

— Ихъ прислалъ мнѣ мой сынъ, какъ уже и вамъ докладывала.

— Да, но письмо!

— Ахъ, да, письмо! За него эти варвары разстрѣляли бы меня безъ малѣйшаго состраданія. Ахъ, какъ я была неосторожна! Что же вы съ нимъ сдѣлали, мой миленькій, — оно до сихъ поръ у васъ?

— Вы осмѣлились написать, что когда Лаваллье вступитъ въ городъ, вы обрѣжете носы всѣмъ женщинамъ изъ отродья Розасовъ, — о, это тяжкое оскорбленіе, донья Марселина!

— Что прикажете дѣлать… Стою горой за свободу! И притомъ послѣ всего, что я испытала! О, съ какимъ восторгомъ я исполнила бы мою угрозу!.. Однако, письмо-то, письмо еще у васъ, шалунъ вы эдакій? спросила опять донья Марселина, употребляя надъ собой замѣтное усиліе, чтобы улыбнуться.

— Я уже сказалъ вамъ, что завладѣлъ этимъ письмомъ только для того, чтобы избавить васъ отъ опасности.

— Но вы должны были уничтожить, изорвать его.

— Тогда я сдѣлалъ бы непростительную глупость.

— Но зачѣмъ же вы держите его у себя?

— Чтобы при болѣе утѣшительныхъ обстоятельствахъ имѣть въ рукахъ документъ, свидѣтельствующій о вашемъ патріотизмѣ. Я желаю, чтобы впослѣдствіи вы получили достойное вознагражденіе за тѣ услуги, которыя вы мнѣ оказываете.

— Только для этой цѣли вы сохраняете письмо!

— До сихъ поръ вы не давали мнѣ повода руководствоваться какою нибудь заднею мыслію, проговорилъ Даніель съ особеннымъ, значительнымъ удареніемъ на каждомъ словѣ.

— И никогда не дамъ! отозвалась бѣдная барыня, выпуская изъ легкихъ огромный столбъ воздуха, скопившагося въ ея груди впродолженіи разговора о письмѣ, которое постоянно ее мучило, какъ неотступный кошемаръ.

— Охотно вѣрю. Теперь поговоримте о дѣлѣ. Когда вы видѣли Дугласа?..

— Дня три тому назадъ. Вчера онъ отправился съ пятью человѣками, изъ которыхъ двое были рекомендованы ему мною.

— Очень хороши. Вамъ нужно будетъ съ нимъ повидаться сегодня.

— Сегодня?

— Даже сейчасъ.

— За мною не будетъ остановки.

Даніэль пошелъ въ свой рабочій кабинетъ, приподнялъ бронзовую чернилицу и вынулъ оттуда спрятанное тамъ письмо, которое было написано ночью. Затѣмъ онъ вложилъ его въ новый конвертъ и, взявъ перо, возвратился въ спальню.

— Надпишите конвертъ этого письма.

— Я?

— Да, вы, напишите: «г-ну Дугласу».

— Больше ничего?

— Больше ничего.

— Готово, сказала всесвѣтная тетушка, написавъ это имя, причемъ письменнымъ столомъ служило для нея мясистое ея колѣно.

— Вы отправитесь къ мистеру Дугласу, и глазъ на глазъ передайте ему отъ меня это письмо.

— Слушаю-съ.

— Спрячьте письмо у себя возлѣ груди.

— Ужь спрятано. Будьте совершенно спокойны.

— Теперь мнѣ нужно потолковать съ вами о другомъ.

— Я всегда готова къ вашимъ услугамъ.

— Мнѣ необходимо быть въ вашемъ домѣ завтра или послѣ завтра вечеромъ, но такъ, чтобы тамъ больше никого не было, — всего на полчаса.

— Когда вамъ будетъ угодно. Я отправлюсь съ дѣвушками прогуляться. Но какъ намъ быть съ ключомъ?

— Сегодня же вы прикажете сдѣлать другой ключъ, совершенно одинаковый съ вашимъ, и пришлите мнѣ его завтра утромъ, увѣдомивъ меня въ тоже время о днѣ и часѣ, когда вы выйдете изъ дома. Мнѣ хотѣлось бы, чтобы это было во время всенощной, потому что тогда мнѣ легче быть незамѣченнымъ.

— О, наша улица безлюдна, какъ пустыня. Только лѣтомъ иногда видишь прохожихъ, отправляющихся купаться, такъ какъ домъ расположенъ по близости къ рѣкѣ.

— Я желаю также, чтобы вы оставили настежь всѣ внутреннія двери.

— Тамъ-то украсть нечего,

— Когда нибудь, можетъ быть, и найдется кое-что. Отъ васъ я требую только осторожности и молчанія. Малѣйшая нескромность будетъ стоить вамъ головы, а я не рискую ни однимъ волоскомъ.

— Моя жизнь уже давно находится въ рукахъ вашихъ, сеньоръ донъ Даніэль, да если бы этого и не было, я все-таки была бы согласна пролить мою кровь за послѣдняго унитарія.

— Тутъ нѣтъ никакой рѣчи объ унитаріяхъ, и я никогда не говорилъ вамъ, кто я таковъ, — поняли ли вы все, какъ слѣдуетъ?

— Природа дала мнѣ необыкновенную память, проговорила донья Марселина, которую нѣсколько смутилъ серьезный тонъ послѣднихъ словъ Даніэля.

— Прекрасно. Вообразите себѣ, что я далъ вамъ урокъ въ драматической декламаціи, и затѣмъ намъ надобно разстаться.

Даніэль вошелъ въ свой кабинетъ, отперъ письменный столъ и вынулъ оттуда банковый билетъ въ пятьсотъ піастровъ.

— Вотъ здѣсь вамъ на другой ключъ и на лакомства для вашихъ племянницъ во время прогулки.

— О, вы драгоцѣнный молодой человѣкъ! съ жаромъ сказала любительница декламаціи, — въ одинъ разъ и безъ всякаго интереса вы гораздо щедрѣе, чѣмъ какимъ показалъ себя падре Гаэте относительно моей племянницы Гертруды впродолженіи цѣлаго мѣсяца.

— Однако, вы все-таки старайтесь съ нимъ ладить. Теперь до свиданія.

— Я всегда и по всемъ готова къ вашимъ услугамъ, сеньоръ донъ Даніель, произнесла донья Марселина съ поклономъ, нелишеннымъ нѣкоторой граціи. Затѣмъ эта барыня важной павою поплыла изъ комнаты.

ГЛАВА ОДИННАЦАТАЯ.
Въ которой читатель опять сталкивается съ обладателемъ камышевой трости.
[править]

Когда донья Марселина скрылась за дверью, Форминъ ввелъ въ кабинетъ своего господина того старика, который такъ важно прогуливался сегодня утромъ по городу.

Держа въ лѣвой рукѣ шляпу, а въ правой — камышевую трость, этотъ старичекъ вошелъ съ величественною осанкою, потомъ сейчасъ же положилъ шляпу и трость на стулъ и поспѣшно протянулъ Даніэлю руку.

— Здравствуй, мой добрѣйшій и почтеннѣйшій Даніэль. Сегодня мнѣ крайне необходимо переговорить съ гобою, а тутъ какъ нарочно я встрѣчаюсь на своемъ пути съ величайшими затрудненіями, — я, твой первый наставникъ! Однако, я, наконецъ, тебя вижу и, съ твоего позволенія, сажусь.

— Вѣдь вы знаете, сеньоръ, что я обыкновенно встаю не очень рано.

— Ты всегда имѣлъ эту непреоборимую привычку, этотъ врожденный инстинктъ. Часто я долженъ былъ принимать противъ тебя суровыя мѣры, чтобы заставить тебя не пропускать священныхъ часовъ класснаго преподаванія.

— И, однако, со всѣми вашими суровыми мѣрами, вы все-таки не выучили меня порядочно писать, къ величайшему моему прискорбію, мой достойнѣйшій сеньоръ донъ-Кандидо.

— И къ моему неописанному восторгу.

— Неужели?! Въ такомъ случаѣ очень вамъ благодаренъ, сеньоръ.

— Впродолженіи тридцати двухъ лѣтъ, которые я посвятилъ святому, благородному и трудному дѣлу преподаванія, мнѣ пришлось замѣтить, что только тупоголовые ученики пріобрѣтали въ короткое время красивый, разборчивый, легкій и чистый почеркъ, и что дѣти съ рѣдкими и блестящими дарованьями, подобныя тебѣ, никогда не пріучаются писать даже мало-мальски сносно.

— Благодарю за комплиментъ, но признаюсь вамъ, что лучшій почеркъ нисколько не повредилъ бы мнѣ.

— Все это, однако, не мѣшаетъ тебѣ питать ко мнѣ искреннее и глубокое расположеніе.

— Конечно, нѣтъ, сеньоръ; я уважаю васъ, также какъ и всѣхъ людей, заботившихся о моемъ дѣтствѣ.

— И ты согласился бы оказать мнѣ услугу, если бы я къ тебѣ обратился съ просьбою?

— Съ величайшимъ удовольствіемъ, если бы могъ чѣмъ нибудь служить вамъ. Говорите со мной откровенно.

— Ты хочешь этого?

— Теперь матеріальные интересы вообще сильно потрясены. Мы переживаемъ такое время, когда финансовыя затрудненія сдѣлались очень обыкновенными. Выскажитесь откровенно, сдѣлайте одолженіе, повторилъ Даніэль, желая избавить свого наставника отъ непріятной необходимости первому заговорить о своихъ карманныхъ невзгодахъ, если только они привели сегодня къ нему донъ Кандидо.

— Нѣтъ, я не нуждаюсь ни въ металлическихъ, ни въ бумажныхъ деньгахъ. Благодаря моей бережливости, я успѣлъ скопить маленькій капиталецъ, и теперь доходы съ него обезпечиваютъ мнѣ сносное, безбѣдное существованіе. Я хочу просить тебя о другой, болѣе важной услугѣ. Въ жизни нашей бываютъ ужасныя эпохи. Это — эпохи всеобщаго мрака, плачевныхъ переворотовъ, которые подвергаютъ опасности всѣхъ насъ — невинныхъ и виновныхъ! Эти революціи можно уподобить ужаснымъ, свирѣпымъ бурямъ, которыя, застигнувъ въ открытомъ, тревожномъ морѣ судно, угрожаютъ уничтожитъ его со всѣми пассажирами, не различая добродѣтельныхъ людей отъ злодѣевъ, людей, ходящихъ по путямъ божіимъ, отъ закоренѣлыхъ грѣшниковъ. Я помню одно свое морское путешествіе. Силы небесныя, какое ужасное плаваніе! Съ нами былъ одинъ францисканскій мопахъ. Отличнѣйшій человѣкъ! Нѣтъ, Даніэль, что ни говори, а, право, и между духовными лицами есть предостойнѣйшіе люди… я зналъ такихъ, которые могли бы быть названы образцами христіанскихъ добродѣтелей; есть, правда, между ними и дурные люди, но вѣдь въ жизни все такъ бываетъ и…

— Извините, сеньоръ, вы кажется, удалились отъ своего главнаго предмета, замѣтилъ Даніэль, знавшій по опыту, что этотъ собесѣдникъ принадлежалъ къ числу тѣхъ оригиналовъ, которые никогда не окончатъ своихъ разглагольствованій, если дать полную свободу ихъ неистощимой словоохотливости.

— Сейчасъ, душа моя, сейчасъ, надо же высказать все обстоятельно.

— Я держусь того правила, сеньоръ, что о предметѣ какой нибудь важности лучше всего говорить безъ всякихъ обиняковъ, и прямо, не уклоняясь въ сторону, идти къ заключенію. Итакъ, къ дѣлу, настаивалъ Даніэль, не чувствуя сегодня въ себѣ охоты забавляться или терять безполезно время, хотя иногда его очень смѣшило обиліе разношерстныхъ прилагательныхъ, которыми его прежній учитель чистописанія любилъ уснащать свои нескончаемыя тирады.

— Изволь, буду говорить тебѣ, какъ нѣжному, любящему, благовоспитанному и разсудительному сыну.

— Довольно съ меня и послѣдняго качества, — чгожь далѣе?

— Я знаю, что ты плывешь при попутномъ вѣтрѣ, продолжалъ донъ Кандидо, любившій не менѣе прилагательныхъ всякія риторическія иносказательности.

— Вотъ этого я не понимаю.

— Я хочу сказать, что твои сильныя связи, твои вліятельные друзья, твое собственное высокое значеніе, постоянно укрѣпляемое неизмѣннымъ, блестящимъ, поразительнымъ успѣхомъ твоей завидной общественной карьеры, сильный авторитетъ твоего достойнѣйшаго папеньки…

— О, ради самаго неба, сеньоръ, повѣрьте мнѣ, что есть положенія, которыхъ не можетъ долго выносить мой организмъ, — скажите же мнѣ, наконецъ, что вамъ отъ меня угодно?

— Ахъ, другъ мой, объ этомъ я и рѣчь веду. Ты настоящая фосфорная спичка. Такимъ, совершенно такимъ, я припоминаю тебя, когда ты садился возлѣ меня съ правой стороны въ зеленой курточкѣ и съ волосами до самыхъ плечъ. Если дверь во время уроковъ чистописанія была отворена, ты оставлялъ свою шапку и со всѣхъ ногъ улепетывалъ къ себѣ домой. Итакъ, я сказалъ, что твое видное положеніе, къ которому открыли тебѣ широкую, ровную, просторную и блестящую дорогу связи твоего почтеннаго, умнаго, со всѣми обходительнаго отца, истиннаго патріота, точно также какъ и твои рѣдкія дарованія и твоя глубокая, врожденная склонность къ искреннему задушевному, братскому общежитію съ людьми…

— Очень хорошо, очень хорошо, — что же я могу для васъ сдѣлать?..

— Выслушай меня.

— Слушаю.

— Я знаю, что по мѣрѣ того, какъ горизонтъ событій становится мрачнѣе и гнетъ обстоятельствъ тяжелѣе…

— Ну, надо вооружиться терпѣніемъ! сказалъ самъ себѣ Даніэль, превозмогая себя, къ чему онъ уже привыкъ впродолженіи нѣсколькихъ лѣтъ своей тревожной практической жизни.

— У тебя есть связи.

— Многія, — дальше.

— И въ числѣ ихъ ты пользуешься лестнымъ расположеніемъ господина начальника полиціи донъ Бнрнандо Викторика. Не правда ли?

— Правда, что же вамъ угодно?

— Выслушай же меня, Даніэль. Я выучилъ тебя писать, я любилъ тебя, какъ сына, за твой живой, веселый, игривый, быстрый, дѣятельный…

— Благодарю, благодарю васъ, сеньоръ.

— Изъ всѣхъ моихъ прежнихъ питомцевъ я къ тебѣ одному не боюсь питать чувство дружбы и близкой пріязни въ настоящее время, — въ это роковое время, которое, покрывшись зловѣщею бурною, молніеносною тучею общественныхъ потрясеній и разнузданныхъ страстей, угрожаетъ моему бѣдному, одинокому, безпомощному существованію полнѣйшей, неотразимой, жестокой гибелью.

— Что же вамъ, наконецъ, угодно? спросилъ Даніэль, закусывая губы, но не обнаруживая на своемъ лицѣ ни малѣйшихъ признаковъ нетерпѣнія, которое внутренно онъ давно уже чувствовалъ.

— Я хочу, чтобы ты оказалъ мнѣ большую и очень важную услугу, мой дорогой и уважаемый Даніэль.

— Но вѣдь это же самое вы изволили уже сказать въ началѣ нашей бесѣдыI

— Не горячись, голубчикъ, объяснимся по порядку, послѣдовательно.

— Объяснимся, какъ вамъ угодно, только Бога ради объяснимся, наконецъ.

— Ты имѣешь связи?

— Да, сеньоръ.

— Вліятельныя?

— Да, сеньоръ.

— Ты друженъ также съ Викторикою?

— Да, сеньоръ.

— Такъ видишь ли, мой достойнѣйшій Даніэль, похлопочи…

— О чемъ?

— Ужъ, Даніэль, заклинаю тебя твоими первыми прописями, которыя я поправлялъ съ такимъ наслажденіемъ, исхлопочи, пожалуйста… мы одни?

— Совершенно одни, отвѣчалъ Даніэль, нѣсколько удивляясь, что донъ Кандидо все болѣе и болѣе блѣднѣлъ по мѣрѣ приближенія къ роковому объясненію.

— Такъ ужь ради всего дли тебя дорогого похлопочи, чтобы меня…

— Да что же, что, ради всѣхъ святыхъ угодниковъ?

— Чтобъ меня посадили въ тюрьму, дружочикъ Даніэль, боязливо шепнулъ донъ Кандидо на ухо своему бывшему питомцу, который вдругъ отскочилъ назадъ, неподвижно устремивъ взглядъ на своего собесѣдника, какъ бы желая убѣдиться, не обнаруживаетъ ли физіономія донъ Кандидо какихъ либо признаковъ умопомѣшательства.

— Ты удивляешься? продолжалъ донъ Кандидо, — а между тѣмъ я прошу отъ тебя этой важной услуги, какъ величайшаго, драгоцѣннѣйшаго, спасительнѣйшаго благодѣянія, какое только можетъ оказать смертный.

— Съ какою цѣлію ни желаете подвергнуться тюремному заключенію? спросилъ Даніэль, не находя ни одной мысли, которая могла бы его успокоить на счетъ правильности умственныхъ отправленій его эксъ-наставника.

— Съ какою цѣлію? Гмъ, хочу жить спокойно, безмятежно, безбоязненно, пока пройдетъ ужасная, всесокрушающая тревога, угрожающая всѣмъ намъ.

— Тревога?

— Да, другъ мой, тревога, буря, гроза, ураганъ, погромъ… О, ты еще не знаешь, какія ужасныя, кровавыя революціи могутъ возникнуть между людьми и, въ особенности, какія роковыя ошибки случаются въ такихъ передрягахъ. Въ 1820 г., — въ томъ ужасномъ году, когда всѣ, какъ будто, рехнулись въ Буэносъ-Айресѣ, я былъ два раза арестованъ по ошибкѣ, а теперь въ 1840 году, когда всѣ подѣлались демонами, я сильно боюсь чтобы мнѣ не отрубили голову тоже какъ нибудь по ошибкѣ. Я знаю настоящее положеніе дѣлъ, знаю, что предстоитъ въ будущемъ, и хочу, чтобы меня посадили въ тюрьму за какой нибудь гражданскій проступокъ, за что нибудь такое, что не принадлежитъ къ области политики.

— Но въ чемъ же дѣло? Что предстоитъ въ будущемъ? спросилъ Даніэль, начиная подозрѣвать, что въ словахъ донъ Кандидо была скрыта какая-то важная мысль.

— Какъ въ чемъ дѣло? Развѣ ты не читаешь «Газету», которая каждый день наполняется звѣрскими угрозами народной ярости, предсказаніемъ кровавыхъ смятеній, рѣзни, смерти?

— Но все это направлено противъ унитаріевъ, а вы, сколь ко мнѣ извѣстно, не замѣшаны ни въ какихъ противуправительственныхъ интригахъ,

— А, нѣтъ, Боже упаси, только видишь ли эти ужасныя, громовыя, потрясающія, изступленныя угрозы направлены не противъ однихъ унитаріевъ, а противъ всѣхъ, и притомъ и трепещу при мысли о роковыхъ ошибкахъ.

— Пустяки!

— О, нѣтъ, другъ мой, не пустяки! Развѣ ты не видишь этихъ страшныхъ, звѣроподобныхъ людей, которые недавно явились, вѣроятно, изъ самой глубины тартара, и которые встрѣчаются теперь вездѣ — въ ресторанахъ, на улицахъ, на площадяхъ, въ священныхъ, благолѣпныхъ вратахъ храмовъ — съ чудовищными у пояса кинжалами, заостренными, какъ верхушка прописнаго А?..

— Ну, что же? Вѣдь вы знаете, что кинжалъ былъ и всегда будетъ оружіемъ федераціи.

— Но я назвалъ только первые страшные, зловѣщіе симптомы той грозы, которую я предсказывалъ. Нуженъ былъ только благопріятный для нея моментъ, чтобы она могла разразиться со всею силою, — теперь моментъ этотъ насталъ.

— Почему же онъ насталъ? Говорите же, сеньоръ!

— О, это тайна, которую я ношу сегодня съ четырехъ часовъ въ моей груди, и которая мучитъ меня, какъ отравленное остріе кинжала.

— Предупреждаю васъ, сеньоръ, что если вы не будете говорить со всевозможной ясностью и безъ всякихъ ядовитыхъ тайнъ въ груди, то я не пойму ни полслова и найдусь вынужденнымъ сказать вамъ, что у меня есть теперь безотлагательное дѣло.

— Нѣтъ, нѣтъ, ты не уйдешь. Выслушай меня.

— Извольте, я слушаю.

Донъ Кандидо всталъ съ мѣста, подошелъ къ двери, которая вела изъ кабинета въ смежную комнату, заглянулъ въ замочною скважину и убѣдившись, что съ противоположной стороны двери никого небыло, возвратился къ Даніэлю и сказалъ ему на ухо таинственнымъ шопотомъ:

— Ла-Мадридъ съ своимъ отрядомъ объявилъ себя противъ Розаса! — Даніэлъ подпрыгнулъ въ своемъ креслѣ; лучъ радости, почти неуловимый лучъ блеснулъ на его лицѣ, и въ тоже мгновеніе изчезъ подъ вліяніемъ желѣзной воли этого молодого человѣка, особенно не умѣвшаго обнаруживать на своемъ лицѣ тѣхъ внѣшнихъ признаковъ, которые у другихъ людей часто выдаютъ внутреннія движенія.

— Вы бредите, сеньоръ, проговорилъ онъ, опять усаживаясь спокойно въ креслѣ.

— Вѣрно, Даніаль, совершенно вѣрно и также справедливо, какъ мы говоримъ теперь вмѣстѣ и наединѣ Не правда ли мы одни въ настоящую минуту?

— Да, сеньоръ и если вы не разскажете мнѣ толкомъ всего, что вамъ извѣстно, то я подумаю, что вы изволите шутить со мною, какъ съ глупымъ мальчишкой.

— Нѣтъ, мой достойнѣйшій и возлюбленный Даніэль, я и не думаю шутить, Выслушай меня, и ты убѣдишься, что я говорю сущую правду. Тебѣ извѣстно, что оставивъ преподаваніе калиграфіи, т. е. четыре года тому назадъ, я обзавелся домкомъ и зажилъ безмятежно, довольствуясь скромнымъ доходомъ съ моего маленькаго капитальца. Для присмотра за домикомъ, хозяйствомъ и за моимъ гардеробомъ я оставилъ у себя въ услуженіи пожилую женщину, бѣлокурую, высокаго роста. Отличнѣйшая женщина — рачительная, усердная, благопристойная, бережливая..

— Однако, сеньоръ, что можетъ быть общаго между этой женщиной и генераломъ ла-Мадридомъ?

— А вотъ сейчасъ увидишь. У этой женщины есть сынъ, съ десяти лѣтъ проживавшій въ Тукуманѣ и поступившій тамъ въ военную службу; примѣрный сынъ, никогда не забывавшій присылать матери часть своихъ заработковъ. Да ты слушаешь ли меня?

— Слушаю, слушаю, сеньоръ.

— Ну, теперь скажу тебѣ, какое отношеніе эта исторія имѣетъ ко мнѣ. Дверь моего дома выходитъ на улицу. Ахъ, да, я и позабылъ тебѣ сказать, что сынъ этой женщины пріѣзжалъ сюда нарочнымъ въ половинѣ прошедшаго года, — понимаешь?

— Извольте, извольте, я все понимаю.

— Такъ вотъ, видишь ли, мои домъ выходитъ дверью на улицу, а также на улицу обращено окно въ комнатѣ моей служанки, — оно, надо тебѣ сказать, безъ рѣшетки. Въ эти послѣдніе мѣсяцы, впродолженіи которыхъ насъ всѣхъ обуялъ смертный страхъ въ Буэносъ-Айресѣ, сонъ рѣшительно меня оставилъ, и я не сплю, а только переворачиваюсь съ бока на бокъ. Прежде я отправлялся поиграть въ картишки къ старымъ, честнымъ, благороднымъ друзьямъ, которые никогда не говорятъ о мрачной политикѣ нашего злополучнаго, бурнаго, опаснаго времени, но теперь я уже не хожу, и послѣ вечерень запираюсь у себя дома.

— О, пощадите меня, сеньоръ! Съ какой стати тутъ приплелись картишки къ…

— А вотъ погоди, я сейчасъ объ этомъ буду говорить.

— О чемъ, — о картишкахъ?

— Нѣтъ, о томъ, какъ бишь…

— О генералѣ Ла-Мадридѣ?

— Да.

— Слава тебѣ, Господи!

— Сегодня эдакъ часа въ четыре утра… Я по обыкновенію не спалъ… вдругъ слышу, что у воротъ остановилась чья-то верховая лошадь, а по стуку сабли, всунутой въ металлическія ножны, догадываюсь, что прискакавшій и спѣшившійся человѣкъ былъ офицеръ или солдатъ. Я не военный герой; видъ крови приводитъ меня въ ужасъ, и я признаюсь тебѣ откровенно, что въ эту минуту я началъ дрожать всѣмъ тѣломъ, какъ осиновый листъ, и съ ногъ до головы меня такъ и обдало холоднымъ потомъ, — уфъ, брррь… ужасное положеніе, неправда ли?

— Продолжайте, сеньоръ, сдѣлайте божескую милость.

— Изволь, душа моя, продолжаю. Я всталъ съ постели, тихонько отворилъ ставню, потомъ форточку окна; на дворѣ было еще очень темно, однако я замѣтилъ, что пріѣхавшій человѣкъ, безъ большаго шума, стучался по другую сторону двери — въ окно моей служанки Николасы, и она, обмѣнявшись съ нимъ нѣсколькими словами, которыхъ и не разслышалъ, отворила окно, послѣ чего поздній гость вошелъ въ комнату. Всѣ мои мысли безпорядочно смѣшались, голову мою можно было уподобить бурному, клокочущему, стремительному вулкану. Боясь коварнаго предательства и не теряя ни одной минуты, я вышелъ босыми ногами во дворъ и заглянулъ чрезъ замочную скважину въ комнату Николасы. И… и… какъ бы ты думалъ, кого я узналъ?..

— Скажите, тогда я буду знать.

— Сына, преданнаго, любящаго, добронравнаго сына Николасы, который сжималъ ее въ своихъ объятіяхъ. Однако, я не ушелъ въ свою комнату и сталъ прислушиваться внимательно, желая положительно убѣдиться, что мнѣ не угрожала никакая опасность. Николаса предлагала приготовить ему постель, но онъ отъ этого отказался, говоря, что ему какъ можно скорѣе нужно возвратиться къ губернатору, которому онъ съ минуту тому назадъ вручилъ бумаги, посланныя съ нимъ изъ провинціи Тукумана.

— Продолжайте, продолжайте, сеньоръ, и не пропускайте ничего существеннаго, сказалъ Даніэль, котораго уже не пугали прилагательныя, эпизоды и риторическія прибавленія.

— Всѣ слова, произнесенныя ими, неизгладимо напечатлѣлись въ моей памяти, какъ будто были начертаны гамъ раскаленнымъ желѣзомъ. Сынъ сказалъ, что бумаги были отправлены очень богатыми тукуманскими сеньорами, вѣроятно, извѣщавшими въ нихъ губернатора о томъ, что сдѣлалъ генералъ Ла-Мадридъ. Николаса, любопытная, нескромная, острая на языкъ, какъ всякая дщерь Эвы, засыпала сына разспросами по этому поводу, и сынъ, подъ условіемъ строжайшей тайны, сообщилъ ей, что Ла-Мадридъ, вступивъ въ предѣлы Тукумана, сейчасъ же открыто и торжественно объявилъ себя противъ Розаса, что весь народъ принялъ его съ необыкновеннымъ ликованіемъ и что тамошнее правительство сдѣлало его главнокомандующимъ всѣхъ линейныхъ и милиціонерныхъ войскъ въ провинціи, точно также, какъ начальникомъ штаба назначило полковника донъ Лоренцо Луписеи, а командиромъ орденскихъ кираспровъ — полковника донъ Маріано Ачу. Вообрази, другъ мой, какое впечатлѣніе все это должно было произвести на меня, стоявшаго въ одной рубашкѣ у двери комнаты Николасы…

— Да, да, но продолжайте, пожалуйста, сказалъ Даніэль, жадно вслушиваясь въ каждое слово, произносимое донъ Кандидо. — За эти утѣшительныя слова Даніэль готовъ былъ бы заплатить всѣмъ своимъ состояніемъ, а между тѣмъ онѣ не производили никакого видимаго измѣненія въ наружности молодого человѣка, умѣвшаго, какъ мы сказали, побѣждать игру физіономіи могуществомъ своей непреклонной воли.

— Что тутъ еще продолжать, что намъ нужно еще знать? Все, что онъ далѣе говорилъ своей матушкѣ, касалось народныхъ овацій, восторговъ, военныхъ движеній въ провинціяхъ, которыя почти всѣ объявили себя противъ Розаса.

— Но, можетъ быть, онъ произнесъ еще чье нибудь имя, упомянулъ о какомъ нибудь особенномъ обстоятельствѣ?

— Нѣтъ, ничего такого не говорилъ. Онъ пробылъ у матери всего не болѣе десяти минутъ; потомъ далъ ей немного денегъ, поцѣловалъ у ней руку и вышелъ, обѣщая еще зайти къ ней сегодня, если его не отправятъ рано утромъ, потому что этотъ сынъ… о, да я лучше разскажу тебѣ всю исторію.

— А сколько ему лѣтъ?

— Онъ молодъ, очень молодъ, — но болѣе двадцати двухъ или двадцати трехъ лѣтъ отъ роду, высокій, статный, румяный, съ орлинымъ носомъ, хорошо сложенъ, бойкій, мускулистый, расторопный, молодцеватый, мужественный…

— Въ этомъ возрастѣ человѣкъ обыкновенно еще сохраняетъ нравственную свѣжесть. Сынъ, издалека заѣзжающій украдкою къ матери не можетъ не имѣть сердца, честнаго сердца — Донъ Кандидо не солгалъ ни на волосъ, во всемъ, что говорилъ, слѣдовательно, достовѣрность этого событія не подлежитъ сомнѣнію. — О, небо, благодарю тебя! внутренно сказалъ Даніэль, но обращая никакого вниманія на послѣднія прилагательныя донъ-Кандидо.

— Прекрасно, продолжалъ онъ вслухъ, — допустимъ, что все, сказанное вами о генералѣ Ла-Мадридѣ, совершенно справедливо; я все-таки никакъ не могу взять въ толкъ, какое вы извлекаете отсюда слѣдствіе лично для васъ самихъ.

— Для меня? ты долженъ былъ бы сказать — для всѣхъ. Послушай, будемъ говорить откровенно. Какъ ты ни прикидывайся но внѣшнему виду, не можетъ быть, чтобы ты симпатизировалъ правительству, чтобы ты любилъ смятенія и кровь. Такъ ли я говорю?

— Сеньоръ, мнѣ будетъ очень лестно, если вы захотите посвящать меня въ ваши секреты, и я могу поручиться вамъ честнымъ словомъ, что вы не будете имѣть причинъ обвинять меня въ нескромности, но въ настоящемъ случаѣ я не вижу никакой необходимости откровенно высказываться передъ вами относительно моихъ политическихъ убѣжденій.

— Ну, ну, ладно, это — похвальная осторожность, но я, братецъ ты мой, вижу все насквозь. И я говорилъ тебѣ или хотѣлъ сказать, что поступокъ генерала Ла-Мадрида приведетъ господина губернатора въ неописанную, чудовищную ярость, что эта кровавая ярость, словно быстролетный, тончайшій эфиръ, мгновенно сообщится всѣмъ этимъ героямъ, которыхъ ни ты, ни я не имѣемъ чести знать, и которые, повѣрь мнѣ, приходятся съ родни самому сатанѣ. Я скажу тебѣ также, что всѣ угрозы «Газеты» будутъ приведены въ исполненіе, что вытороченные герои начнутъ колоть и рубить съ плеча на право я на лѣво, наконецъ, что я, при всемъ глубокомъ убѣжденіи въ моей незапятнанной, умиленія достойной, голубиной невинности, не могу твердо положиться, чтобы меня не убили, хоть бы, напримѣръ, по ошибкѣ. А этого-то и надобно избѣжать, — ты долженъ оградить меня отъ этой лютой опасности, мой достойнѣйшій, возлюбленнѣйшій сынъ и другъ Даніэль.

— Мнѣ кажется, что, при подобныхъ опасеніяхъ, для васъ было бы всего лучше не выходить изъ дома до тѣхъ поръ, пока не пройдетъ всесокрушающая тревога, какъ вы изволите выражаться.

— Да что же въ томъ толку? Представь себѣ, что эти герои, по ошибкѣ, принимаютъ мой домъ за домъ провинившагося сосѣда, и вмѣсто того, чтобы убить какого нибудь Хуана — Чортъ-его-побери, жестокосердо умерщвляютъ бѣдняжку донъ Кандидо Родригеца, бывшаго учителя чистописанія, человѣка честнаго, мирнаго, незлобиваго и глубоко нравственнаго, — а, что скажешь тогда?

— О, это было бы ужасное приключеніе!

— Да, сеньоръ, для моей кожи — ужасное, кровопійственное, злодѣйское, демонское!

— Но что же намъ, наконецъ, дѣлать?

— Избѣжать его, предупредить его, не допустить ого, предотвратить его, увернуться отъ него, скрыться отъ него.

— Но какимъ образомъ.

— А вотъ выслушай меня. Когда я буду посаженъ въ тюрьму не по приказанію господина губернатора, а по распоряженію какой нибудь ему подчиненной власти, то губернаторъ, который не знаетъ меня и даже не узнаетъ о моемъ арестѣ, такъ какъ меня лишатъ свободы не за политическія преступленія, — губернаторъ, говорю я, не приметъ противъ меня никакихъ суровыхъ мѣръ. Поголовнаго истребленія тюремныхъ обитателей, Богъ дастъ, не случится, да если бы и случилось, то начальникъ тюрьмы всегда успѣетъ предупредить о причинахъ моего заключенія. Я буду жить въ тюрьмѣ также счастливо, какъ живу дома, когда бываю совершенно спокоенъ. Солдаты для меня не будутъ страшны, напротивъ, они будутъ служить для меня гарантіей противъ всякихъ нападеній народнаго общества и въ особенности противъ всякихъ роковыхъ ошибокъ.

— Что же это, можетъ быть, и не лишено нѣкоторой основательности, но даже предполагая, что это — разумно задуманный планъ, какимъ образомъ я могу похлопотать о вашемъ тюремномъ заключеніи, сеньоръ Кандидо? Какой выдумать для этого предлогъ?

— О, ничего не можетъ быть легче! Послушай: отправляйся сейчасъ же къ Викторикѣ и скажи ему, что я нанесъ тебѣ грубое оскорбленіе, и что ты до начала криминальнаго противъ меня процесса, просишь, чтобы меня подвергли предварительному аресту. Меня хватаютъ за шиворотъ, я ни мало не сопротивляюсь, — и вотъ я въ тюрьмѣ до тѣхъ поръ, пока не попрошу тебя отворить мнѣ ея двери.

— Однако, сеньоръ, въ нашемъ обществѣ не принято, чтобы люди моихъ лѣтъ и моего положенія въ свѣтѣ безпокоили полицейскія власти по поводу личныхъ оскорбленій. При всемъ томъ, надо будетъ о васъ подумать, продолжалъ Даніэль, котораго голова, занятая внезапно полученнымъ имъ извѣстіемъ, въ тоже время соображала ту пользу, какую можно было бы извлечь изъ этого человѣка, совершенно потерявшагося подъ вліяніемъ ужаса. — Этотъ господинъ, раздумывалъ Даніэль, согласится на все съ полнѣйшей готовностью взамѣнъ какой нибудь гарантіи противъ опасностей, созданныхъ его воображеніемъ.

— О, я зналъ, что ты примешь мое горестное положеніе близко къ сердцу, — ты, благороднѣйшій, великодушнѣйшій, человѣколюбивѣйшій изъ всѣхъ моихъ прежнихъ питомцевъ! ты спасешь меня, о, неправда ли, — ты меня спасешь?

— Попробую. Согласны ли вы были бы занять должность чиновника при особѣ, которой политическое положеніе даетъ всѣмъ, при ней служащимъ, лучшую рекомендацію въ федерализмѣ?

— О, это былъ бы зенитъ самыхъ смѣлыхъ моихъ желаній! Я никогда не былъ чиновникомъ, но напрактиковался бы не хуже другихъ. И притомъ я готовъ служить даже безъ жалованья. Я согласенъ жертвовать мой служебный гонорарій на тотъ предметъ, на какой будетъ благоугодно моему высокому, достойному начальнику, къ которому съ этой минуты я питаю глубочайшее, благоговѣйное, непреложное уваженіе. Ты спасаешь меня, Даніэль!

И донъ Кандидо заключилъ Даніэла въ свои объятія съ такою теплотою чувства, которую самъ достойный наставникъ назвалъ бы восторженною, пламенною, непреоборимою, всеувлекающею.

— Теперь отправляйтесь спокойно домой, сеньоръ донъ Кандидо, и будьте такъ добры, навѣдайтесь ко мнѣ завтра.

— Непремѣнно, непремѣнно!

— Только ужь разумѣется не въ шесть часовъ утра.

— Нѣтъ, я приду въ семь.

— И это рано. Приходите лучше въ десять часовъ утра.

— Отлично, явлюсь въ десять часовъ, буду точенъ, акуратенъ, непогрѣшителенъ.

— Еще одна слово: храните въ строжайшей тайнѣ извѣстіе о генералѣ Ла-Мадридѣ.

— Я рѣшился не спать сегодня ночью, чтобы даже не бредить объ этой исторіи во снѣ. Клянусь тебѣ, какъ честный, мирный гражданинъ.

— Клятвы здѣсь не нужны, сеньоръ, — итакъ, до завтра, сказалъ съ улыбкою Диніэль, подавая руку своему наставнику и провожая его до двери кабинета.

— До завтра, достойнѣйшій и возлюбленнѣйшій Даніилъ — благороднѣйшій и честнѣйшій изъ моихъ прежнихъ питомцевъ. До завтра, другъ, сынъ и покровитель.

Донъ Кандидо Родригецъ вышелъ изъ дома, держа подъ мышкою свою камышовую трость, но уже не прибѣгая къ тѣмъ предосторожностямъ, какія онъ счелъ необходимыми при входѣ сюда, такъ какъ скоро, очень скоро сеньоръ Кандидо долженъ былъ вступить на службу въ канцелярію великаго сановника федераціи 1810 года.

— Теперь уже двѣнадцать часовъ, Ферминъ, — давай-ка мнѣ фракъ или визитку, что хочешь, — да живо! сказалъ Даніэль своему слугѣ, вошедшему въ кабинетъ въ ту самую минуту, когда донъ Кандидо скрылся за другой дверью.

— Приходили отъ полковника Соломона, сказалъ Ферминъ.

— Съ письмомъ?

— Нѣтъ, сеньоръ, полковникъ Соломонъ поручилъ передать вамъ на словахъ, что онъ не отвѣчаетъ вамъ письменно, такъ какъ не могъ скоро найти чернилицу, но что сегодня въ четыре часа вечеромъ будетъ открыто засѣданіе общества, а васъ просятъ пожаловать въ половинѣ четвертою.

— Хорошо, ну, поскорѣе одѣваться.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
Флоренсія и Даніэль.
[править]

Большіе башенные часы ратуши еще но пробили двухъ часовъ, когда Даніэль Бельо вышелъ отъ господина министра иностранныхъ дѣлъ, донъ-Фолине Араны, проживавшаго въ улицѣ Депутатовъ, которою молодой человѣкъ продолжалъ идти по направленію къ югу, до улицы Венесуэлы, пересѣкающей городъ отъ востока къ западу. Затѣмъ, повернувъ изъ этой улицы и направляясь къ Низовью, Даніэль дошелъ до улицы de la Reconquista.

У министра онъ не провѣдалъ ничего относительно своего друга Эдуардо, или, говоря точнѣе, имѣлъ причины радоваться, замѣтивъ, что сеньоръ Арана не зналъ ничего положительнаго объ исторіи прошедшей ночи, несмотря на то, что онъ, передъ визитомъ Даніэля, только что возвратился отъ его высокопревосходительства губернатора и употребилъ всѣ зависящія отъ него усилія, чтобы ранѣе Викторикы разузнать о томъ, что случилось въ Низовьѣ. Въ этихъ проискахъ сеньоръ министръ лично сознавался Даніэлю.

Именно этого и домогался Даніэль, — т. е. положительнаго незнанія обстоятельствъ ночной исторіи сановитыми лицами, или путаницы въ донесеніяхъ, поступившихъ къ нимъ; для этого онъ препроводилъ къ нимъ свои ночныя письма, а остатокъ дня посвятилъ рекогносцировкѣ непріятельской мѣстности. И такъ, теперь ему было ясно, что министръ не успѣлъ ничего пронюхать о случившемся ночью. Затѣмъ Даніэль долженъ былъ узнать изъ хорошенькихъ устъ своей Флоренсіи, что говорили донья Августина Розасъ-де-Мансилья и донья Марія-Хозефа Эскура объ этомъ происшествіи, такъ какъ ихъ свѣденія и догадки должны были исходить изъ дома Розаса, куда стекались всѣ донесенія Викторики и его драбантовъ, и гдѣ названныя барыни бывали каждое утро. Наконецъ, сегодня вечеромъ Даніэль долженъ былъ узнать, насколько загадочная ночная исторія была извѣстна народному обществу и его президенту, и не распространился ли уже разными офиціальными и полуофиціальными путями какой нибудь важный слухъ въ городѣ по поводу кроваваго происшествія.

Между тѣмъ, сдѣлавъ визитъ министру, Даніэль не потратилъ времени безъ всякой пользы. Сеньоръ Арана попался въ тончайшую сѣть, сотканную искусными руками этого молодого человѣка, употреблявшаго вмѣсто всякаго оружія свое невозмутимое мужество, и имѣвшаго единственнымъ союзникомъ свой свѣтлый умъ. То была мрачная эпоха, когда всѣ общественныя узы, всѣ побужденія чести и дружбы были ослаблены ужасомъ, который обуялъ всю массу несчастнаго аргентинскаго народа, задавленнаго тиранніей и, говоря откровенно, никогда не умѣвшаго развить въ себѣ тотъ духъ ассоціаціи, который былъ для него всегда дѣломъ первой, вопіющей моральной необходимости. И въ ту грустную эпоху этотъ юноша, — этотъ живой, дѣятельный протестъ противъ Розаса, этотъ благородный, но слишкомъ самонадѣянный герой задумалъ одною силою своего ума разрушить порядокъ вещей, скорѣе созданный соціальными неправдами аргентинскаго народа, чѣмъ усиліями и стремленіями диктатора.

Донъ Фелипе Арана очень высоко цѣнилъ дарованія Даніэля и нерѣдко обращался къ нему за помощью, когда нужно было составить какую избудь офиціальную бумагу или сдѣлать переводъ съ французскаго, такъ какъ въ обоихъ этихъ необыкновенно важныхъ случаяхъ господинъ министръ иностранныхъ дѣлъ напрасно ломалъ свою превосходительную голову. И теперь сеньоръ Арана согласился принять совѣтъ Даніэля, — согласился съ тою наивною, дѣтски-простодушною готовностью своего голубинаго сердца, которую онъ началъ обнаруживать съ 1804 года, когда вступилъ въ братство св. таинствъ. Въ ту пору онъ шествовалъ впереди отцовъ францисканцевъ, въ своей малиновой бархатной шубкѣ и съ колокольчикомъ въ рукѣ, что случалось въ первое воскресеніе каждаго мѣсяца, такъ какъ въ этотъ день, по случаю освященія новой остіи, изъ соборнаго храма выходила торжественно духовная процессія.

Этотъ совѣтъ, принятый сеньоромъ Араною, долженъ былъ произрастить плодоносное дерево для нашего молодого знакомца, которому не доставало только офиціальной поддержки, чтобы быть однимъ изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ въ революціонной драмѣ, возникшей среди буэносъ-айресскаго населенія. Однако, несмотря на совершенное отсутствіе союзниковъ, этотъ юноша успѣлъ развить въ своей головѣ цѣлый планъ энергическаго возстанія противъ Розаса, — планъ, съ которымъ читатель познакомится впослѣдствіи, по мѣрѣ дальнѣйшаго хода событій; скоро намъ представится также случай узнать, въ чемъ заключался важный совѣтъ Даніэля, благосклонно принятый донъ Фелипе Араною.

Теперь возвратимся къ Даніэлю, который, повернувъ изъ улицы Реконкиста, шелъ тою небрежною, но въ тоже время изящною походкою, которая составляетъ врожденное, развитое воспитаніемъ преимущество образованной молодежи, и которую никогда не съумѣютъ удачно скопировать грубые фаты, фальшивые львы. Въ своей черной, застегнутой визиткѣ, въ бѣлыхъ на рукахъ перчаткахъ, находясь въ полномъ цвѣтѣ лѣтъ и обладая тою выразительною южноамериканскою физіономіей, которая обличаетъ страстную душу и воспріимчивый умъ, — Даніэль былъ очень интересенъ въ глазахъ женщинъ и возбуждалъ глубокую симпатію къ себѣ въ образованныхъ людяхъ, видѣвшихъ въ немъ лучшее украшеніе своего общества. Въ прекрасныхъ глазахъ юноши искрилось огненное воображеніе, а полу-небрежная, полу-надменная осанка — качество, принадлежащее только избраннымъ натурамъ — выражала полнѣйшее довѣріе къ своимъ собственнымъ силамъ и стойкое, безстрашное мужество.

Войдя въ улицу Реконкиста, молодой человѣкъ скоро отыскалъ священное убѣжище, въ которомъ жила боготворимая имъ женщина.

Флоренсія сидѣла за круглымъ столомъ и сумрачно глядѣла на букетъ цвѣтовъ, помѣщавшійся въ стоявшемъ предъ нею, прекрасномъ фарфоровомъ вазонѣ. Но дѣвушка не видѣла цвѣтовъ, не восхищалась ихъ тонкимъ ароматомъ и вся отдалась безвыходному унынію подъ вліяніемъ неотступной мысли, не перестававшей повторять ей отъ слова до слова все, что она, бѣдненькая, недавно слышала отъ доньи Маріи-Хозефф, и въ тоже время Флоренсія старалась нарисовать въ воображеніи, по своему произволу, портретъ этой ненавистной Амаліи, и думала, что изображеніе, ею созданное, совершенно вѣрно съ дѣйствительностью.

Глубокое раздумье до такой степени овладѣло всѣми чувствами Флоренсіи, что она, точно сквозь тяжелый сонъ, слышала только, какъ кто-то позади ея отворилъ дверь и вошелъ въ комнату, — и вдругъ дѣвушка была внезапно пробуждена изъ своего усыпленія теплотою губъ, страстно прильнувшихъ къ ея лѣвой рукѣ, опиравшейся о столъ.

— Даніэль! вскричала дѣвушка, внезапно встрепенувшись и сейчасъ же отступая назадъ.

Это движеніе не имѣло въ себѣ ничего любезнаго, на лицѣ появилось выраженіе не досады, а отвращенія, и лицо это, вмѣсто того, чтобы покрыться очаровательнымъ стыдливымъ румянцемъ, обыкновеннымъ въ подобныхъ случаяхъ, страшно поблѣднѣло, все это до того озадачило Даніэля, что онъ стоялъ нѣкоторое время, какъ вкопанный.

— Кабальеро,[2] моей матери нѣтъ дома, произнесла Флоренсія спокойнымъ голосомъ, полнымъ достоинства.

— Кабальеро! Матери нѣтъ дома! повторилъ Даніэль, какъ бы чувствуя необходимость сказать слова эти самому себѣ, чтобы убѣдиться, что они были произнесены возлюбленною его сердца, — Флоренсія, продолжалъ онъ, — хоть убей меня, никакъ не понимаю ни этого страннаго тона, ни измѣненій, какія замѣчаю въ твоемъ личикѣ!

— Я сказала, что нахожусь здѣсь одна, и попрошу васъ обращаться ко мнѣ съ тѣмъ уваженіемъ, какое мужчина долженъ оказывать дѣвушкѣ.

Даніэль покраснѣлъ до ушей.

— Флоренсія, ради всею святого, скажи, что ты шутишь, или, наконецъ, скажи, что я потерялъ разсудокъ…

— Нѣтъ, но разсудокъ, а вы потеряли нѣчто другое.

— Другое?

— Да.

— Что же это такое, Флоренсія?

— Мое уваженіе, сеньоръ.

— Твое уваженіе, — я?

— Да и что вамъ до моей привязанности или уваженія? сказала Флоренсія съ мимолетной улыбкою и съ тою презрительною гримаскою, которая дѣлала еще очаровательнѣе ея маленькій ротикъ.

— Флоренсія! съ жаромъ сказалъ Даніэль, дѣлая шагъ впередъ.

— Прошу васъ не забываться, кабальеро! произнесла дѣвушка, не трогаясь съ своею мѣста. Голова ея была гордо поднята вверхъ, а рука протянута къ Даніэлю, который почти касался своими губами ладони своей хорошенькой невѣсты. Но эта фраза и этотъ жестъ сеньориты Дюпаскье были исполнены такого серьезнаго достоинства и твердой рѣшимости, что Даніэль остановился, какъ прикованный къ мѣсту. Затѣмъ, отступивъ нѣсколько шаговъ назадъ, онъ положилъ свою лѣвую руку на спинку кресла, тогда какъ Флоренсія придерживалась за круглый столъ.

Прошло нѣсколько секундъ, впродолженіи которыхъ поссорившіеся влюбленные молча глядѣли другъ на друга, причемъ каждый изъ нихъ приписывалъ себѣ право выжидать объясненій другого. Сцена начинала принимать серьезный характеръ.

— Позволяю себѣ думать, сеньорита, сказалъ Даніэль, прерывая молчаніе, — что если я лишился уваженія, то все-таки сохранилъ право спросить о причинѣ такого несчастія.

— А я, сеньоръ, если не могу руководствоваться правомъ, то все-таки буду слушаться моей капризной фантазіи не отвѣчать вамъ на этотъ вопросъ, отозвалась Флоренсія съ такимъ подавляющимъ высокомѣріемъ, которое способны обнаруживать только женщины съ глубокимъ и очень развитымъ нравственнымъ чувствомъ, когда онѣ обижены или считаютъ себя обиженными любимымъ человѣкомъ, тогда какъ онъ, по ихъ убѣжденію, не имѣетъ права сдѣлать имъ ни малѣйшаго упрека.

— Въ такомъ случаѣ, сеньорита, беру на себя смѣлость сказать, что если это не шутка, выходящая уже изъ границъ, то я вижу въ этомъ несправедливость, отъ которой вы нисколько не выигрываете въ моемъ мнѣніи, холодно сказалъ Даніэль.

— Знаю, но чтожь дѣлать…

Даніэль былъ въ отчаяньи.

— Флоренсія, если вчера вечеромъ я ушелъ въ девять часовъ, то это потому, что одно, очень важное дѣло требовало моего присутствія въ другомъ мѣстѣ.

— Сеньоръ, вы имѣете полнѣйшую свободу входить сюда и выходить отсюда, когда вамъ заблагоразсудится.

— Благодарю васъ, сеньорита, сказалъ Даніэль, закусывая губы.

— Позвольте и мнѣ поблагодарить васъ, кабальеро.

— За что же, сеньорита?

— За ваше необыкновенно честное поведеніе.

— За поведеніе?!

— Вы сегодня что-то плохо слышите, кабальеро, — повторяете мои слова, какъ будто стараетесь заучить ихъ на память, сказала Флоренсія со смѣхомъ, подаривъ Даніэля невыразимо презрительнымъ взглядомъ.

— Есть слова, которыя я долженъ повторять себѣ, чтобы проникнуть въ ихъ смыслъ.

— Тутъ повтореніе совершенно неумѣстно и безполезно.

— Могу ли знать — почему, сеньорита?

— Потому что тотъ, у кого есть глаза, уши и мозгъ, долженъ слышать, что ему говорятъ, и понимать вещи, а глухому…

— Флоренсія! прервалъ Даніэль сердитымъ голосомъ, — тутъ скрывается вопіющая несправедливость, и я сейчасъ же требую объясненія.

— Требую, изволили вы сказать?

— Да, сеньорита, я требую.

— Будьте такъ добры, — повторите это еще разъ.

— Флоренсія!

— Сеньоръ?

— О, это, однако, ужь черезъ чуръ!

— Вы думаете?

— Я думаю, сеньорита, что это — или неблагородная шутка или желаніе найти предлогъ къ разрыву, — желаніе, во всѣхъ отношеніяхъ васъ недостойное. Три года постоянства и любви даютъ мнѣ право спросить о побудительныхъ причинахъ подобной тактики и просить васъ сказать мнѣ, за что я могъ навлечь на себя подобное оскорбительное обращеніе.

— А, вы уже не требуете, а просите, такъ ли я слышала? Это другое дѣло, мой достойнѣйшій сеньоръ, сказала Флоренсія, измѣряя Даніэля съ ногъ до головы самымъ надменнымъ и презрительнымъ взглядомъ.

Лицо Даніэля сильно побагровѣло. Его самолюбіе, его честь, сознаніе полной правоты — всѣ благороднѣйшіе его инстинкты возмутились при этомъ дерзкомъ взглядѣ Флоренсіи.

— Требую или прошу, какъ вамъ будотъ угодно, — но я желаю — слышите ли вы, сеньорита? — я желаю имѣть отъ васъ объясненіе этой сцены, проговорилъ онъ, опять опираясь рукою о спинку кресла.

— Не горячитесь, сеньоръ, сдѣлайте одолженіе, вамъ нуженъ звучный голосъ, а вѣдь вы можете охрипнуть, поднимая такой крикъ. Не забывайте, прошу васъ, что вы говорите съ женщиной.

Даніэль вздрогнулъ. Это напоминаніе было для него тяжелѣе всѣхъ прежнихъ обидныхъ словъ Флоренсіи.

— Я съума сошелъ, о, Боже мой, Боже мой!… застоналъ онъ, понуривъ голову и закрывая глаза рукою

Съ минуту въ залѣ опять не прерывалось молчаніе. Наконецъ, Даніэль заговорилъ первый.

— Послушайте, Флоренсія, за что вы мучите меня такимъ жестокимъ, несправедливымъ обращеніемъ? Неужели вы отказываете мнѣ въ нравѣ просить отъ васъ объясненія?

— Объясненія? Какого объясненія? Моей жестокой несправедливости?…

— Да, да, этого я желаю, сеньорита.

— О, да вѣдь подобное объясненіе было бы величайшей глупостью, кабальеро! Въ наше время несправедливости встрѣчаются сплошь и рядомъ, и, однако, люди, подверженные имъ, не просятъ по этому поводу никакихъ объясненій…

— Да, это такъ по отношенію къ политическимъ вопросамъ, но я полагаю, что теперь…

— Что же вы полагаете?

— Что мы толкуемъ, не о политикѣ.

— Ошибаетесь.

— Какимъ образомъ, сеньорита?

— Конечно, ошибаетесь. Я думаю, что мы съ вами можемъ трактовать единственно о политическихъ дѣлахъ, по крайней мѣрѣ, и имѣю основаніе думать, что только ради этихъ дѣлъ вы и удостоиваете меня вашего вниманія.

Даніэль понялъ, что Флоренсія ставила ему въ укоръ ту услугу, которой онъ просилъ отъ нея въ своемъ вечернемъ письмѣ, и этотъ чувствительный ударъ, нанесенный его любящему сердцу, произвелъ замѣтное измѣненіе въ чертахъ его лица, тогда какъ Флоренсія глядѣла на бѣднаго юношу скорѣе съ выраженіемъ состраданія, чѣмъ досады.

— До сихъ поръ я думалъ, сухо произнесъ, Даніэль, — что сеньорита Флоренсія Дюпаскье сколько нибудь интересовалась судьбою Даніэля Бельо, и что ей, сеньоритѣ Дюпаскье, не было бы въ тягость взять на себя маленькое безпокойство для него, если бы жизни его друзей, а можетъ быть и его собственной, угрожала серьезная опасность.

— О, на счетъ послѣдняго обстоятельства сеньорита Дюпаскье можетъ оставаться совершенно спокойною.

— Вотъ какъ!

— Съ тѣхъ поръ, какъ сеньоритѣ Дюпаскье достовѣрно извѣстно, что въ случаѣ какой нибудь опасности, угрожающей спокойствію сеньора Бельо, онъ всегда найдетъ потайное убѣжище, въ которомъ можетъ укрыться, — убѣжище, полное сладкихъ утѣхъ и неисчерпаемаго блаженства.

— Я?…

— Кажется вамъ говорятъ.

— Убѣжище, полное блаженства, гдѣ я могу укрыться, повторилъ Даніэль, болѣе и болѣе запутываясь въ этомъ безвыходномъ для него лабиринтѣ.

— Но хотите ли вы, сеньоръ, чтобъ я сказала это по-французски, такъ какъ сегодня, вы, кажется, не понимаете ни одного испанскаго слова? Да, я говорю вамъ на чистѣйшемъ кастильскомъ нарѣчіи, что вы открыли убѣжище, полное неисчерпаемаго блаженства, гротъ Армады, очарованный островъ Эдинда, дворецъ фей: не знаете ли вы, сеньоръ Бельо, гдѣ находится этотъ эдемъ?

— Ужасно…

— Напротивъ, сеньоръ, это должно быть очень пріятно. Я говорю вамъ о томъ, что ближе всего къ вашему нѣжному сердцу.

— Флоренсія, ради Бога!

— А, вамъ не нравится, что я сравнила ваше убѣжище съ гротомъ Армиды?… Ну, такъ я сравню это восхитительное мѣсто съ островомъ Калипсо; вы будете Телемакъ. Ну, довольны ли вы теперь?

— Ради неба или, наконецъ, ради ада, гдѣ же находится это мѣсто, что общаго между имъ и мною, чѣмъ и заслужилъ отъ васъ эти безжалостные намеки?…

— Вы серьозно это спрашиваете?

— Флоренсія, это нестерпимо, это ужасно.

— Напротивъ, это очаровательно.

— Что?

— Я говорю о гротѣ. Воображаю, сеньоръ, какіе тамъ роскошные сады, — вы должны знать, счастливчикъ!…

— Да гдѣ же, гдѣ это?

— Въ Предмѣстьи, напримѣръ, — и съ этими словами дѣвушка повернулась къ Даніелю спиною и принялась расхаживать по комнатѣ съ самымъ небрежнымъ видомъ, тогда какъ въ ея неопытномъ сердцѣ бушевала свирѣпая ревность, — этотъ ужасный недугъ любви, съ особенною силою терзающій недозрѣлыхъ и перезрѣлыхъ женщинъ, т. е. на девятнадцатомъ и сороковомъ году жизни.

— Въ Предмѣстьи! вскричалъ Даніель, внезапно подступая къ Флоренсіи.

— Не правда ли вы тамъ нашли для себя упоительный эдемъ? сказала дѣвушка, поворачиваясь къ Даніэлю лицомъ. Впрочемъ, продолжала она, вздернувъ головку и повторяя свою милую гримаску, — совѣтую вамъ беречь ваше тѣло отъ всякихъ ранъ, чтобы убѣжище ваше не было открыто хирургами, аптекарями и прачками.

— Въ Предмѣстьи! Раны! О, Флоренсія, я, наконецъ, умру, если ты не объяснишься понятно.

— О, нѣтъ, не умрете; по крайней мѣрѣ, употребите всѣ ваши старанія, чтобы не умереть въ счастливѣйшую эпоху вашей жизни. Я даже ни мало не опасаюсь, чтобы вы допустили ранить себя въ лѣвую ногу; это — ужасныя раны, когда наносятся саблей.

— О, Боже мой, Боже мой, они погибли, погибли!…

Теперь наступило молчаніе между этими юными собесѣдниками, которые, любя другъ друга до обожанія, тѣмъ не менѣе безжалостно терзали одинъ другому душу, и все это было дѣломъ злобнаго демона, который, принявъ видъ невѣстки диктатора, раздулъ пламя ревности въ сердцѣ молодой и неопытной женщины.

Однако, молчаніе это было непродолжительно. Не давъ Флоренсіи времени очнуться, Даніель бросился къ ея ногамъ и, оставаясь на колѣняхъ, охватилъ ея талію, своими обѣими руками.

— Ради самаго неба, Флоренсія, вскричалъ поблѣднѣвшій, какъ мертвецъ, юноша, глядя въ лицо обожаемой дѣвушки, — ради тебя самой, въ которой я вижу мое небо, моего бога, мою вселенную, — объясни мнѣ твои загадочныя слова… Я люблю тебя, боготворю тебя моей первой и послѣдней любовью въ этой жизни. Ненаглядная моя, свѣтлая моя, чистая моя, отрада моего сердца, повѣрь мнѣ, что эта любовь также принадлежитъ тебѣ, какъ твоя собственная душа. Въ цѣломъ свѣтѣ нѣтъ женщины, болѣе тебя любимой. Но… но… о любви ли намъ говорить въ эту торжественную, грозную минуту, когда смерть витаетъ надъ головами многихъ невинныхъ и также, можетъ быть, надъ моею собственной! Но не думай, голубка моя, чтобы я крѣпко хлопоталъ о своей жизни. Давно уже я рискую ею въ каждый часъ, въ каждую минуту дня, давно уже я веду смертельную борьбу съ грознымъ противникомъ, неизмѣримо превосходящимъ меня силою, — нѣтъ, тутъ поставлена на карту болѣе драгоцѣнная жизнь… Выслушай же меня, Флоренсія, выслушай все, потому что твоя душа всецѣло принадлежитъ также мнѣ, и я, какъ Богу въ молитвѣ, ввѣряю тебѣ мшо страшную тайну: въ настоящую минуту опасность угрожаетъ жизни Эдуардо и Амаліи. Но ихъ кровь можетъ быть пролита только вмѣстѣ съ моего, и кинжалъ, который проникнетъ въ сердце Эдуардо, долженъ также вонзиться и въ мою грудь.

— Даніэль! произнесла Флоренсія, наклоняясь къ любимому человѣку и сжимая его голову въ своихъ рукахъ, какъ будто она боялась, чтобы смерть не вырвала его въ эту минуту изъ ея нѣжныхъ объятій. Безграничная любовь, истина, сильное внутреннее волненіе отражались въ лицѣ и словахъ Даніэля, и Флоренсія начала освобождаться отъ мучительнаго гнета ревности.

— Да, продолжалъ Даніэль, не выпуская изъ своихъ рукъ талію Флоренсіи, — сегодня ночью Эдуардо долженъ былъ сдѣлаться жертвою убійства, мнѣ удалось его спасти чуть живого, и нужно было скрыть его гдѣ нибудь въ безопасномъ мѣстѣ, потому что убійцы были агенты Розаса. Но ни у меня, ни въ своемъ домѣ Эдуардо не могъ найти надежнаго убѣжища.

— Эдуардо раненъ!… О, Боже мой, Боже мой, что же это за ужасный день для моего сердца! Но вѣдь онъ, бѣдненькій, не умеръ, — не правда ли?

— Нѣтъ, онъ пока находится внѣ опасности. Но слушай… слушай дальше: нужно было гдѣ нибудь его укрыть, и я отвезъ его туда, къ Амаліи. Эта Амалія осталась одна изъ всего рода моей матери, эта Амалія — единственная женщина, которую я послѣ тебя люблю на этомъ свѣтѣ, — люблю, какъ сестру, какъ добрый отецъ можетъ любить свою дочь. Боже великій, и я приготовилъ ей гибель, — ей, которая жила такъ спокойно и счастливо!

— Гибель?! Почему же Даніэль? почему?… И она взяла своими руками Даніэля за плечи; его смертельная блѣдность и слова наполнили невыразимымъ страхомъ ея сердце.

— Потому что состраданіе незнакомо Розасу, который считаетъ его даже преступленіемъ. Эдуардо находится въ Предмѣстья, и ты назвала его убѣжище, Флоренсія. Онъ раненъ въ лѣвую ногу…

— Нѣтъ, нѣтъ, они ничего не знаютъ! вскричала Флоренсіи, просіявъ радостью и хлопнувъ своими маленькими ручейками, — но могутъ узнать все. Слушай же!… И Флоренсія, забывъ всю свою ревность при мысли о томъ, что жизнь многихъ невинныхъ находилась на кончикѣ ея языка, сама подняла своего возлюбленнаго и, усадивъ его возлѣ себя въ первое попавшееся подъ руки кресло, передала ему въ пять минутъ весь разговоръ съ сеньорой Мансильей и съ доньей Маріей-Хозефой Эскурой. Но по мѣрѣ приближеніи къ той части прежней бесѣды, гдѣ упоминалось имя Амаліи, разскащица мѣнялась въ лицѣ и слова ея звучали рѣзче.

Даніэль слушалъ молча до самаго конца и сохранялъ самую невозмутимую наружность, когда говорилось о его отлучкахъ въ Предмѣстье, и это полное спокойствіе не укрылось отъ вниманія молоденькой дѣвушки.

— Подлая тварь! сказалъ онъ, когда она окончила свой разсказъ, — все это отродье, кажется, выброшено изъ глубины ада. Всѣ они и всѣ люди партіи Розаса имѣютъ ядъ въ своихъ жилахъ вмѣсто крови, и когда не убиваютъ кинжаломъ, то клевещутъ своимъ нечистымъ языкомъ, и бросаютъ грязью въ чужую честь. Гнусная фурія! Находить отраду въ мученіяхъ бѣднаго молодого сердца…

— Флоренсія, продолжалъ Даніэль, обращаясь къ дѣвушкѣ, — я бы обидѣлъ тебя, если бы позволилъ себѣ думать, что ты заставишь меня оправдываться противъ обвиненій, взводимыхъ на меня этой гнусной женщиной. Все, что она тебѣ наговорила обо мнѣ — подлая клевета, которою она хотѣла тебя помучить, потому что члены этой злодѣйской семьи находятъ наслажденіе въ страданіяхъ другихъ людей. Повторяю, что все это, — клевета, и я не думаю, чтобы ты еще захотѣла провѣрять, на чьей сторонѣ правда.

— Да, вообще это такъ, но въ настоящемъ случаѣ, Даніэль, я могу только отсрочить мое заключеніе.

Флоренсія уже не сомнѣвалась, но никакая женщина сразу не сознается въ томъ, что легкомысленно обвиняла любимаго человѣка.

— Ты сомнѣваешься въ мнѣ, Флоренсія?

— Даніэль, я желаю познакомиться съ Амаліей и убѣдиться моими собственными глазами.

— Изволь.

— Хочу видѣться съ нею,

— Хорошо.

— Хочу, чтобъ это было на этой же недѣли, въ первый разъ, когда мы встрѣтимся съ тобою.

— Согласенъ, чего еще хочешь? сказалъ Даніэль серьезно.

— Больше ничего, отвѣчала Флоренсія, протянувъ ему свою руку, которую онъ удержалъ въ своихъ рукахъ. Во всякое другое время онъ покрылъ бы несчетными поцѣлуями эту милую ручку, но теперь его неотступно преслѣдовала мысль объ опасностяхъ, окружавшихъ его друзей въ Предмѣстьи.

— Увѣрена ли ты, что разбойникъ не назвалъ никакого отличительнаго признака наружности Эдуардо? спросилъ Даніэль.

— Никакого, я это хорошо помню.

— Теперь я долженъ уйти, моя голубочка, и — что для меня еще прискорбнѣе, — я сегодня ужь не забѣгу съ тобою повидаться.

— А вечеромъ?

— И вечеромъ никакъ нельзя.

— Можетъ быть, васъ ждутъ въ Предмѣстьи?…

— Да, душечка Флоренсія, и я возвращусь оттуда очень поздно. Развѣ я не долженъ находиться возлѣ Эдуардо, охранить его жизнь и спокойствіе моей кузины, которую я же впуталъ въ эту кровавую исторію? Неужели же мнѣ оставить Эдуардо, моего единственнаго друга, твоего брата, какъ ты его называешь?…

— Иди, иди, Даніэль, произнесла Флоренсія, вставая съ кресла и опуская внизъ хорошенькіе глазки, въ которыхъ блеснула слеза, что случалось съ этой дѣвушкой очень рѣдко.

— Ты все еще сомнѣваешься во мнѣ, Флоренсія?

— Иди и заботься объ Эдуардо, — вотъ все, что я могу теперь сказать тебѣ.

— Послушай, мы съ тобой не увидимся до завтра, и я хочу, чтобы ты удержала при себѣ то, что никогда не оставляло моей груди. На вотъ, возьми!

И Даніэль снялъ съ своей шеи маленькую цѣпочку, сплетенную изъ волосъ его матери и хорошо извѣстную Флоренсіи. Этотъ порывъ глубокой, благороднѣйшей любви затронулъ самую чувствительную струну въ сердцѣ дѣвушки. Когда Даніэль надѣвалъ ей на грудь цѣпочку, Флоренсія закрыла лицо руками, — и обильныя слезы явились, наконецъ, облегчить страданія этого любящаго сердца. Она уже не сомнѣвалась, она могла только лелѣять Даніэля своей неизмѣримой любовью и нѣжностью, потому что послѣ слезъ сладкаго примиренія женщина вдвое горячѣе любитъ избранника своею сердца…

Двѣ минуты спустя Флоренсія, усѣвшись на диванѣ, страстно цѣловала оставшуюся у ней цѣпочку изъ волосъ, а Даніэль опять шелъ по улицѣ Венесуэлы.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Президентъ Соломонъ.
[править]

Противъ приземистой церкви св. Николая, съ правой ея стороны, гдѣ встрѣчаются улицы Корріентеса и дель-Серрито, стоялъ ветхій домикъ съ маленькими, выступавшими впередъ окнами, одностворчатой дверью на улицу и низкой наружной галереей, гдѣ каждый вечеръ, во время богослуженія, навѣрное можно было застать обитателя и владѣльца этого домика, — въ халатѣ, всунутыхъ въ сапоги штанахъ, съ папироской въ правой рукѣ и чашкой парагвайскаго чая (mate или yerba-mate) въ лѣвой; впродолженіи часа чашка эта опять наполнялась горячимъ напиткомъ, по крайней мѣрѣ, чрезъ каждыя двѣ минуты. Это былъ здоровый, рослый мужчина лѣтъ подъ шестьдесятъ, обладавшій такою почтенною дородностью, какой позавидовалъ бы самый жирный быкъ изъ числа тѣхъ, которые красуются на ежегодныхъ выставкахъ Соединенныхъ Штатовъ: каждая рука этого господина казалась ногою, каждая нога — туловищемъ, а туловище могло вмѣстить въ себѣ на худой конецъ съ десятокъ обыкновенныхъ человѣческихъ тѣлъ.

Отъ своего папеньки — въ бозѣ почившаго испанскаго подданнаго и буэносъ-айресскаго торгаша — онъ наслѣдовалъ сообща съ братцомъ Хенаро сосѣднюю съ уже описаннымъ домикомъ лавчонку и скромное прозвище Гонзалеца.

Хенаро — старшій изъ двухъ братьевъ — сталъ во главѣ торговаго заведенія, и преданіе умалчиваетъ, за что буйная молодежь той части города дала ему кличку Соломона. Достовѣрно, однако, что слыша эту кличку, донъ Хенаро приходилъ въ неописанную ярость и совершалъ изумительные подвиги мужества, расправляясь кулаками и дубьемъ съ молодыми озорниками, которые, находясь болѣе или менѣе подъ хмѣлькомъ, величали его этимъ достославнымъ библейскимъ именемъ.

Этотъ торгашъ донъ Хенаро, бывшій въ тоже время капитаномъ милиціи, окончилъ дни свои самымъ плачевнымъ образомъ — въ двадцатыхъ годахъ онъ былъ разстрѣлянъ за участіе въ военномъ возмущеніи, оставивъ супругу свою, донью Марію Ризо, преждевременной вдовицей, а дочь, Кинтину, — сиротою.

Послѣ его смерти лавчонка его перешла во владѣніе младшаго брата — Хуліана Гонзалеца. По внушенію ли народной философіи или, быть можетъ, потому, что имя Соломонъ звучало въ его ушахъ пріятнѣе, чѣмъ родимое прозвище Гонзалеца, этотъ младшій братецъ сталъ прозываться и подписываться: "Хуліанъ-Гонзалецъ Соломонъ, " подъ каковымъ экклезіастическимъ именемъ онъ и былъ извѣстенъ всѣмъ своимъ благопріятелямъ. Вотъ какимъ образомъ къ его христіанскому имени присоединилось имя мудрѣйшаго изъ мудрѣйшихъ, дѣлавшее лютымъ тигромъ старшаго брата, отца Кинтины.

Вмѣстѣ съ приращеніемъ имени, этотъ донъ Хуліанъ сталъ также пріобрѣтать приращеніе въ своемъ тѣлесномъ и общественномъ вѣсѣ; благодатная судьба жаловала мелкому торгашу одинъ чинъ за другимъ въ гражданской милиціи (milicia civica) причемъ, однако, занятія той и другой профессіи нисколько не мѣшали ему предаваться вечернему кейфу и чаепійству въ галереѣ своего дома, такъ какъ донъ Хуліанъ-Гонзалецъ Соломонъ и господинъ въ халатѣ, уже извѣстный читателю, составляли одно и тоже, физически недѣлимое, живое существо.

Буря, вскружившая мрачную аргентинскую пыль въ эпоху вступленія Розаса въ администрацію, была настолько сильна, что могла поднять эту увѣсистую глыбу мяса и грязи, потомъ, изъ темнаго угла галереи ветхаго домика, швырнула глыбу эту на высоту полковничьяго чина въ милиціи, а еще нѣсколько позже донъ Хуліанъ попалъ въ президенты народнаго общества Возстановленія. Солидарность членовъ этой ужасной компаніи символически изображалась въ видѣ стержня кукурузы (mazorca), изъ подражанія какому-то древнему обществу въ Испаніи, цѣлію котораго была пропаганда злодѣйства, отчего оно въ умышленно-неправильномъ произношеніи называлось обществомъ Mas-horca[3] и та же нелестная кличка получила приложеніе также и къ буэносъ-айресскому народному обществу.

Въ четыре часа вечера того дня, къ которому относятся предъидущія событія, все пространство улицы передъ домомъ полковника Соломона было занято верховыми лошадьми, украшенными федеральной сбруей, т. е. съ пунсовыми чепраками, уздечками и ремнями, вышитыми розовой шерстью, съ кистями того же цвѣта и съ серебряными бляхами по всей сбруѣ. Несмотря на то, что подобное собраніе было очень обыкновеннымъ явленіемъ въ этомъ мѣстѣ, тѣмъ не менѣе сосѣдніе прихожане церкви св. Николая собрались гурьбою на балконахъ и у оконъ домовъ.

Большая комната или зала въ домѣ Соломона была наполнена самими владѣльцами федеральныхъ лошадей, и всѣ эти рыцари по внѣшнему виду были похожи другъ на друга; они были одѣты одинаково; ихъ костюмъ составляли — черная шляпа съ пунсовой лентой въ четыре пальца шириною, темноголубой камзолъ съ полуаршиннымъ федеральнымъ девизомъ, цвѣтной жилетъ и чудовищный кинжалъ у пояса съ костяною ручкой, нѣсколько высовывавшеюся за ребра съ правой стороны туловища. То было оружіе федераціи, какъ выражался Даніэль. Лица этихъ гостей, казалось, были также однообразно скроены, какъ и ихъ внѣшнее убранство: густыя усища, баки, сходившіеся въ клинообразную бороду, украшали эти физіономіи, которыя можно видѣть только въ мрачныя эпохи общественныхъ потрясеній, такъ какъ воображеніе наше никакъ не можетъ припомнить, чтобы мы встрѣчались съ подобными фигурами гдѣ нибудь прежде на всемъ пространствѣ нашей планеты.

Одни изъ этихъ рыцарей усѣлись на деревянныхъ и соломенныхъ стульяхъ, безпорядочно разставленныхъ въ залѣ, другія — на подоконникахъ, третьи, наконецъ, на сосновомъ столѣ, покрытомъ пунсовой скатертью, гдѣ сеньоръ президентъ Соломонъ имѣлъ обыкновеніе подписывать свое имя, обмакивая перо въ помадную банку, служившую чернилицей въ наслѣдованной отъ брата лавчонкѣ. Всѣ эти господа курили самымъ свирѣпымъ образомъ, наполняя комнату густыми клубами табачнаго дыма, сквозь которые виднѣлись смуглыя, отвратительныя образины курившихъ. Но знаменитаго президента не было между ними. Онъ находился въ смежной комнатѣ и, сидя на доскахъ своей убогой кровати, зубрилъ наизусть нѣчто въ родѣ рѣчи, заключавшей всего не больше двадцати словъ, которыя уже въ двадцатый разъ старался вбить ему въ голову другой, находившійся въ этой комнатѣ человѣкъ — настоящій антиподъ полковника Соломона тѣломъ и душою. Этотъ человѣкъ былъ Даніилъ. Наконецъ между ними завязался разговоръ такого содержанія:

— Ну, что, какъ вы полагаете, будетъ ладно!

— Отлично, полковникъ. У васъ изумительная память.

— Однако, знаете ли, вы ужь, пожалуйста, садитесь возлѣ меня, и если я чего нибудь но припомню — шепните мнѣ на ухо.

— Я хотѣлъ самъ просить васъ объ этомъ. Но не забудьте, полковникъ, представить меня вашимъ друзьямъ и сообщить имъ то, что я уже имѣлъ честь сказать вамъ.

— Это мое дѣло. Ну, теперь можно войти.

— Подождите одну минуточку, Какъ только вы сядете въ кресло, прикажите секретарю прочитать списокъ всѣхъ присутствующихъ членовъ, потому что, видите ли полковникъ, въ нашемъ федеральномъ обществѣ необходимо водворить тотъ порядокъ, какой принять въ палатѣ депутатовъ.

— Да, я уже говорилъ объ этомъ Бонео, но этотъ ротозѣй умѣетъ только болтать безъ умолку.

— Повторите ему еще разъ, и онъ будетъ повиноваться.

— Прекрасно, войдемте же.

И вотъ въ залу засѣданій вошелъ президентъ Соломонъ, сопровождаемый Даніэлемъ Бельо, одѣтымъ въ ту же черную застегнутую визитку съ болѣе широкимъ федеральнымъ девизомъ и безъ своихъ бѣлыхъ перчатокъ.

— Мое вамъ почтеніе, сеньоры, сказалъ Соломонъ самымъ величественнымъ, начальническимъ тономъ, направляясь къ креслу, стоявшему возлѣ сосноваго стола.

— Нижайшее-съ, полковникъ, президентъ, кумъ et caetera, отвѣтилъ каждый изъ присутствующихъ, смотря по тому, какъ кто имѣлъ обыкновеніе привѣтствовать донъ Хуліана Соломона, и всѣ они въ одно и то же время взглянули съ удивленіемъ на молодого человѣка, сопровождавшаго президента. Имъ сейчасъ же бросилось въ глаза, что костюмъ этого юноши не былъ слишкомъ усердно испещренъ федеральными знаками, и что лицо и руки новаго гостя были что-то слишкомъ чисты и нѣжны.

— Господа товарищи, провозгласилъ Соломонъ, — имѣю честь представить вамъ сеньора донъ Даніэля Бельо, сына плантатора донъ Антоніо Бельо, который всѣмъ извѣстенъ, какъ добрый патріотъ-федералъ, и которому я обязанъ многими важными услугами. Этотъ достоуважаемый молодой человѣкъ — такой же стойкій федералъ, какъ и его отецъ; сеньоръ Даніэль Бельо желаетъ вступить въ наше доблестное общество и ожидаетъ прибытія своего отца, чтобы объясниться съ нимъ по этому поводу, а до того проситъ разрѣшенія присутствовать иногда въ нашихъ собраніяхъ и принимать участіе въ нашемъ федеральномъ энтузіазмѣ. Да здравствуетъ федерація! Да здравствуетъ достославный Возстановитель законовъ! Смерть нечистымъ, смраднымъ французамъ! Смерть ихъ королю Луи-Филиппу! Смерть смраднымъ, прокаженнымъ унитаріямъ, подкупленнымъ нечистымъ французскимъ золотомъ! Смерть мятежнику Риверѣ!

Этотъ бѣшеный ревъ, выходившій изъ мощной груди президента Соломона, повторялся хоромъ всѣми присутствующими, которые, не ограничиваясь этими возгласами, при первомъ крикѣ президента выхватили на-голо кинжалы и стали ими махать надъ головами; и этотъ вой, отдававшійся далеко въ окрестности, повторялся уличной толпой, усердно горланившею: «да здравствуетъ!» когда президентъ провозглашалъ «смерть!» — и на оборотъ.

Когда утихъ этотъ взрывъ федеральнаго восторга, Соломонъ усѣлся въ кресло, имѣя по правую руку своего секретаря Бонео, а по лѣвую нашего юнаго друга — Даніэля.

— Господинъ секретарь, сказалъ Соломонъ, важно откидываясь въ своемъ креслѣ. — прочтите списокъ присутствующихъ членовъ.

Бонео взялъ въ руки первую изъ лежавшихъ на столѣ бумагъ и прочелъ зычнымъ голосомъ имена, еще прежде отмѣченныя имъ карандашомъ:

— Присутствующіе въ настоящемъ засѣданіи: сеньоры — президентъ, Кунишьо, Парра, Парра (сынъ), Маэстре, Аленъ, Альварадо, Морено, Гаэтано, Ларасабаль, Мерло, Морейра, Діасъ, Аморозо, Віера, Аморесъ, Масіель, Ромеро, Бонео.

— Всѣ?

— Да, это — присутствующіе, сеньоръ президентъ.

— Прочтите списокъ отсутствующихъ.

— Всего общества?

— Да, сеньоръ. Чтожь, развѣ мы хуже какихъ нибудь депутатовъ? Мы такіе же добрые федералы, какъ и они, и должны знать, кто явился и кто не явился, какъ это дѣлается въ засѣданіяхъ палаты депутатовъ. Читайте же, читайте этотъ списокъ.

— Отсутствующіе, ревнулъ Бонео, и затѣмъ прочелъ списокъ членовъ клуба, набранныхъ въ числѣ 175 человѣкъ изъ всѣхъ классовъ аргентинской общественной іерархіи.

— Браво! Теперь мы познакомились со всѣми, хотя въ этомъ спискѣ есть имена многихъ, завербованныхъ насильно, сказалъ самъ себѣ Даніэль, когда секретарь окончилъ чтеніе бумаги. Затѣмъ молодой человѣкъ тихонько дернулъ президента Соломона за его пространнѣйшіе штаны.

— «Сеньоры, заговорилъ президентъ народнаго общества, — доблестный Возстановитель законовъ представляетъ своею свѣтлѣйшею особою — федерацію; слѣдовательно, мы должны до послѣдняго издыханія вѣрно служить нашему свѣтлѣйшему Возстановителю, потому что мы защитники святого дѣла федераціи».

— Да здравствуетъ доблестный Возстановитель законовъ! гаркнулъ одинъ изъ федеральныхъ членовъ, котораго поддержалъ хоръ всѣхъ прочихъ.

— Да здравствуетъ его достойнѣйшая дщерь, сеньорита Maнуэлита де-Розасъ-и-Эскура!

— Да здравствуетъ герой нашихъ степей (heroe del desierto), Возстановитель законовъ, отецъ нашъ и отецъ федераціи!

— Смерть нечистымъ французамъ и ихъ королю!

— «Сеньоры, продолжалъ президентъ, — для того, чтобы нашъ доблестный Возстановитель могъ спасти федерацію отъ… гмъ, могъ спасти федерацію отъ… а-гмъ… гмъ-гмъ… чтобы нашъ доблестный Возстановитель законовъ могъ спасти федерацію отъ… гмъ…

— Отъ угрожающей ей опасности, шепотомъ подсказалъ Даніэль.

— Отъ угрожающей ей въ настоящее время опасности, мы должны на смерть преслѣдовать унитаріевъ, слѣдовательно каждый унитарій долженъ быть на смерть преслѣдуемъ нами».

— Смерть дикимъ, нечистымъ смраднымъ унитаріямъ, крикнулъ другой изъ членовъ народнаго общества — Ларасабаль, и при этомъ крикѣ всѣ прочіе члены заревѣли хоромъ, поднимая вверхъ обнаженные кинжалы.

— «Сеньоры, мы должны преслѣдовать всѣхъ безъ малѣйшаго состраданія».

— Мужчинъ и женщинъ, гаркнулъ тотъ же Хуанъ-Мануэль Ларасабаль, который казался самымъ ярымъ энтузіастомъ между всѣми своими собратами.

— "Нашъ доблестный Возстановитель не можетъ быть нами доволенъ, потому что мы не служимъ ему со всѣмъ должнымъ усердіемъ, " продолжалъ Соломонъ.

— Теперь о вчерашнемъ, шепнулъ Даніэль, показывая видъ, будто вытираетъ платкомъ лицо.

— «Теперь о вчерашнемъ», повторилъ Соломенъ, полагая, что и это упоминаніе должно войти въ составъ его рѣчи.

Даніэль довольно неделикатно дернулъ его за штаны.

— «Сеньоры, продолжалъ Соломонъ, — всѣмъ намъ уже извѣстно, что въ-прошлую ночь нѣкоторые дикіе унитаріи намѣревались бѣжать изъ столицы, но не имѣли успѣха, потому что сеньоръ капитанъ Куитиньо обнаружилъ мужество истиннаго федерала; однако, одинъ изъ дикихъ скрылся неизвѣстно куда, и это будетъ случаться каждый день, если мы не станемъ дѣйствовать со всеусердіемъ, какъ надлежитъ честнымъ защитникамъ святого дѣла федераціи. Я призвалъ васъ, сеньоры, для того, чтобы мы всѣ еще разъ поклялись неусыпно преслѣдовать унитаріевъ, которые намѣреваются бѣжать въ Монтевидео, чтобы присоединиться къ бунтовщику Риверѣ и продать себя французамъ за ихъ грязное золото. Этой клятвы требуетъ отъ насъ доблестный Возстановитель законовъ. И затѣмъ, сеньоры, — да здравствуетъ свѣтлѣйшій Возстановитель законовъ! Смерть всѣмъ врагамъ нашего святого дѣла федераціи!»

— Смерть подъ кинжаломъ дикимъ, нечистымъ унитаріямъ! заревѣлъ третій изъ фанатиковъ-федераловъ; за этимъ крикомъ послѣдовали всѣ обычные возгласы, — и адскій ревъ не унимался продолженіи добрыхъ десяти минутъ, какъ въ самой залѣ, такъ и на улицѣ, гдѣ у оконъ толпилась такая же фанатическая и честная публика, какъ и общество, торжественно засѣдавшее въ домѣ полковника Соломона.

— Прощу слова, сказалъ, поднимаясь съ мѣста, капитанъ Куитиньо.

— Слушаемъ, отозвался Соломонъ, высыпая табакъ изъ папироснаго окурка на ладонь своей чудовищной лапы.

— «Вчера я ужиналъ съ Возстановителемъ законовъ и съ его дочерью доньей Мануэлитой де-Розасъ-и-Эскурра. Я обожаю Возстановителя, потому что онъ — отецъ федераціи, и всѣмъ унитаріямъ, которые попадутся въ мои руки, будетъ тоже, что и вчерашнимъ дикимъ. Правда, одному удалось скрыться, но у него на тѣлѣ остались хорошія помѣтки, и еще сегодня утромъ я послалъ къ доньѣ Маріѣ-Хозефѣ молодца, который съумѣетъ указать ей очень замѣтные признаки; всѣ мы, федералы — мужчины и бабы — должны изъ всѣхъ силъ помогать нашему общему отцу — его высокопревосходительству. Чтобъ быть добрымъ федераломъ надо показать вотъ это». И Кинтиньо обнажилъ кинжалъ и указательнымъ пальцемъ лѣвой руки ткнулъ въ стальное лезвее, на которомъ еще замѣчались кровавыя пятна, оставшіеся на кинжалѣ послѣ вчерашней рѣзни.

При этомъ краснорѣчивомъ жестѣ всѣ масоркеры (члены общества Mashorca) выхватили кинжалы и разразились яростными пожеланіями смерти унитаріимъ, французамъ, Риверѣ, и особенно Луи-Филиппу, какъ они его называли по вдохновенію Розаса.

Впродолженіи всей этой сцены одинъ Даніэль сохранилъ невозмутимую, какъ бы окаменѣлую физіономію, на которой нельзя было прочесть ни энтузіазма, ни страха, ни подобострастія, ни негодованія. Холодно, спокойно, серьезно проникалъ онъ въ сокровеннѣйшую глубину мыслей и совѣсти каждаго изъ присутствовавшихъ, и при этомъ не переставалъ вычислить всѣхъ выгодъ, какія могъ извлечь изъ этого федеральнаго изувѣрства.

Когда смолкъ неистовый крикъ, Даніэль попросилъ у президента слова самымъ твердымъ голосомъ и затѣмъ сказалъ:

— «Сеньоры, я еще не имѣю чести принадлежать къ этому доблестному и патріотическому обществу, хотя и льщу себя надеждою вступить въ него въ непродолжительномъ времени, но убѣжденія мои и симпатіи извѣстны всѣмъ, и я надѣюсь что со временемъ буду имѣть возможность показать себя полезнымъ федераціи и доблестному Возстановителю законовъ не менѣе членовъ народнаго общества, которыхъ заслуги въ этомъ отношенія извѣстны, какъ въ предѣлахъ республики, такъ и во всей Америкѣ.

Новые возгласы и рукоплесканія послѣдовали за этимъ лестнымъ приступомъ.

— Но, почтеннѣйшіе сеньоры, продолжалъ Даніэль, — присутствующимъ здѣсь лицамъ я долженъ выразить особенное, глубокое уваженіе, какого онѣ вполнѣ заслужили отъ всякаго добраго федерала, потому что, не отказывая прочимъ членамъ въ преданности нашему свитому дѣлу, я вижу, однако, что только вы, доблестные сеньоры, готовы отстаивать грудью свѣтлѣйшаго Возстановителя законовъ, тогда какъ прочіе не участвуютъ въ федеральныхъ засѣданіяхъ. Федерація не признаетъ никакихъ исключительныхъ привилегій. Купцы ли, чиновники ли, адвокаты ли — всѣ мы здѣсь равны, и когда назначается засѣданіе или когда нужно что нибудь предпринять для службы его высокопревосходительства, — всѣ должны являться по призыву президента, а не взваливать на немногихъ всѣ труды и опасности. Охотно вѣрю, что всѣ члены общества — безукоризненно добрые федералы, но вѣдь собравшіеся теперь здѣсь, какъ я полагаю, не унитаріи какіе нибудь, чтобы стыдиться быть въ ихъ обществѣ. Я говорю это потому, что таково должно быть мнѣніе и его высокопревосходительства доблестнаго Возстановителя, а его мнѣніе — законъ, и къ этому мнѣнію слѣдовало бы впредь относиться съ большимъ уваженіемъ».

Даніэль разсчиталъ довольно вѣрно. Энтузіазмъ, возбужденный его рѣчью превзошелъ даже его ожиданія. Всѣ находившіеся на лицо члены общества разразились громомъ проклятій и ругани противъ неучавствовавшихъ въ засѣданіи, которыхъ имена были прочтены секретаремъ Бонсо. Появившихся стали называть уже не членами общества, а тайными унитаріями, и Даніель одобрялъ этотъ приговоръ, лукаво улыбаясь или кивая головою.

— Такъ, такъ, мои голубчики, впередъ я васъ буду еще лучше натравливать одного на другого, чтобы вы растерзали другъ друга, говорилъ самъ себѣ Даніэль.

Президентъ Соломонъ еще разъ подтвердилъ присутствовавшимъ членамъ, чтобы они зорко слѣдили за унитаріями и особенно внимательно караулили тѣ мѣста на берегу рѣки, которыя, какъ предполагалось, служили имъ условными пунктами для эмиграціи: послѣ новаго взрыва энтузіазма и новыхъ криковъ засѣданіе окончилось въ половинѣ шестого.

Даніэль, удостоенный федеральныхъ рукопожатій и прижиманій къ сердцу, простился, наконецъ, со всѣми и вышелъ, сопровождаемый до двери на улицу президентомъ Соломономъ, который положительно пришелъ въ телячій восторгъ послѣ его геніальной рѣчи и разсыпался мелкимъ бѣсомъ передъ сыномъ донъ-Антоніо Бельо.

Объ Эдуардо они ровно ничего не знали Даніэль вышелъ совершенно довольнымъ, миновалъ академическую улицу, и на углу улицы де-Куйо нашелъ Фермина, поджидавшаго его съ верховою лошадью. На улицѣ было много народа, и потому Даніэль, садясь на лошадь, сказалъ лаконически:

— Въ девять.

— Тамъ?

— Да.

И великолѣпный бѣлый конь понесъ Даніэля полной рысью но академической улицѣ, по направленію къ предмѣстью. Вскорѣ Даніэль доѣхалъ до улицы Добраго Порядка и былъ въ улицѣ Балькарсе въ то время, когда начиналъ потухать послѣдній сумеречный полусвѣтъ умиравшаго дня.

Уже Даніэль началъ спускаться внизъ по отлогости оврага, какъ вдругъ услышалъ, что кто-то громко звалъ его по имени. Повернувъ голову, Даніэль завидѣлъ шагахъ въ двадцати отъ себя своего почтеннаго учителя чистописанія, который, держа въ одной рукѣ свою камышевую трость, а въ другой шляпу, спѣшилъ за нимъ бѣгомъ и уже начиналъ терять силы.

Весь запыхавшись, добѣжалъ онъ, однако, до стремени и схватилъ своего ученика за ногу, будучи не въ состояніи произнести ни одного слова впродолженіи двухъ или трехъ минутъ.

— Что съ вами, сеньоръ донъ Кандидо, что случилось? спросилъ Даніэль, встревоженный блѣдностію его лица.

— Это ужасная, варварская, злодѣйская, неслыханная процедура, безпримѣрная въ лѣтописяхъ преступленія.

— Послушайте, сеньоръ, вѣдь мы на улицѣ, — объяснитесь толкомъ и, пожалуйста поскорѣе.

— Помнишь ли ты. что я разсказывалъ тебѣ о добромъ, благородномъ, честномъ сынѣ моей почтенной, старой, рачительной экономки?

— Ну-съ?

— Помнишь ли, какъ онъ пріѣхалъ ночью и…

— Да, да. Что же ему приключилось?

— Его разстрѣляли, мой достойнѣйшій и благороднѣйшій Даніэль, его разстрѣляли.

— Когда?

— Сегодня утромъ въ семь часовъ, какъ только онъ вышелъ изъ дома губернатора. Опасались вѣроятно…

— Чтобъ онъ не разгласилъ или что онъ уже разгласилъ то, что ему было извѣстно: я отгадываю вашу мысль.

— Но я-то, я погибъ, уничтоженъ. Что мнѣ дѣлать, о мой возлюбленнѣйшій Даніэль, что дѣлать, о мой…

— Приготовьте ваши перья, чтобы завтра же занять должность старшаго писца при министрѣ иностранныхъ дѣлъ.

— Я?! О, Даніэль!! И въ избыткѣ радости донъ Кандидо покрывалъ поцѣлулми руки своего ученика.

— Теперь идите, пожалуйста, по какой нибудь другой улицѣ и отправляйтесь къ себѣ домой.

— Да, да, я вышелъ на эту улицу, когда Ферминъ вывелъ твоего коня; я послѣдовалъ за Ферминомъ, потомъ побѣжалъ за тобою и…

— Хорошо, хорошо, но вотъ еще въ чемъ дѣло: нѣтъ ли у васъ какой нибудь довѣренной особы — будь она мужчина или женщина, все равно — у которой вы бы когда нибудь провели ночь?

— О, есть, есть и…

— Отправляйтесь же сейчасъ къ этой особѣ и на всякій случай условьтесь съ нею въ томъ, что вы у ней ночевали вчера. И затѣмъ прощайте, сеньоръ.

Даніэль погналъ лошадь, и рискуя сломать шею, пустился вскачь внизъ по отлогости: на большую улицу онъ выѣхалъ уже въ то время, когда она совершенно стемнѣла отъ ложившихся на нее тѣней зданіи или деревьевъ, между вершинами которыхъ погасало послѣднее блѣдное мерцаніе вечера.

По этой самой дорогѣ онъ проѣзжалъ восемнадцать часовъ тому назадъ съ истекавшимъ кровью тѣломъ своего друга: и теперь, какъ тогда, мужественный, благородный Даніэль направлялся къ дому своей прелестной кузины, гдѣ другъ его нашелъ гостепріимство….

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.[править]

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Амалія.
[править]

«Если судить по дивнымъ, грандіознымъ красотамъ природы, то Тукуманъ — настоящій земной Эдемъ», писалъ капитанъ Андрьюсъ, въ своемъ «путешествіи по южной Америкѣ», и путешественникъ не очень далекъ отъ истины, употребивъ это метафорическое сравненіе, такое смѣлое, какъ кажется съ перваго взгляда. Все, что можетъ представить тропическая природа роскошнаго, свѣтлаго, поэтическаго въ воздухѣ и на землѣ, — все это здѣсь поражаетъ чуднымъ сочетаніемъ, какъ будто провинція Тукуманъ была назначена избраннымъ жилищемъ духовъ этой пустынной и дикой страны, простирающейся отъ пролива (Магелланова) до предѣловъ Боливіи и отъ Андовъ до Урагвая.

Эта красавица — природа, вполнѣ гармонируетъ съ характеристическими особенностями внутренней человѣческой жизни.

Сердце человѣка преимущественно является результатомъ климата, который, послѣ воспитанія, имѣетъ самое могущественное вліяніе на развитіе первоначальнаго нравственнаго типа. Въ Тукуманѣ, какъ и во всѣхъ благодатныхъ странахъ, согрѣтыхъ лучезарнымъ солнцемъ тропиковъ, сердце вмѣстѣ съ воздухомъ, свѣтомъ, растительностью, является соучастникомъ въ избыткѣ теплоты и жизни, гармоніи и любви, въ томъ избыткѣ, какой всюду представляетъ неустанно-творящая природа.

И среди этого избытка свѣта, цвѣтовъ, птицъ и картинъ родилась Амалія, прелестная вдовушка Предмѣстья, съ которою читатель познакомился въ первыхъ главахъ нашего разсказа; она родилась, какъ родится лилія или роза, полная красоты, свѣжести и благоуханія.

Полковникъ Саэнцъ, отецъ Амаліи скончался, когда ей едва минуло шесть лѣтъ, и несчастіе это случилось въ то время, когда его жена — сестра матери Даніэля Бельо — предприняла одну изъ своихъ поѣздокъ въ Буэнось-Айресъ.

Амалія вдохнула въ себя полной грудью страстно-возбуждающій воздухъ ея родины, и когда, семнадцати лѣтъ отъ роду, повинуясь внушеніямъ своей матери, она отдала свою руку сеньору Олабарріэта — давнему другу семейства, сердце молоденькой дѣвушки еще не успѣло сознательно развиться, и чистый ароматъ этого цвѣтка былъ еще скрытъ между нераспустившимися лепестками.

Руку свою она отдала не мужу, а скорѣе другу, покровителю ея будущей судьбы.

Но суровая судьба Амаліи, повидимому, съ самыхъ раннихъ лѣтъ назначила нести ей тяжелый крестъ горя и испытаній, безжалостно, неотразимо губящихъ молодыя силы, юную жизнь, подобно тому, какъ утлая ладья гибнетъ, разбивается въ щенки попавъ въ черту грознаго водоворота.

Полковникъ Саэнцъ любилъ свою крошку-дочь тою неисчерпаемою любовью, которая близка къ благоговѣйному обожанію, — и полковникъ Саэнцъ сошелъ въ могилу, когда его дочь была еще ребенкомъ!

Сеньоръ Олабарріэта любилъ Амалію, какъ жену, какъ сестра, какъ дочь, — и сеньоръ Олабарріэта умеръ спустя годъ послѣ своей свадьбы!

Эта вторая утрата постигла Амалію за полтора года до того времени, когда начинается нашъ разсказъ, и теперь любящему чувству Амаліи оставалось только сосредоточиться на ея матери; но вотъ, спустя три мѣсяца послѣ смерти сеньора Олабарріэты, Амалія принимаетъ послѣдній вздохъ матери!

Нѣжныя и страстныя натуры, въ которыхъ сильно преобладаетъ чувствительность, хранятъ въ себѣ самихъ зародышъ грусти, и это ощущеніе впослѣдствіи развивается временемъ и обстоятельствами жизни до такой степени, что душа, сама того не сознавая даже, какъ-то тоскливо наслаждается отрадными мечтами или дѣйствительностью своего собственнаго несчастья.

Одинокая, предоставленная сама себѣ Амалія, подобно тѣмъ нѣжнымъ цвѣткамъ, которые свертываются отъ прикосновенія руки или отъ слишкомъ неумѣренныхъ лучей солнца, сосредоточилась въ себѣ самой, чтобы жить воспоминаніями дѣтства или созданіями своего собственнаго воображенія, причудливыми, золотыми иллюзіями, которыя, не имѣя ни формъ, ни цвѣта, ни другихъ качествъ, доступныхъ чувствамъ, тѣмъ не менѣе для души и воображенія кажутся живыми, движущимися фигурами.

Одинокая, оставленная въ свѣтѣ, Амалія захотѣла оставить также свою родину, гдѣ на каждомъ шагу встрѣчалась съ печальными воспоминаніями; она переселилась въ Буэносъ-Айресъ, гдѣ восемь мѣсяцевъ уже жила если не счастливо то, по крайней мѣрѣ, спокойно, когда происшествія 1-го мая дали намъ поводъ съ нею познакомиться.

И двадцать дней спустя послѣ этой роковой ночи мы опять входимъ въ уединенное убѣжище Амаліи, въ Предмѣстьѣ.

Было десять часовъ утра, и Амалія только-что вышла изъ ароматической ванны. Сквозь двойныя гардины изъ голубаго тюля и батиста привѣтливое утро заглядывало въ извѣстный уже читателю кабинетъ, разливая по всей комнатѣ тотъ нѣжный, кроткій колоритъ, какой распространяется на восточной окраинѣ неба въ минуту рожденія новаго дня. Каминъ былъ затопленъ и голубое пламя отъ зажженнаго полѣна, какъ въ зеркалѣ, отражалось на стальныхъ пластинкахъ камина, отчего образовался единственный яркій блескъ въ кабинетѣ.

Золотыя курильницы, разставленныя по угламъ, наполняли комнату тонкимъ ароматомъ горѣвшаго въ нихъ чилійскаго тѣста (pastilla de Chile[4]; щегленки, порхавшіе въ своихъ раззолоченныхъ клѣткахъ, усердно предавались своимъ вокальнымъ упражненіямъ и выдѣлывали причудливыя фіоритуры, которыми эти маленькіе пѣвцы великой оперы природы желали показать, что ихъ крошечныя легкія необыкновенно сильно развиты.

И посреди всей этой женственной нѣги и гармоніи, гдѣ всѣ предметы отражались въ зеркалахъ, на стали и золотѣ, Амалія, одѣтая въ батистовый пеньюаръ, сидѣла въ богатомъ креслѣ передъ однимъ изъ великолѣпныхъ зеркалъ, съ почти совершенно обнаженными руками и грудью, полузакрытыми глазами и откинутой къ спинкѣ кресла головою; десятилѣтняя дѣвочка, стоявшія позади кресла, прелестная и свѣжая какъ жасминъ, не чесала, а скорѣе съ наслажденіемъ разсыпала чудную волнистую косу госпожи своею обнаженною рукою.

Прекрасное и въ тоже время кроткое лицо Амаліи было покрыто легкимъ оттѣнкомъ грусти и задумчивости. Въ этихъ блестящихъ глазахъ, полуоткрывшихся подъ вліяніемъ внутренняго экстаза, было болѣе мечтательности, чѣмъ страстности. Это была какая-то чудная смѣсь земной прелести съ внутренней жизнью или съ тѣмъ сворхестественнымъ блескомъ, которымъ загараются глаза, когда внутренній человѣкъ далеко возвышается надъ землею и когда душа его поглощаетъ, такъ сказать, часть небеснаго свѣта. Однимъ словомъ, природа въ подобныхъ случаяхъ изощряетъ всю свою творческую силу и сообщаетъ всю художественную энергію своей кисти, которою изображаетъ прелестнаго ангела искушенія, называемаго женщиной.

Физическія прелести женщины сообщаютъ внѣшній блескъ и теплоту красотамъ и сокровищамъ ума, которыя въ свою очередь возвышаютъ и даютъ смыслъ матеріальнымъ совершенствамъ. Въ этомъ-то стройномъ сочетаніи сокровищъ внутренней и внѣшней красоты и заключается все обаяніе женщины, достойной этого имени. Слишкомъ необузданная земная страсть смиряется передъ нравственной высотой подобной женщины, тогда какъ съ другой стороны глубокая любовь лишается отвлеченно-духовнаго характера подъ вліяніемъ обаятельныхъ прелестей тѣла, которыя если не зарождаютъ самостоятельно это чувство, то во всякомъ случаѣ поддерживаютъ его силу и свѣжесть.

Амалія также принадлежала къ числу тѣхъ немногихъ избранницъ, которыя соединяютъ въ себѣ двойное наслѣдство неба и земли — дивную красоту тѣла и богато одаренную душу.

Головка Амаліи словно тропическая лилія, тихо качаемая вечернимъ вѣтромъ, изнеможенно, лѣниво склонилась на бокъ, къ спинкѣ кресла, и она, устремивъ свои кроткія глаза на Луизу, съ очаровательной улыбкой спросила ее:

— Я, кажется, спала, Луиза?

— Да, сеньора, отвѣчала дѣвочка, также улыбаясь.

— Долго?

— Нѣтъ, не очень долго, но все-таки долѣе, чѣмъ обыкновенно.

— Говорила ли я что нибудь во снѣ?

— Нѣтъ, ничего не говорили, а только раза два улыбнулись.

— Ахъ, да это правда, я знаю, что я ничего по говорила, а только улыбалась.

— Неужели же вы, когда проснетесь, все помните, что съ вами дѣлалось во снѣ?

— Душка Луиза, тебѣ только кажется, что я сплю, тогда какъ я не сплю вовсе и все помню, отвѣчала Амалія, взглянувъ на свою невинную подругу съ необыкновенно теплымъ выраженіемъ въ глазахъ.

— О, да вы спали! сказала дѣвочка, опять улыбаясь.

— Нѣтъ, Луиза, нѣтъ. Я иногда вовсе не сплю, хотя ты и видишь меня съ закрытыми глазами Какая-то сила, превышающая мою волю, смыкаетъ мои рѣсницы, господствуетъ надо мною, повергаетъ меня въ изнеможеніе. Тогда я не знаю, что происходитъ вокругъ меня, однако и но думаю спать. Я вижу передъ собой предметы, которыхъ нѣтъ въ дѣйствительности, бесѣдую съ окружающими меня существами, чувствую, радуюсь или страдаю, смотря потому, какъ настроена моя душа, и какія картины мнѣ создаетъ мое воображеніе, и однакоже, увѣряю тебя, что я не сплю. Очнувшись отъ этого страннаго состоянія, я хорошо припоминаю себѣ, что происходило внутри меня, даже болѣе — на долго сохраняю впечатлѣнія, управлявшія моей душою; мнѣ все еще мерещатся предметы, представлявшіеся моему воображенію, напримѣръ, даже теперь, мнѣ кажется, что я все еще его вижу въ томъ положеніи, въ какомъ видѣла съ минуту тому назадъ, здѣсь возлѣ меня…

— Видѣли?! Кого же вы видѣли, сеньора? спросила дѣвочка, не зная, какъ объяснить себѣ то, что слышала.

— Кого?

— Да, сеньора, кого вы могли видѣть? Здѣсь кромѣ насъ никого но было, а вы говорите, что видѣли его.

— Мое зеркало… сказала Амалія, улыбаясь и въ первый разъ заглядывай въ зеркало, стоявшее передъ нею.

— А, такъ вы видѣли только зеркало!…

— Да, Луиза, только… однако, одѣнь меня поскорѣе и между прочимъ скажи мнѣ, что ты мнѣ такое толковала, когда я проснулась?

— Ахъ, это о сеньорѣ Бельграно?

— Да, да, кажется ты говорила что-то о немъ… о сеньорѣ Бельграно.

— Ахъ, сеньора, какъ же это вы все такъ скоро забываете!.. Вотъ ужь четвертый разъ вы заставляете меня разсказывать одно и тоже.

— Неужели четвертый разъ? Ну, не сердись, душка Луиза, послѣ пятаго раза я больше не буду тебя объ этомъ спрашивать сказала Амалія, оправляя на себѣ шерстяное платье фіолетоваго цвѣта.

— Извольте, чтожь мнѣ не трудно! замѣтила Луиза, — какъ только я вышла сегодня на дворъ, то сейчасъ же отправилась спросить слугу сеньора Бельграно, какъ здоровье его господина, вѣдь вы приказывали мнѣ спрашивать о здоровьи его каждое утро… Но ни господина, ни слуги я не застала дома и, уже возвращаясь сюда, увидѣла ихъ чрезъ рѣшетку въ саду. Когда я подошла къ сеньору донъ Эдуардо, онъ собиралъ цвѣты для букета. Мы поздоровались и долго говорили о…

— О комъ?

— О васъ, сеньора, все время почти только о васъ однихъ, потому что этотъ сеньоръ ужасно любопытный человѣкъ. Все ему нужно знать — читаете ли вы по вечерамъ, и какія книги читаете, и пишете ли что нибудь, и что вамъ больше правится: Фіялка или жасмины, и сами ли вы кормите вашихъ птичекъ, и… ну, однимъ словомъ, не приведи Богъ, какой любопытный!…

— И вы разговаривали сегодня обо всемъ этомъ?

— Да, сеньора, объ этомъ обо всемъ.

— А о здоровьи и позабыла спросить? Какая же ты право…

— Да зачѣмъ мнѣ было спрашивать о томъ, что я сама видѣла?

— Что же ты видѣла?

— Только слѣпой не замѣтилъ бы, что сегодня сеньоръ Бельграно хромаетъ еще больше, чѣмъ вчера, когда онъ въ первый разъ вышелъ изъ комнаты; а когда онъ садится, то по лицу видно, что у него страшно болитъ лѣвая нога.

— Да, онъ рано началъ ходить…. Какой же онъ, право, упрямый! Вѣдь говорили же ему… сказала Амалія, какъ бы разсуждая сама съ собою и ударяя хорошенькой ручкой о спинку кресла, — и онъ еще собирается куда-то въ городъ! Этотъ Даніэль рѣшительно хочетъ его погубить, а меня свести съ ума! Душка Луиза, поскорѣе, пожалуйста, давай одѣваться, а потомъ…

— А потомъ вы выпьете чашку молока съ сахаромъ, а то вы сегодня страхъ какъ блѣдны, Конечно, ничего еще не кушали, а теперь ужь не рано…

— Будто бы я такъ блѣдна?.. Стало быть не особенно я хороша собой сегодня, Луиза, какъ ты думаешь? спросила Амалія, осматриваясь въ зеркало съ головы до ногъ и повязывая голубую ленточку вокругъ кружевнаго воротничка.

— Нехороши собой сеньора?! О, напротивъ, вы также сегодня прекрасны, какъ всегда. Только лицо немного блѣдноватое, а больше ничего.

— Въ самомъ дѣлѣ?

— Да, сеньора, я правду вамъ говорю, а сегодня вечеромъ…

— О, пожалуйста, не говори мнѣ ничего о сегодняшнемъ вечерѣ!

— Развѣ вамъ не хочется быть здоровою сегодня вечеромъ?

— Да ужь право я согласилась бы лучше заболѣть.

— Что вы это, заболѣть!..

— Ну, да, мой другъ.

— А если бы я, сеньора, была постарше, да меня пригласили бы на балъ, то я желала бы быть совсѣмъ здоровою и очень хорошенькою.

— Ну, вотъ видишь ли, душка Луиза, сказала Амалія, которую эта дѣтская наивность заставила улыбнуться, — ты хотѣла бы быть здоровою, а я желала бы заболѣть.

— А, знаю, знаю, отчего!..

— Ты знаешь, почему я хотѣла бы заболѣть?

— Право, знаю, чтожь вы думаете, что я ужь такая дурочка, — хотите отгадаю?

— Ну, говори.

— Чтобъ не надѣвать девиза, что, развѣ не такъ?

— На половину отгадала, замѣтила Амалія со смѣхомъ.

— А что дадите, если отгадаю другую половину?

— Ну, ну?

— Потому что вамъ нельзя будетъ играть на фортепьяно, какъ это вы дѣлаете каждый вечеръ передъ тѣмъ, какъ ложитесь спать, правда?

— Нѣтъ.

— Вотъ тебѣ разъ, что же такое?

— Нѣтъ, теперь ты не отгадала.

— Ну, да не велика бѣда.

— А знаетъ ли Луиза, я на тебя серьезно сердита!

— Ну, это случается еще въ первый разъ, отозвалась Луиза, вѣря и не вѣря словамъ своей госпожи, которая никогда еще не дѣлала ей ни малѣйшаго выговора.

— Правда, что въ первый разъ, но это потому, что сегодня въ первый разъ птички мои оставлены безъ воды.

— Ахъ, да, да, да! сказала Луиза, ударивъ себя рукой по лбу.

— Ну, что, не права ли я?

— Нѣтъ, сеньора.

— Да развѣ ты сама не видишь?

— Нѣтъ, сеньора, вы не правы.

— Стоянка съ водой въ клѣткѣ или нѣтъ?

— Нѣтъ.

— Ну?

— Что же, сеньора?

— Значитъ ты виновата.

— Нѣтъ, не я сеньора, а виноватъ сеньоръ донъ-Эдуардо.

— Бельграно? Что ты въ своемъ ли умѣ, Луиза?!

— Слава Богу, сеньора.

— Разскажи-ка пожалуйста, что это значитъ.

— А видите ли, сегодня утромъ, когда я пошла спросить о здоровьи нашего больного, то взяла съ собою и сткляночки, чтобы ихъ вытереть. Но этотъ сеньоръ, какъ я уже вамъ говорила, ужасъ какой любопытный, онъ и давай меня разспрашивать, чьи это стклянки и для чего я ихъ ношу съ собою, а когда я ему это сказала, онъ принялся самъ ихъ вытирать и потомъ, пока его слуга ходилъ за водою, сеньоръ Эдуардо, поставилъ ихъ возлѣ своихъ гіацинтовъ. Тутъ я услышала звонокъ, побѣжала и въ торопяхъ позабыла стклянки…

— Ну, вотъ видишь ли, сказала Амалія, лаская розовыми пальцами крылышки своихъ любимцевъ, тогда какъ въ воображеніи еявозникали тысячи разнообразнѣйшихъ мыслей при этомъ наивномъ разсказѣ Луизы.

— Что же мнѣ видѣть, сеньора? упрямо оправдывалась Луиза, — если бы сеньоръ Эдуардо не былъ такой любопытный, то и не позабыла бы стклянокъ…

— Послушай, Луиза.

— Что прикажете сеньора?

— Я еще хотѣла тебѣ сказать…

— Опять будете распекать за что нибудь?..

— Нѣтъ, но буду… А вотъ не знаешь ли ты, который часъ?

— Одинадцать.

— Такъ отправляйся ты къ сеньору Бельграно и скажи ему, что мнѣ было бы пріятно видѣть его у себя чрезъ полчаса, если только онъ можетъ безъ большого труда дойти до моей залы.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Три ключа отъ одной двери.
[править]

Пробило пять часовъ вечера на колокольнѣ церкви св. Франциска, и солнце, уже близкое къ горизонту, не обѣщало кроткаго сумеречнаго отблеска послѣ своего захожденія, такъ какъ стояла туманная погода и воздухъ былъ напоенъ густыми, влажными парами, обыкновенными въ Буэносъ-Айресѣ въ зимнее время, которое въ 1840 году довольно рано пожаловало съ своими морозами, т. е. въ послѣднихъ числахъ апрѣля мѣсяца.

Торговая улица, въ которой, однако, напрасно сталъ бы кто нибудь искать торговли или торговцевъ, была уже почти совершенно безлюдна, и между немногими лицами, проходившими по ней, можно было видѣть также двухъ спутниковъ, поспѣшно шагавшихъ по направленію къ рѣкѣ. Одинъ изъ нихъ былъ завернутъ въ короткій, синій плащъ, безъ воротника, въ родѣ того, который носили средневѣковые испанскіе гидальго и венеціанскіе нобили, другой изъ спутниковъ имѣлъ на себѣ какой-то бѣлый балахонъ, спускавшійся чуть не до самыхъ пятокъ.

— Поспѣшимте, мой любезнѣйшій наставникъ, сказалъ господинъ въ синемъ плащѣ своему товарищу, костюмированному въ бѣлый балахонъ, — прибавьте шагу, сдѣлайте милость.

— Если бы мы вышли немножко пораньше, то не имѣли бы никакой надобности идти этимъ утомительнымъ, тревожнымъ, бѣшенымъ маршемъ, отвѣчалъ бѣлый балахонъ, догоняя своего быстроногаго товарища и подбирая подъ мышку свою толстую камышовую трость.

— Что прикажете дѣлать, не я въ томъ виноватъ. Здѣшняя природа, такая же непостоянная, какъ и люди, живущіе на берегахъ Ла-Платы, коварно меня обманула: часа два тому назадъ небо было необыкновенно чисто и прозрачно; я разсчитывалъ на пол-часа вечернихъ сумерекъ, но вдругъ небо ни съ того ни, съ сего стемнѣло, солнце заволоклось туманомъ, и я ошибся въ моемъ разсчетѣ. Впрочемъ, это нк бѣда, мы скоро дойдемъ, а вы ужь пожалуйста, поторопитесь съ работою.

— Поторопиться съ работою!..

— Да, прошу васъ.

— Съ какою же, скажи, сдѣлай одолженіе?

— Впередъ, мой почтеннѣйшій каллиграфъ, Бога ради впередъ.

— А знаешь ли, мнѣ хочется тебѣ что-то сказать, мой дорогой и возлюбленный Даніэль!..

— Только не останавливаясь.

— Не останавливаясь.

— Безъ всякихъ излишнихъ обиняковъ.

— Безъ обиняковъ.

— Ну-съ, въ чемъ же дѣло?

— Что я ощущаю страхъ, — извинительный, естественный, справедливый, глубокій.

— О, сеньоръ, вы всегда ходите въ сопровожденіи двухъ вещей, которыя никогда насъ не оставляютъ.

— Какихъ же это, мой достойнѣйшій и возлюбленный Даніэль?

— Съ неистощимымъ запасомъ прилагательныхъ и съ значительной порціей страха, отъ котораго никакъ не можете отдѣлаться въ продолженіе всей вашей жизни.

— Ладно, ладно, дружокъ. Первое дѣлаетъ мнѣ честь, потому что обнаруживаетъ мое всестороннее знаніе нашего богатаго, прекраснаго, цвѣтущаго языка. Что до второго, то скажу тебѣ, что я познакомился съ этимъ непріятнымъ ощущеніемъ только въ то время, когда мы всѣ въ Буэносъ-Айресѣ заразились тою же болѣзнію и…

— Молчите и идите ровнымъ шагомъ, сказалъ синій плащъ, въ которомъ читатели вѣроятно узнали нашего друга — Даніэля, также какъ въ его собесѣдникѣ — бывшаго учителя чистописанія и еще прежде служившаго топографомъ, о чемъ свидѣтельствовалъ его служебный атестатъ.

— Молчите и идите тише, повторилъ Даніэль, когда они находились на перекресткѣ улицы Балькарсе, гдѣ сходятся три конечные угла улицъ — Санъ-Лоренцо, Независимости о Лухана, какъ улицы эти назывались въ описываемое время.

Спутники слѣдовали спокойной походкой далѣе по направленію къ Предмѣстью, дошли до улицы Кочабамбы, послѣ чего Даніель повернулъ къ рѣкѣ и, вмѣстѣ съ своимъ бывшимъ наставникомъ, остановился возлѣ дома, находившагося съ правой стороны при началѣ этой же улицы Кочабамбы.

— Обернитесь какъ можно осторожнѣе назадъ и посмотрите, не идетъ ли кто по улицѣ, сказалъ Даніэль, когда они дошли уже до воротъ дома. Упрямая камышовая трость опять выпала изъ рукъ своего владѣльца, когда онъ прищуренными глазами озиралъ пройденное разстояніе.

— Никого не видно, мой дорогой Даніэль.

Молодой человѣкъ, съ невозмутимымъ спокойствіемъ и хладнокровіемъ, отперъ дверь ключомъ, который онъ вынулъ изъ кармана, провелъ въ домъ своего товарища и затѣмъ опять заперъ дверь, спрятавъ ключъ въ свой карманъ.

Между тѣмъ донъ-Кандидо сталъ бѣлѣе своего накрахмаленнаго жабо, составлявшаго, какъ и камышовая трость, необходимую принадлежность его персоны.

— Однако, что же все это значитъ? Зачѣмъ ты ведешь меня въ этотъ таинственный, мрачный домъ, мой возлюбленный Даніэль?

— Это такой же домъ, какъ и всякій другой, мой уважаемый наставникъ, сказалъ Даніэль, отворяя дверь галереи и затѣмъ входя въ комнату, служившую залой, тогда какъ донъ-Кандидо трусливо шелъ за нимъ и чуть не лѣзъ на плечи своего прежняго питомца.

— Подождите здѣсь, сказалъ Даніэль, проходя въ смежную съ залой комнату, гдѣ находилась одна изъ тѣхъ брачныхъ постелей, на которыя почти нельзя взобраться безъ помощи лѣстницы; Даніэль приподнялъ стеганое одѣяло и убѣдился, что подъ этимъ увѣсистымъ слоемъ ваты никого не было, затѣмъ перешелъ въ другія комнаты, гдѣ повторилъ туже операцію, что и съ увѣсистымъ одѣяломъ, еще съ четырьмя постелями, покрытыми бѣдно, но очень опрятно, съ щеголеватыми наволочками, обшитыми кружевами — послѣдними остатками минувшей роскоши, окружавшей когда-то эту царицу новаго Рима. Произведя самую тщательную рекогносцировку въ домѣ и войдя въ маленькій дворикъ, Даніэль приставилъ къ стѣнѣ лѣстницу и взошелъ на верхнюю платформу; до наступленія вечерней темноты оставалось еще около четверти часа или двадцати минутъ. Орлинымъ взглядомъ Даніэль окинулъ нее пространство, открывавшееся съ этого мѣста. Вблизи не было никакой другой возвышенности, которая бы господствовала надъ платформою. Насупротивъ дома была видна красивая дача, внизу тянулись хижины, отъ которыхъ начинается улица Санъ-Хуанъ; вправо находились развалившіяся постройки, влѣво стоялъ ветхій сгнившій домъ, къ которому было обращено маленькое окошко кухни того дома, на платформѣ котораго стоялъ Даніэль. Молодой человѣкъ осмотрѣлъ все это въ теченіе одной минуты и затѣмъ сошелъ во дворикъ.

— Мой возлюбленный, уважаемый и достойнѣйшій донъ Кандидо! крикнулъ онъ, находясь но дворѣ.

— Даніэль! откликнулся изъ залы каллиграфъ дрожащимъ голосомъ.

— Пора приниматься за работу, сказалъ бывшій егь ученикъ, — и въ особенности надо какъ нибудь подавить въ себѣ страхъ, продолжалъ онъ, видя, что донъ Кандидо былъ блѣденъ, какъ покойникъ.

— Но… но… Даніэль, что это за домъ! Какая ужасная пустыня! Какая таинственность! И при тѣхъ обстоятельствахъ, которыя насъ окружаютъ!.. Мое положеніе въ качествѣ секретаря при особѣ его превосходительства господина министра и…

— Сеньоръ донъ Кандидо, вы разгласили извѣстіе о поступкѣ генерала Ла-Мадрида.

— О, Даніэль, о, Даніэль!

— То есть вы сообщили объ этомъ мнѣ, но разсказать одному или сотнѣ людей — все равно?

— Но ты… ты меня вѣдь не погубишь, неправда ли, Даніэль? простоналъ бѣдный донъ Кандидо, готовый повергнуться на колѣни передъ молодымъ человѣкомъ.

— Напротивъ, собственно для того, чтобъ спасти васъ, я доставилъ вамъ должность, за которую многіе другіе съ восторгомъ заплатили бы нѣсколько сотенъ тысячъ піастровъ.

— И за это благодѣяніе я готовъ отдать тебѣ мое бѣдное, осиротѣвшее, трепетное существованіе, съ жаромъ сказалъ донъ Кандидо, крѣпко сжимая Даніэля въ своихъ объятіяхъ.

— Вотъ это мнѣ было бы пріятно чаще отъ васъ слышать; ну, теперь за работу, которая будетъ продолжаться не болѣе пяти минутъ,

— Хоть годъ, хоть два, я готовъ служить тебѣ.

— Взойдите, сказалъ Даніэль, указывая донъ Кандидо на лѣстницу.

— Взойти?!.

— Да, на платформу.

— Что же я буду тамъ дѣлать?

— Взойдите же.

— О, Боже, да вѣдь насъ могутъ увидѣть…

— Взойдите же, тысячу дьяв…

— Уже, уже взошелъ.

— И я также, сказалъ молодой человѣкъ, нагоняя тремя прыжками своего товарища, — теперь сядемте вотъ здѣсь.

— Но послушай…

— Сеньоръ донъ Кандидо!..

— Сижу, сижу, Даніэль.

Молодой человѣкъ вынулъ изъ боковаго кармана своего сюртука сложенный листъ чистой бумаги, циркуль и карандашъ, развернулъ бумагу, положилъ ее на платформѣ и сказалъ тономъ, не допускавшимъ возраженія.

— Сеньоръ донъ Кандидо, снимите-ка общій планъ окрестностей этого дома, только управьтесь въ десять минутъ, потому что черезъ пятнадцать будетъ уже совершенно темно.

— Но…

— Въ главныхъ чертахъ; разныхъ побочныхъ деталей мнѣ не нужно, обозначьте только разстоянія и границы. Чрезъ десять минутъ зайдите въ залу, гдѣ я буду ждать васъ.

Холодный потъ выступилъ на лбу донъ Кандидо. По мѣрѣ того, какъ сцена принимала болѣе и болѣе таинственный характеръ, бѣдному каллиграфу чудилось, что его головѣ все ближе угрожалъ ножъ агентовъ Розаса. Съ другой стороны Даніэль дѣйствовалъ на него своимъ магическимъ взглядомъ, подчинялъ его тѣло и душу своему моральному вліянію, — Даніэль, которому донъ Кандидо имѣлъ неосторожность повѣрить тайну роковаго извѣстія.

Донъ Кандидо былъ довольно дюжинный чертежникъ, но порученная ему теперь работа была такъ нетрудна, что еще до истеченіи десяти минутъ все было совершенно окончено. Разстоянія были очень незначительны, и потому глаза топографа могли обойтись безъ всякаго пособія инструментовъ.

Набросавъ очеркъ, донъ-Кандидо сошелъ внизъ, когда вечерніе сумерки окончательно потухали на небѣ и когда все внутреннее пространство дома начинало поэтому застилаться темнотою. Съ камышовой тростью, планомъ, карандашомъ и циркулемъ въ рукахъ, трусливый старичекъ спустился по лѣстницѣ и не отважился войти въ мрачныя комнаты, не окликнувъ предварительно Даніэля.

— Готово? спросилъ молодой человѣкъ, выходя въ дверь къ нему на встрѣчу.

— Кончилъ, только нужно перечертить это на бѣло, исправить и…

— Словомъ, сдѣлать все, что будетъ нужно, сегодня же ночью, чтобы завтра къ десяти часамъ планъ былъ въ моихъ рукахъ.

— Хорошо, хорошо, любезнѣйшій Даніэль. Ну, теперь мы уйдемъ изъ этого дома, а?

— Больше намъ здѣсь нечего дѣлать, сказалъ Даніэль, направляясь къ совершенно мрачнымъ сѣнямъ

Но въ то самое мгновеніе, когда онъ готовился вложить ключъ въ замочное отверстіе, другой ключъ просунулся въ него съ наружной стороны двери, которую отперъ такъ быстро, что донъ Кандидо едва успѣлъ притиснуться къ стѣнѣ галереи, тогда какъ Даніэль отступилъ нѣсколько шаговъ назадъ и поднесъ руку къ одному карману своего сюртука. Это движеніе было сдѣлано, однако, совершенно инстинктивно, потому что Даніэль уже нѣсколько минутъ ожидалъ, что отворится дверь, но предполагалъ встрѣтиться съ женщиной, можетъ быть, даже съ нѣсколькими дамами, но никакъ не съ мужчиной. Но вотъ въ дверь входитъ именно какой-то незнакомецъ, и Даніэль поспѣшно вынувъ изъ кармана то самое оружіе, которымъ спасъ жизнь Эдуардо въ ночь 4-го мая, и котораго мы еще не имѣли случая видѣть днемъ, чтобы дать названіе этой смертоносной игрушкѣ и объяснить ея дѣйствіе.

Вошедшій незнакомецъ поступилъ теперь также, какъ прежде Даніэль — заперъ извнутри дверь, а ключъ спряталъ въ карманъ. Донъ Кандидо трясся, какъ осиновый листъ, и употреблялъ неимовѣрныя усилія чтобы пропихнуть свое тѣло сквозь стѣну. Однако все это были пока одни цвѣточки.

Въ галереѣ было совершенно темно.

Сдѣлавъ первый шагъ впередъ внутрь дома, дошедшій незнакомецъ задѣлъ рукою за грудь донъ Кандидо и внезапно отскочилъ въ уголъ двери.

— Кто здѣсь? закричалъ вошедшій громовымъ голосомъ, выхватывая въ то же время длинный кинжалъ, котораго отточенное остріе коснулась плеча донъ Кандидо, когда протянулась впередъ рука, вооруженная этимъ кинжаломъ. Кругомъ царилъ могильный мракъ и глубокая тишнна послѣдовала за окликомъ незнакомца.

— Кто здѣсь? повторилъ онъ, — отвѣчайте, или я убью васъ, какъ измѣнника — унитарія, потому что только одни друзья республики устраиваютъ засады защитникамъ Розаса…

Никто не отвѣчалъ.

— Кто же здѣсь? отвѣчайте или я убью, повторилъ любезный собесѣдникъ, который, однако, но только не дѣлалъ ни одного шага впередъ, но еще тѣснѣе прижимался къ двери, выставляя впередъ только руку, державшую кинжалъ.

— Вашъ всепокорнѣйшій слуга, мой достоуважаемый добрѣйшій сеньоръ, котораго я хотя не имѣю чести знать, но уважаю всѣми моими помыслами, отозвался донъ Кандидо такимъ медоточивымъ дрожащимъ голоскомъ, что къ незнакомцу опять возвратилось все его мужество, которое его оставило и которымъ онъ при входѣ хотѣлъ смутить неизвѣстнаго противника.

— Да кто вы такой?

— Смиреннѣйшій изъ слугъ вашихъ.

— Какъ васъ зовутъ?

— Сдѣлайте одолженіе, отворите дверь и пропустите меня, мой достойнѣйшій и великодушнѣйшій сеньоръ.

— А, такъ вы не хотите сказать, какъ ваше имя, потому что вы — какой нибудь унитарій или шпіонъ, а?

— Многоуважаемый сеньоръ, я готовъ попасть на висѣлицу для службы свѣтлѣйшаго Возстановителя законовъ, губернатора и генералъ-капитана провинціи Буэносъ-Айреса.

— Да кончите ли вы, тысячу чертой?!… Какъ насъ зовутъ, слышите ли?

— И безъ страха готовъ также претерпѣть висѣлицу для службы вашей и вашего почтеннаго семейства… Вѣдь Господь даровалъ вамъ родную семью, не правда ли?

— А вотъ я вамъ задамъ семью: послушайте…

— Приказывайте, сеньоръ, сказалъ внѣ себя отъ ужаса донъ Кандидо, едва держась на ногахъ.

— Хлопните въ ладоши.

— Хлопать въ ладоши, достоуважаемый сеньоръ?

— Да, сію же минуту, не то убью.

Нашъ донъ Кандидо не дожидался повторенія этой угрозы и принялся усердно бить въ ладоши, рѣшительно недоумѣвая, что означали эти аплодисменты. Убѣдившись, что донъ Кандидо не имѣлъ въ рукахъ оружія, незнакомецъ внезапно бросился на него съ яростью тигра и, приставляя остріе кинжала къ его груди, заревѣлъ:

— Признайтесь, къ которой изъ нихъ вы ходите, а не то я насъ пришпилю къ стѣнѣ.

— Я?

— Да, что вы оглохли, что ли?

— Къ которой изъ нихъ?…

— Ну, да, ужь не къ Андреѣ ли?

— Къ сеньоритѣ Андреетѣ? Сеньоръ!…

— Ну, ну, договаривайте… къ Гертрудѣ, можетъ быть, а?

— Но… но… увѣряю васъ, сеньоръ, что я не имѣю чести знать ни сеньориты Андреи, ни сеньориты Гертруды, никого изъ ихъ достопочтеннаго семейства, ни…

— Признайтесь же, чортъ васъ побери, а не то сію же минуту убью.

— А признайтесь ка вы, къ которой изъ нихъ вы-то сами ходите, или я разможжу вамъ черепъ! раздался возлѣ незнакомца голосъ человѣка, который, схвативъ его за правую руку, осторожно постукивалъ но головѣ какимъ-то тяжелымъ и очень твердымъ предметомъ. Этотъ человѣкъ, какъ, вѣроятно, догадался читатель, былъ Даніэль, стоявшій сначала нѣмымъ и спокойнымъ свидѣтелемъ комической сцены между незнакомцемъ и донъ Кандидо, до тѣхъ поръ, пока не счелъ нужнымъ вмѣшаться въ нее и положить ей конецъ.

— Караулъ!

— Молчите или я отправлю васъ гораздо дальше, чѣмъ вы думаете, — къ сатанѣ, сказалъ Даніэль, нѣсколько сильнѣе надавливая свой инструментъ, что на одну минуту ошеломило противника донъ-Кандидо.

— Пощадите! пощадите! Я священнослужитель, вѣрный федералъ, аббатъ Гаэте! Рѣшитесь ли пролить кровь служителя Божія?…

— Пустите ножъ, падре.

— Отдайте его мнѣ, сказалъ донъ Кандидо, отыскивая ощупью руку, нагнавшую на него такой сильный лихорадочный трепетъ, и схватывая страшный кинжалъ.

— Пустите.

— Я уже отдалъ, уже отдалъ! прохрипѣлъ аббатъ Гаэте, — этимъ именемъ назвалъ себя незнакомецъ. — Теперь освободите меня! продолжалъ онъ, дѣлая усилія, чтобы вырваться изъ желѣзной руки Даніэля. — Пустите меня! Вѣдь вы слышали уже, что я священникъ.

— А къ которой изъ нихъ вы изволили пожаловать въ этотъ домъ, батюшка? сказалъ Даніэль, пародируя вопросъ, предложенный достойнымъ аббатомъ донъ Кандидо.

— Я?!

— Да, вы, лживый попъ, и грязная душонка: вы, котораю я долженъ былъ бы раздавить, какъ ядовитую гадину и освободить общество отъ такого негодяя. Но мнѣ противно проливать вашу скверную кровь, ея испаренія могутъ заразить меня… А, вы дрожите, подлый трусъ, а завтра поднимете вашу демонскую голову, чтобы между другими головами искать ту, которую вы теперь не видите, но которая сама достаточно сильна, потому что заставляетъ васъ дрожать: будьте вы прокляты, кощунствующій извергъ, всходящій на церковную каѳедру съ кинжаломъ въ рукѣ, который показываете народу, возбуждая его къ истребленію честныхъ гражданъ и забывая, что прахъ ихъ ногъ чище и благороднѣе вашей совѣсти…

— Пощадите! пощадите! Пустите меня!.. простоналъ монахъ, болѣе устрашенный громовымъ голосомъ и словами Даніэля, который каплями расплавленнаго свинца падали на его загрязненную совѣсть, чѣмъ матеріальной опасностью своего положенія въ рукахъ этого незнакомаго ему человѣка, котораго слова, какъ приговоръ грознаго судьи, звучали неумолимымъ правосудіемъ.

— На колѣни, мерзавецъ! закричалъ Даніилъ, схвативъ аббата Гаэте за воротъ, наклоняя къ землѣ и безъ особеннаго труда ставя на колѣни.

— Вотъ такъ, сказалъ онъ послѣ непродолжительнаго молчанія, — голову къ землѣ, подлый Іуда, ревнитель этого кроваваго культа, которымъ нынѣ профанируютъ общественную свободу и правду въ моемъ отечествѣ. Вѣдь ты продажное орудіе тиранніи; еслибъ ты не былъ слабъ, какъ насѣкомое, ты былъ бы вреденъ, какъ величайшій злодѣй. Твои убѣжденія, твоя совѣсть, твоя жизнь — все оцѣнено на деньги, и кто больше дастъ, тому ты и принадлежишь… Да, на колѣни, изображай собою въ эту минуту проклятую орду, къ которой ты принадлежишь, когда она колѣнопреклоненною будетъ стоять на эшафотѣ, испрашивая помилованія у Бога, у людей, у палача, и пусть божественный взоръ отвернется, пусть люди закроютъ глаза, пусть человѣческое правосудіе обрушитъ роковой ударъ на шею бандитовъ, торжественно воспѣваемыхъ въ этомъ болотѣ крови и преступленій, которое вы называете царствомъ Розаса. На колѣни, негодяй! — И говоря это, Даніэль съ силою потрясалъ за воротъ аббата Гаэте, который машинально придерживался за молодаго человѣка, потому что отъ сильнаго страха уже готовъ былъ лишиться чувствъ.

— Теперь поговоримъ о другомъ, сказалъ Даніэль, поднимая его вверхъ за шиворотъ, какъ мѣшокъ.

— О, нѣтъ, нѣтъ… Пощадите! простоналъ тотъ изнеможеннымъ голосомъ.

— Ага, пощадите!!.. А щадили ли кого нибудь вы, изувѣры-попы, окровавленные той ужасной политической ересью, которую вы называете федераціей? Къ кому вы имѣли состраданіе? Кого не подвергли оскорбленіямъ, не запачкали кровью? Какой камень не просилъ у васъ пощады въ ту ужасную ночь преступленій, которою вы омрачили небо вашего отечества?..

— Помилуйте! Пощадите!

— Вставай, мерзавецъ, вставай! сказалъ Даніэль, тряся Гаэте рукою и прижимая его къ стѣнѣ.

— Сеньоръ!

— Ключъ отъ этой двери, что спрятанъ у васъ въ карманѣ, сказалъ Даніэль голосомъ, но допускавшимъ возраженія, и въ одну секунду ключъ сталъ судорожно толкать Даніэля въ руку, такъ какъ все тѣло и всѣ члены аббата тряслись, словно въ пляскѣ св. Вита.

Даніэль взялъ ключъ, притащилъ Гаэто къ двери въ залу, сообщавшейся съ галлереей, и далъ ему сзади такой толчокъ въ спину, что бѣдный федералъ полетѣлъ стремглавъ и растянулся во весь ростъ посреди комнаты, Даніэль затворилъ дверь и сказалъ:

— Теперь идемъ поскорѣе… да гдѣ же вы?

— Здѣсь, отозвался донъ Кандидо, находившійся среди двора.

— Да идите же сюда, ради Бога…

— Уйдемъ изъ этого дома, сказалъ донъ Кандидо, подойдя къ своему питомцу и цѣпляясь за его руку.

Даніэль находился уже возлѣ двери на улицу и ощупью отыскивалъ замочное отверзгіе, чтобы отпереть дверь, но вдругъ снаружи былъ всунутъ другой ключъ, и дверь отворилась.

— Святые угодники, небесные херувимы и серафимы! завопилъ донъ Кандидо, обвивая обѣими руками Даніэля.

— Идемъ, идемъ, сказалъ Даніэль почти подъ самымъ ухомъ женщины, отворившей дверь, при слабомъ просвѣтѣ ночи Даніэль узналъ какъ эту женщину, такъ и трехъ дамъ, ее сопровождавшихъ. Отведя донъ Кандидо чрезъ улицу, Даніэль заперъ дверь и, передавяя ключъ первой дамѣ, сказалъ ей:

— Побудьте еще съ четверть часа внѣ вашего дома: аббатъ Гаэте почиваетъ въ залѣ.

— Аббатъ Гаэте! О, Боже великій!.. Трагедія въ моемъ домѣ!!

— Онъ не знаетъ меня, но если вы отопрете для него дверь, то ему можетъ придти фантазія слѣдить за мною.

— Безсмертные боги!

Даніэль плотно завернулся въ свой плащъ, чтобы его не могли ни видѣть, ни слышать другія дамы, и сказалъ:

— Вы, разумѣется, будете увѣрять, что нимало меня не знаете и не постигаете, какимъ образомъ я сюда вошелъ: малѣйшая съ вашей стороны нескромность на мой счетъ будетъ стоить вамъ дорого, почтеннѣйшая донья Марселина, но такъ какъ мы всегда можемъ оставаться друзьями, то, пока отдыхаетъ аббатъ Гаэте, возвратитесь въ лавки и купите какихъ нибудь лакомствъ вашимъ молоденькимъ спутницамъ. — При этомъ Даніэль положилъ въ руку доньи Марселины нѣсколько монетъ, затѣмъ перешелъ чрезъ улицу, присоединился къ донъ Кандидо, ожидавшему его на противоположной сторонѣ, и, взявъ своего эксъ-наставника подъ руку, изчезъ съ нимъ въ мрачной и пустынной улицѣ Кочабамба.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Не одна, а тридцать двѣ Кочабамбы.
[править]

— Потише, Даніэль, потише, дружочекъ, а не то я упаду, какъ загнанная кляча! сказалъ донъ Кандидо, когда они дошли до угла улицы Чакабуко.

— Впередъ, впередъ! понукалъ Даніэль, переходя черезъ эту улицу, потомъ поворачивая въ улицу Санъ-Хманъ и затѣмъ поспѣшно шагая по Каменной улицѣ.

— Ну, вотъ мы оставили позади себя четыре улицы, сказалъ напослѣдокъ Даніэль, а пришибленный попъ такъ тученъ, что вѣроятно уже лопнулъ отъ жиру, если только чортъ протащилъ его сквозь замочную скважину двери.

— Ахъ, какой попъ! какой чудовищный попъ, Даніэль! съ ужасомъ произнесъ донъ Кандидо, глубоко вдыхая въ себя воздухъ и опираясь на свою неразлучную камышовую трость.

— О, другъ мой, вы еще его хорошо не знаете!

— И да пощадитъ меня Всевышній отъ такого знакомства.

— Священникъ съ кинжаломъ въ рукѣ, — а, каково?

— Ужасно, Даніэль. Однако, согласись, что мы управились молодцами.

— Еще бы!

— Я, право, самъ себя не узналъ?

— Какъ?

— Самъ себя, говорю, не узналъ.

— Но вы всегда можете показать себя рѣшительнымъ человѣкомъ, почтеннѣйшій другъ мой.

— Нѣтъ, мой возлюбленный Даніэль, мой покровитель и спаситель, при всякомъ другомъ случаѣ я бы сразу умеръ, почувствовавъ остріе кинжала на своей груди.

— Вотъ это скверно! .

— Повѣрь честному слову, Даніэль. Ужь таковъ мой чувствительный, нѣжный впечатлительный организмъ. Кровопролитіе внушаетъ мнѣ ужасъ. А этотъ проклятый аббатъ…

— Потише.

— Что такое? спросилъ донъ Кандидо, поворачивая голову во всѣ стороны.

— Пока ничего, но даже улицы въ Буэносъ- Айресѣ могутъ слышать.

— Да, да; перемѣнимъ разговоръ, Даніэль. Я хотѣлъ сказать тебѣ только, что…

— Ну-съ?

— Что ты самъ виноватъ въ той опасности, которой я подвергался.

— Можетъ быть, однако я, кажется, у васъ не въ долгу.

— Какимъ образомъ?

— Да если я навлекъ на васъ эту опасность, то я же и выручилъ васъ изъ бѣды.

— Это правда, Даніилъ, и съ этихъ поръ я называю тебя моимъ другомъ, защитникомъ и покровителемъ.

— Аминь,

— Но неужели ты думаешь, что этотъ аббатъ….

— Молчите и прибавьте шагу, сказалъ Даніэль, переходя черезъ улицу Соединенныхъ Штатовъ, на углу которой остановился. Опершись локтемъ о столбъ. Даніэль глядѣлъ съ необыкновенно насмѣшливымъ, но въ тоже время привѣтливымъ выраженіемъ на донъ Кандидо, котораго блѣдная физіономія была освѣщена однимъ изъ уличныхъ фонарей, и вдругъ расхохотался самымъ безцеремоннымъ образомъ подъ носъ своего достойнѣйшаго наставника.

— Ты улыбаешься, Даніэль?

— Нѣтъ, сеньоръ, смѣюсь отъ всего сердца, какъ вы изволите видѣть.

— Чтоже подало поводъ къ этому смѣху?

— Да я никакъ не могу вспомнить, какъ это васъ подозрѣвали въ любовныхъ интригахъ, мой добрый учитель.

— Меня?!

— Да развѣ вы забыли, о чемъ васъ спрашивалъ вашъ соперникъ?

— Но вѣдь ты знаешь…

— Нѣтъ, сеньоръ, не знаю, и потому-то я остановился на этомъ мѣстѣ.

— Какъ? Ужь будто тебѣ неизвѣстно, что я ни съ кѣмъ не знакомъ въ томъ домѣ?

— Это-то я знаю.

— Что же тебѣ хочется еще знать?

— Одно обстоятельство, которое вы сейчасъ же разъясните мнѣ, отвѣчалъ Даніэль, забавляясь замѣшательствомъ донъ Кандидо и въ тоже время переводя духъ, такъ какъ Даніэль прошелъ съ своимъ спутникомъ болѣе полмили по тѣмъ улицамъ Буэносъ-Айреса, которыя считаются самыми мучительными для пѣшеходовъ.

— Могу ли я въ чемъ нибудь отказать тебѣ, Даніэль… Говори, спрашивай!

— Мнѣ хочется знать самую простую вещь, именно — въ какой изъ окрестныхъ улицъ вы изволите обитать?

— А, ты хочешь сдѣлать мнѣ честь своимъ посѣщеніемъ?

— Вотъ, вотъ именно этого я желаю.

— О, ничего не можетъ быть легче: я живу въ нѣсколькихъ шагахъ отсюда.

— Да, я зналъ, что вашъ домикъ находится въ этой части города; чтожь, позвольте мнѣ зайти къ вамъ?

— Сдѣлай милость, голубчикъ, — вотъ сюда, сюда, за мною, сказалъ донъ Кандидо, проходя чрезъ Академическую площадь и поворачивая въ улицу Куйо.

Сдѣлавъ еще нѣсколько шаговъ, донъ Кандидо постучался въ дверь дома, который, по своему внѣшнему виду, носилъ характеръ почтенной старины и ветхости.

Дверь была отворена рослой, поджарой старушонкой, которая навѣрное прожила пятьдесятъ лѣтъ, такъ какъ на ея лицѣ не было ужо никакихъ слѣдовъ цвѣтущей весны жизни. Эта дама, которую испанецъ назвалъ бы по-просту ключницей, но которую болѣе вѣжливый американецъ не лишилъ бы титула экономки, была завернута въ широкій шерстяной платокъ. Отворивъ дверь, она встрѣтила Даніеля обыкновеннымъ взглядомъ старухи, то есть не эгоистическимъ, но чрезвычайно любопытнымъ взглядомъ.

— Есть ли свѣча въ моей комнатѣ, донья Николаса? спросилъ донъ Кандидо.

— Подана уже давно, отвѣчала старушка съ жесткимъ произношеніемъ, отличающимъ уроженцевъ провинціи Куйо, которые, какъ бы долго ни жили внѣ ихъ родины, никогда не лишаются этого акцента, словно у нихъ въ горлѣ на всю жизнь засѣлъ комъ родной земли.

Донья Николаса пошла чрезъ дворъ, и донъ Кандидо ввелъ Даніэля въ залу, гдѣ ничѣмъ не покрытый полъ былъ вымощенъ тѣми чудовищно неровными кирпичами, которые какъ бы нарочно выбирали наши каменьщики добраго стараго времени, чтобы для собственной забавы строить миніатюрныя пропасти и горы; проходя по комнатамъ, Даніэль раза два споткнулся самымъ критическимъ образомъ, несмотря на то, что ноги его достаточно попривыкли къ улицамъ «славнаго и препрославленнаго города», гдѣ люди безъ малѣйшаго труда могутъ сломать себѣ шею, благодаря ухабистымъ стогнамъ этого «новаго Рима».

Вся прочая обстановка залы вполнѣ гармонировала съ этимъ паркетомъ; табуреты, столы и полки съ книгами, переплетенными въ пергаментъ, преимущественно монументально-историческаго содержанія, все это ясно свидѣтельствовало, что хозяинъ занимался обученіемъ нѣжнаго юношества, которое прежде всего научается ломать стулья и писать на столахъ перочиннымъ ножикомъ или пролитыми чернилами.

При всемъ томъ было видно, что донъ Кандидо не любилъ праздности и охотно предавался письменнымъ занятіямъ; въ комнатѣ красовались объемистыя кипы бумаги, нѣсколько плановъ, претолстый толковый словарь, оловянная чернилица и песочница, — и нсе это было разбросано въ толь изящномъ безпорядкѣ, въ какомъ держатъ свои вещи литераторы, вѣроятно, сообразуя внѣшнюю обстановку съ умственнымъ хозяйствомъ головы.

— Садись, Даніэль, отдыхай, сдѣлай привалъ, обратился къ нему донъ Кандидо, опускаясь въ большое кресло, перешедшее къ нему отъ предковъ по наслѣдству и стоявшее передъ столомъ.

— Покорнѣйше васъ благодарю, господинъ секретарь, сказалъ Даніэль, усаживаясь съ другой стороны стола.

— Чтожь, развѣ тебѣ надоѣло называть меня по прежнему своимъ учителемъ?

— О, помилуйте, вы занимаете теперь болѣе видное положеніе.

— Которое я проклинаю каждый день.

— И которое, тѣмъ не менѣе, должны удержать за собою.

— Конечно, конечно, вѣдь это мой спасительный якорь! Къ тому же природа дала мнѣ отличныя, здоровыя, крѣпкія легкія, и сеньоръ докторъ донъ Фелипе Арано но скоро заставитъ меня охрипнуть.

— Но только сеньоръ докторъ, но также и министръ иностранныхъ дѣлъ въ кабинетѣ аргентинской конфедераціи.

— Такъ, такъ, Даніаль. Ты знаешь наизусть всѣ титулы его превосходительства.

— О, на счетъ памяти я еще съ вами потягаюсь, господинъ секретарь.

— Это что за иронія, а? Что ты хочешь этимъ сказать?

— Ничего особеннаго. Мнѣ было только непріятно, что за цѣлую недѣлю службы, вы показали мнѣ только двѣ бумаги сеньора донъ Фелипе, да и то были какія-то малозначащія бумажонки.

— Не вини въ томъ мою разсѣянность, Даніэль. Нѣдь я говорилъ тебѣ, что донъ Фелипе теперь нее время занимаетъ меня перепискою вѣдомостей относительно продовольственныхъ расходовъ войскъ, расположенныхъ въ здѣшней провинціи. Эти вѣдомости господинъ министръ долженъ представить правительству. Но кромѣ тѣхъ двухъ бумагъ, которыя я тебѣ показывалъ, у насъ не были рѣшительно никакихъ документовъ политическаго содержанія. Но скажи мнѣ, Бога ради, Даніэль, почему тебя такъ интересуютъ государственныя тайны? Послушай, Даніэль: вмѣшиваться въ политику въ такое тревожное, грозное время, значитъ подвергать себя тому же, что приключилось со мною въ двадцатомъ году. Былъ я, знаешь ли, въ гостяхъ у одной моей кумушки, родомъ изъ Кордовы, гдѣ приготовляются лучшіе во всемъ свѣтѣ конфекты и пирожное — просто пальчики оближешь — и гдѣ мой отецъ изучалъ латынь. Я долженъ сказать тебѣ, Даніэль, что родитель мой былъ ужасно какой ученый человѣкъ, у-у какой ученый!… Зналъ наизусть, отъ доски до доски, всю грамматику Квинтиліана, всего Овидія, на котораго я какъ-то нечаянно перевернулъ чернилицу, доставшуюся моему отцу по наслѣдству отъ моего дѣдушки, который получилъ ее…

— Отъ кого бы то ни было, это все равно.

— Ну, ладно, ты, кажется, не желаешь, чтобъ я продолжалъ; ужь я знаю тебя, какъ свои пять пальцевъ. Но я спрашивалъ тебя, ради чего ты интересуешься знать тайны донъ Фелипе?

— Да такъ, изъ одного любопытства празднаго человѣка.

— Только-то?!…

— Ну, разумѣется. И, несмотря на это, я такой капризный человѣкъ, что если мое дѣтское любопытство не удовлетворено, то я даже готовъ серьезно сердиться на самыхъ почтенныхъ людей, когда они меня раздражаютъ. И при томъ же услуга за услугу, — вѣдь это совершенно справедливо, не такъ ли, мой достойнѣйшій наставникъ? прибавилъ Даніэль, совершенно подчиняя себѣ робкій умъ донъ Кандидо своимъ значительнымъ взглядомъ, какъ дѣлалъ обыкновенно, когда замѣчалъ колебаніе своего прежняго учителя.

— Справедливо, вполнѣ справедливо и законно, поспѣшилъ отозваться съ отеческой улыбкой секретарь донъ Фелипе, желая изгладить непріятное впечатлѣніе, можетъ быть, произведенное его послѣдними словами ни этого юношу, вліяніе котораго совершенно поработило его. При томъ же этотъ молодой человѣка. доставилъ донъ Кандидо безопасное убѣжище въ такое тревожное для всѣхъ жителей Буэносъ-Айреса время, и этотъ же юноша, благодаря нескромности донъ Кандидо, выспросилъ у него такія свѣденія, разоблаченіе которыхъ неминуемо должно было бы погубить вѣроломнаго секретаря министра.

— Слѣдовательно, мы съ вами совершенно согласны, продолжалъ Даніэль, и въ залогъ прочности нашего союза соблаговолите, мой почтеннѣйшій другъ, взять перо изъ этой чернилицы и дать мнѣ листъ бумаги.

— Что же я буду дѣлать съ перомъ, а ты съ бумагой?

— Писать, разумѣется.

— Ну, однако, довольно мудрено будетъ произвести эту операцію чрезъ такой широкій столъ, если ты будешь держать бумагу, а я перо. Впрочемъ, на, вотъ тебѣ бумага.

Даніэль засмѣялся и принялся складывать нѣсколько разъ бумагу, которую подалъ ему донъ Кандидо. Затѣмъ молодой человѣкъ разрѣзалъ сложенную бумагу на нѣсколько маленькихъ прямоугольниковъ, изъ которыхъ каждый вышелъ по болѣе визитной карточки. Всѣхъ ихъ по счету оказалось 32, и Даніэль подалъ восемь изъ нихъ донъ Кандидо, который никакъ не могъ постичь, что хотѣлъ сдѣлать его ученикъ со всѣми этими бумажками.

— Ну, что же мнѣ съ ними дѣлать?

— О, это самое простое и легкое занятіе. Это хорошее перо?

— Очинено для тонкихъ штриховъ, отвѣчалъ эксъ-учитель, поднося кончикъ пера къ глазамъ.

— Прекрасно; напишите на каждомъ изъ этихъ лоскутковъ цифру 24 англійскимъ почеркомъ.

— Это не хорошее число, Даніэль.

— Почему же сеньоръ?

— Да потому, что это былъ максимумъ ударовъ линейкой, которыми я наказывалъ лѣнтяевъ въ классѣ. Теперь они уже подѣлались очень значительными людьми и именно потому, что не подавали о себѣ въ моихъ глазахъ блестящихъ надеждъ, а теперь, можетъ быть, они захотятъ мстить мнѣ, однакоже…

— Напишите 21, сеньоръ донъ Кандидо.

— И больше ничего?

— Больше ничего.

— 24, 24, 21…. готово, сказалъ донъ Кандидо, написавъ и повторивъ восемь разъ это число.

— Очень хорошо; теперь напишите на оборотѣ билетиковъ: Кочабамба.

— Кочабамба!!

— Да; но что съ вами, сеньоръ? спросилъ спокойнымъ тономъ Даніэль при этомъ трусливомъ восклицаніи донъ Кандидо.

— Видишь ли, это названіе всегда будетъ мнѣ напоминать тотъ домъ, въ которомъ мы были сегодня вечеромъ, и такъ какъ идеи сцѣпляются между собою мгновенно, то названіе это напомнило мнѣ улицу, потомъ домъ и вмѣстѣ съ домомъ этого звѣрскаго, ужаснаго попа и…

— Напишите: Кочабамба, мой достойнѣйшій учитель.

— Кочабамба, Кочабамба, Кочабамба… и того, всѣхъ восемь.

— Возьмите изъ чернилицы перо, очините толще всѣхъ другихъ.

— Да вѣдь это хорошее перо, Даніэль!

— Возьмите самое толстое,

— Пожалуй, мнѣ все равно. Вотъ перо для графленія транспарановъ.

— Отлично. Напишите ту же цифру и то же названіе на этихъ другихъ восьми билетикахъ, но только испанскимъ шрифтомъ, — и Даніэдь подалъ донъ Кандидо еще восемь бумажекъ

— Ты хочешь, чтобы я писалъ разными почерками?

— Да, вы угадали.

— Но вѣдь это запрещено, Даніэль…

— Сдѣлайте одолженіе, сеньоръ донъ Кандидо, пишите такъ, какъ я вамъ говорю.

— Хорошо, хорошо, — ну, готово уже, сказалъ донъ Кандидо, написавъ толстымъ перомъ и испанскимъ почеркомъ цифру и названіе

— Есть ли у васъ цвѣтныя чернила?

— А вотъ карминовыя лучшаго качества, блестящія.

— Напишите же ими вотъ на этихъ другихъ билетикахъ.

— Ту же цифру?

— Да, и то же самое слово.

— Какимъ почеркомъ?

— Французскимъ.

— Самымъ худшимъ изъ всѣхъ возможныхъ почерковъ, — ну, да мнѣ-то что: готово!

— Ну-съ, теперь послѣдніе восемь билетиковъ.

— Какими чернилами?

— Воткните въ черныя чернила то перо, котороо было въ карминовыхъ.

— А какимъ почеркомъ?

— Почеркомъ sui generis, то-есть, поддѣлываясь подъ женскую руку.

— И все тоже самое?

— Разумѣется.

— Написалъ; и того всѣхъ тридцать два билета.

— Да, съ цифрой 24.

— И тридцать двѣ Кочабамбы, сказалъ донъ Кандидо, изъ головы котораго никакъ не выходило это роковое названіе,

— Всепокорнѣйше васъ благодарю, мой почтеннѣйшій другъ, сказалъ Даніэль, сосчитавъ билетики и спрятанъ ихъ въ свой бумажникъ.

— Ужь не собираешься ли ты играть въ фанты, Даніэль.

— Это мое дѣло, достоуважаемый сеньоръ.

— Право, Даніэль, я подозрѣваю тутъ какую-то любовную интрижку, — берегись, эй — берегись голубчикъ! Буэносъ-Айресъ погибъ и съ этой точки зрѣнія, какъ и во многихъ другихъ отношеніяхъ.

— Рѣшено и подписано. Но чтобы гибель не простиралась на моего прежняго наставника и настоящаго друга, я васъ убѣдительнѣйше прошу забыть навсегда то, что вы сейчасъ писали.

— Даю въ томъ честное слово, Даніэль, сказалъ донъ Кандидо, пожимая руку своего питомца, который уже всталъ на ноги и собирался уйти, — ручаюсь тебѣ честнымъ словомъ, потому что я самъ былъ молодъ, и знаю, чего стоитъ репутація порядочныхъ женщинъ и добрая слава мужчинъ. Ну, повѣрь же моему честному, благородному слову. Будь же совершенно спокоенъ, блаженствуй, наслаждайся безмятежно своимъ счастьемъ и милыми ласками, которыхъ ты вполнѣ достоинъ.

— Отъ души васъ благодарю, другъ мой. Но въ то время, какъ я буду, по вашему совѣту, беречь себя, вы съ своей стороны не забывайте, пожалуйста, моей просьбы относительно плана. Ужь будьте, такъ добры!

— Да ты, кажется, сказалъ, что онъ нуженъ тебѣ завтра утромъ?

— Да, завтра утромъ.

— Ну, что жь, онъ будетъ въ твоихъ рукахъ еще до двѣнадцати часовъ дня.

— И ужь вы потрудитесь принести его сами.

— Самъ принесу.

— А теперь спокойной ночи, мой достойнѣйшій наставникъ.

— До свиданія, мой другъ, мой спаситель, голубчикъ Даніэль, до завтра!

И донъ Кандидо провелъ до наружной двери своего прежняго шаловливаго питомца, который впослѣдствіи долженъ былъ сдѣлаться его защитникомъ и покровителемъ, какъ достойный педагогъ самъ назвалъ сегодня Даніэля. Закутавшись въ свой плащъ Даніэль спокойно шелъ по улицѣ Куйо, раздумывая объ этомъ оригиналѣ, который, шагнувъ далеко за срединную черту жизни, сохранилъ, однако, всю наивность и неопытность ребенка и который въ тоже время обладалъ кое-какими полезными и практическими житейскими свѣденіями.

Это былъ одинъ изъ тѣхъ людей, которые не знаютъ ни коварства, ни недовѣрія, на свойственной большинству людей привычки къ тревожной дѣятельности и проискамъ, къ непослѣдовательности и честолюбивымъ стремленіямъ. Это — совершенно исключительныя, безвредныя, безмятежныя существа, остающіяся вѣчно дѣтьми и не видящія въ окружающихъ ихъ условіяхъ жизни ничего, кромѣ наружной оболочки.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Бѣлая роза.
[править]

Теперь мы просимъ читателя возвратиться съ нами въ знакомый уже ему домъ въ предмѣстьѣ, утромъ мая и спустя часъ послѣ того, какъ мы оставили тамъ сеньору Амалію Саэнцъ-де-Олабарріэта, оканчивавшую утренній туалетъ въ своей роскошной уборной.

Опять она первая попадается намъ на глаза. Она сидитъ на диванѣ въ залѣ, куда сквозь гардины и жалюзи проникаютъ теплые, блѣдные лучи майскаго солнца.

Амалія покоится на диванѣ; ея лицо пылаетъ болѣе обыкновеннаго, а глаза глядятъ на пышную бѣлую розу, которую она держитъ и разсѣянно ломаетъ руками, не уступавшими въ бѣлизнѣ лепесткамъ этого великолѣпнаго цвѣтка

По лѣвую руку Амаліи сидитъ Эдуардо Бельграно, блѣдный, какъ статуя, съ черными, большими, глазами, подернутыми грустнымъ выраженіемъ, съ вѣками покрытыми легкимъ синеватымъ отливомъ. Но блѣдное лицо представляло рѣзкій контрастъ съ этими глазами, съ бакенбардами и черными, волнистыми волосами, ниспадавшими на его круглые, гладкіе виски, которыми природа хотѣла отмѣтить умственную ясность этого молодого человѣка, точно также какъ широкій лобъ служилъ признакомъ умственной его силы.

— Извольте, сеньора? произнесъ Эдуардо робкимъ голосомъ послѣ непродолжительнаго молчанія.

— Что же, сеньоръ, скажу вамъ откровенно, что вы меня не знаете, отвѣчала Амалія, поднимая голову и глядя въ глаза Эдуардо.

— Какъ, сеньора?

— Вы меня мало знаете, вы смѣшиваете меня съ обыкновенными особами моего пола, если думаете, что губы мои могутъ произнести то, чего не чувствуетъ мое сердце, или, выражаясь точнѣе — такъ какъ мы говоримъ теперь не о сердцѣ — что я могу говорить одно, а думать другое.

— Но я не долженъ, сеньора…

— Я говорю не о томъ, что вы должны или чего не должны дѣлать, прервала Амалія съ очаровательной улыбкой, — я говорю о моемъ долгѣ. Относительно васъ я хотѣла исполнить обязанности человѣческой любви, съ которыми вполнѣ согласуются и убѣжденія мои, и характеръ. Вы искали убѣжища, и я отворила вамъ дверь моего дома. Вы вошли въ него чуть живымъ, и я старалась облегчить ваши страданія. Вамъ нужны были утѣшенія и участіе, и я вамъ въ нихъ не отказала.

— О, благодарю васъ, сеньора!…

— Позвольте, я еще не кончила. Во всемъ этомъ я сдѣлала только то, что повелѣваетъ Богъ и чувство состраданія къ ближнему. Но я бы исполнила на половину свой долгъ въ этомъ отношеніи, если бы одобрила наше намѣреніе: вы желаете удалиться изъ моего дома, но это значитъ желать, чтобы раны ваши опять открылись, чтобы они сдѣлались даже смертельными, потому что рука, ихъ нанесшая, опять направитъ въ вашу грудь оружіе, какъ только откроется тайна, которую могли скрывать благопріятныя обстоятельства и предусмотрительность Даніэля.

— Но вѣдь мы знаете, Амалія, что они не могли открыть никакихъ признаковъ бѣглеца той роковой ночи.

— За этимъ дѣло у нихъ не станетъ. Вы должны оставить мой домъ совершенно здоровый и, можетъ быть, вамъ опять надобно будетъ рѣшиться на эмиграцію, сказала Амалія, потупивъ глаза при послѣднихъ словахъ. — И такъ, выслушайте меня, продолжала она, опять поднимая вверхъ голову, — я свободна, сеньоръ, совершенно свободна; я никому не должна отдавать отчета въ своихъ дѣйствіяхъ и знаю, что при этомъ я исполняю только то, что приказываетъ мнѣ совѣсть. Конечно, запретить вамъ уйти отсюда я не имѣю права, но еще разъ объявляю вамъ, что вы поступите совершенно вопреки моему желанію, если, какъ вамъ этого хочется, оставите этотъ домъ, не находясь въ полномъ здоровьи и совершенной безопасности.

— Какъ, мнѣ этого хочется! О, нѣтъ, Амалія, нѣтъ!! съ жаромъ сказалъ Эдуардо, — нѣтъ, я бы всю жизнь, цѣлую вѣчность желалъ провести въ этомъ домѣ. Въ двадцать семь лѣтъ моего существованія я тогда только почувствовалъ жизнь, когда чуть ея не лишился; мое сердце познакомилось съ отрадой только въ то время, когда тѣло мое выносило нестерпимыя физическія страданія, однимъ словомъ я только тогда узналъ счастье, когда мнѣ угрожала ужасная гибель. Я люблю воздухъ, свѣтъ, даже дымъ этого дома, но содрогаюсь при мысли объ опасностяхъ, которымъ вы себя подвергаете. Если до сихъ поръ само Провидѣніе оберегало меня, то кровавый демонъ, преслѣдующій насъ, можетъ все-таки открыть мое убѣжище, и тогда… О, Амалія я желалъ бы купить ваше спокойствіе цѣною моего счастья, точно также, какъ отдалъ бы всю мою кровь за одну минуту нашего душевнаго мира

— Но что было бы благороднаго и великаго въ душѣ женщины, если бы и она не подвергала себя какой побудь опасности для спасенія человѣка, котораго… котораго она назвала своимъ другомъ.

— Амалія! сказалъ съ жаромъ Эдуардо, завладѣвъ рукою молодой женщины.

— Неужели вы думаете, Эдуардо, что подъ нашимъ небомъ нѣтъ женщинъ, который посреди житейскихъ невзгодъ могли бы обнаружить самоотверженіе и энергію мужчинъ? О, если въ наше время всѣ аргентинцы забыли, что они мужчины, то позвольте же, по крайней мѣрѣ, женщинамъ сохранить голосъ честной души и благородныя побужденія характера. Если бы у меня былъ братъ, мужъ, дорогой сердцу человѣкъ, и если бы онъ долженъ былъ бѣжать изъ отечества, я бы сопровождала его въ изгнаніи; если бы онъ подвергался опасности здѣсь, я бы защитила его моей грудью отъ ножа убійцъ, и если бы онъ за дѣло свободы долженъ былъ взойти на эшафотъ въ странѣ, гдѣ онъ родился, я бы пошла на эшафотъ съ братомъ, мужемъ, любимымъ человѣкомъ.

— Амалія! Амалія! Я, всѣмъ своимъ существомъ преданный дѣлу моей родины, сочувствую вамъ, преклоняюсь передъ вами… Простите меня, я обманулъ васъ, простите великодушно. Я угадалъ на первыхъ же порахъ ваше благородное сердце; я зналъ, что никакой эгоистическій страхъ не можетъ гнѣздиться въ немъ. Но мое удаленіе отсюда внушено мнѣ другимъ побужденіемъ… честью. Неужели вы не понимаете, Амалія, что происходитъ въ сердцѣ человѣка, которому вы спасли жизнь, для того чтобы она сдѣлалась новою и болѣе полною жизнью.

— Да, повѣрьте мнѣ, Амалія. Моя жизнь еще никогда не принадлежала моему сердцу, а теперь…

— Теперь? спросила Амалія, судорожно потрясая въ своихъ рукахъ руку Эдуардо.

— Теперь я живу сердцемъ, теперь я люблю, Амалія! — И Эдуардо, страшно блѣдный, дрожа всѣмъ тѣломъ подъ вліяніемъ любви и одушевленія, поднесъ къ своимъ губамъ прекрасную руку этой женщины, сердцу которой, вмѣстѣ съ первой любовью, онъ повѣрилъ свою первую надежду на полное счастье въ жизни; и когда онъ судорожно схватилъ эту руку, бѣлая роза выпала изъ нея и по платью Амаліи спустилась къ ногамъ Эдуардо.

При послѣднихъ словахъ молодого человѣка лицо Амаліи ярко вспыхнуло, но этотъ электрическій проблескъ души изчезъ мгновенно, съ быстротою мысли, и прелестная головка тукуманки склонилась внизъ, какъ лилія, помятая вѣтромъ.

Руки молодыхъ людей не разлучались, но молчаніе — это краснорѣчивое выраженіе любви, такое отрадное въ извѣстныхъ случаяхъ, — придало еще болѣе силы послѣднимъ словамъ Эдуардо.

— Простите меня, Амалія, сказалъ онъ, покачавъ головою и приглаживая со лба безпорядочно разбросанные волосы, — простите мою смѣлую необдуманность. Но скажу вамъ только, что я горжусь моей любовью и готовъ признаться въ ней передъ лицомъ самого Бога. Я люблю и не надѣюсь — вотъ въ чемъ все мое оправданіе, если я васъ оскорбилъ.

Кроткіе, влажные, бархатные глазки Амаліи заискрились яркимъ блескомъ и встрѣтились съ влюбленными глазами Эдуардо. Этотъ взглядъ сказалъ ему все.

— Благодарю васъ, Амалія! съ восторгомъ произнесъ Эдуардо, повергаясь къ ногамъ этой богини своего найденнаго рая, — одно слово, умоляю васъ, одно только слово, которое я вѣчно могъ бы сохранить въ моемъ сердцѣ!

— О, встаньте, встаньте, прошу васъ! сказала Амалія, принуждая Эдуардо сѣсть на диванъ.

— Одно только слово, Амалія!

— Относительно чего, сеньоръ? сказала Амалія, зардѣвшаяся яркимъ румянцемъ и какъ бы испугавшаяся, что позволила себѣ зайти такъ далеко.

— Одно слово о томъ, что угадываетъ мое сердце, продолжалъ Эдуардо, опять взявъ руку Амаліи.

— О, довольно, сеньоръ, довольно! сказала молодая вдовушка, выхватывая свою руку и закрывая лицо. Ея сердце выносило ту ужасную пытку, которая происходитъ въ любящей женщинѣ, когда сердце ея хочетъ высказаться, но губы стараются сохранить молчаніе.

— Нѣтъ, продолжалъ Эдуардо, — позвольте мнѣ, по крайней мѣрѣ, въ первый и можетъ быть въ послѣдній разъ произнести у вашихъ ногъ клятву въ томъ, что я посвящаю всю мою жизнь любви къ единственной женщинѣ, которая, вмѣстѣ съ первымъ отраднымъ чувствомъ, возбудила въ моей душѣ первую надежду на земное счастье. Я люблю, Амалія, люблю, какъ только можетъ любить человѣкъ, подъ знойнымъ небомъ Буэнось-Айреса…

Амалія положила руку на плечо Эдуардо; она глядѣла на него изнеможенными, любящими глазами; на розовыхъ губахъ ея промелькнула мимолетная улыбка. Спокойно и не отводя отъ молодого человѣка глазъ, полныхъ любви и нѣги, она указала рукою на бѣлую розу, лежавшую на полу.

— Ахъ! вскричалъ Эдуардо, поднимая поспѣшно цвѣтокъ и поднося его къ губамъ, — нѣтъ, Амалія, я не допущу красоту лежать у моихъ ногъ, я самъ всю жизнь проведу передъ нею на колѣняхъ, я вѣчно сохраню ее въ моемъ сердцѣ, какъ удержу при себѣ эту розу

— И я думаю, что ничто не можетъ помѣшать нашему счастью въ этомъ мірѣ.

— Какая нибудь отъявленная глупость, которую могутъ очень легко совершить нѣкоторыя особы въ извѣстныхъ положеніяхъ жизни, въ этомъ лучшемъ изъ міровъ, какъ сказалъ, не помню кто, проговорилъ, входя, Даніэль Бельо, неслышно пробравшійся чрезъ внутреннія комнаты.

— Пожалуйста, господа, не стѣсняйтесь, продолжалъ онъ, видя что Эдуардо хотѣлъ отодвинуться отъ Амаліи, къ которой сидѣлъ такъ близко на диванѣ. — Но такъ какъ ты любезно поспѣшилъ очистить для меня мѣсто, то я усядусь между вами, друзья мои.

Затѣмъ Даніэль, усѣлся между своимъ пріятелемъ и кузиной и, взявъ каждаго изъ нихъ за руку, проговорилъ:

— Начинаю съ того, что я могъ слышать только послѣднія слова Эдуардо, — повѣрьте мнѣ, дѣтки, — но все равно, хоть бы я ихъ и вовсе не слышалъ, потому что я давно уже считалъ ихъ совершенно возможными. Прошу принять сіе мое извиненіе, господа, прибавилъ онъ, кланяясь съ комической важностью своей кузинѣ, зарумянившейся, какъ маковъ цвѣтъ, и Эдуардо, нахмурившему брови.

— Гм. Такъ какъ вы, господа, не благоволите отвѣчать мнѣ то ужь позвольте вашему покорному слугѣ говорить дальше. Какъ вамъ будетъ угодно, сеньора кузина: чтобъ экипажъ соньоры Дюпаскье заѣхалъ за вами, или вы сами желаете ѣхать въ своемъ, къ сеньорѣ Дюпаске.

— Я сама поѣду, отвѣчала Амалія съ принужденной улыбкой.

— Слава тебѣ Господи, проглянуло солнышко. А, и вы также, сеньоръ донъ Эдуардо? Воздадимъ хвалу Вакху, покровителю веселости. А я ужь серьезно боімся, что вы разсердились на меня за то, что я невольно подслушалъ кое-что изъ того, другого прочаго, что вы весьма натурально хотѣли сообщить другъ другу въ этомъ очаровательномъ замкѣ, въ которомъ я намѣренъ когда нибудь долго прогостить съ моей Флоренсіей. Вѣдь вы не откажете мнѣ въ этой чести, сеньора донья Амалія.

— Очень пріятно.

— Ну, и отлично. Ну-съ, теперь условимся во времени и будемъ пунктуальны, какъ англичане, которые обманываютъ развѣ только у насъ въ Америкѣ. Въ десять часовъ, — что ты на это скажешь кузина?

— Нельзя ли позже?

— Ну въ одинадцать?

— Еще позже, замѣтила Амалія.

— Такъ въ двѣнадцать?

— Пожалуй въ двѣнадцать.

— Ну, и превосходно. И такъ, въ двѣнадцать часовъ ночью, ты явишься къ Флоенсіи, чтобы сопровождать ее на балъ, такъ какъ только съ этимъ условіемъ сеньора Дюпаскье соглашается отпустить свою дочку.

— Хорошо.

— Кто же тебя проводитъ въ экипажѣ?

— Я, сказалъ поспѣшно Эдуардо.

— Потише, потише, кабальеро. Вы сегодня не должны никого провожать въ двѣнадцать часовъ ночи.

— Какъ же сеньора поѣдетъ одна.

— А какъ же вы можете провожать ночью двадцать четвертаго мая? возразилъ Даніэль, пристально глядя на Эдуардо и дѣлая особенно выразительное удареніе на словахъ двадцать четвертаго.

Эдуардо потупилъ глаза, но Амалія, сразу понявшая при помощи своего живаго воображенія, что слова эти должны были заключать какую-то тайну, обратилась къ своему кузену съ тою внезапностью, которую обнаруживаютъ женщины, когда въ ихъ сердцѣ затронуто чувство тревожнаго участія.

— Могу ли узнать, спросила Амалія, — почему сеньоръ не можетъ сопровождать меня именно 24 мая?

— Твой вопросъ возникъ совершенно естественно, однако, есть вещи, которыя мы, мужчины, должны скрывать отъ милыхъ дамъ.

— Не замѣшалась ли тутъ какъ нибудь политика?

— Можетъ быть.

— Я не имѣю никакого права требовать отъ Эдуардо, чтобы онъ сопровождалъ меня, но думаю, что я располагаю правомъ посовѣтовать ему и тебѣ самому быть осторожнѣе.

— Я отвѣчаю тебѣ за Эдуардо.

— За обоихъ, поспѣшила подхватить Амалія.

— Ладно, за обоихъ. Ну-съ, мы порѣшимъ на томъ, что въ двѣнадцать часовъ ты отправишься къ Флоренсіи. За кучера сядетъ Педро, а слуга Эдуардо будетъ твоимъ лакеемъ. Пріѣхавъ къ госпожѣ Дюпаскье, ты сядешь сейчасъ же въ ея экипажъ, чтобы отправиться на балъ, а твой экипажъ пріѣдетъ за тобою въ четыре часа утра.

— О, Боже, четыре часа! Довольно будетъ и одного.

— Маловато будетъ.

— А мнѣ кажется, что для жертвы, которую я приношу, будетъ даже слишкомъ достаточно.

— Знаю, Амалія, но жертву эту ты приносишь ради безопасности твоего дома и, слѣдовательно, ради спокойнаго пребыванія въ немъ Эдуардо. Двадцать разъ я уже повторялъ тебѣ: не быть на этомъ балѣ, устронваемомъ въ честь Мануэлы, которая приглашаетъ тебя по протекціи Августины, — значило бы дѣлать имъ непріятность, а для насъ это очень опасно. Августина усердно добивается знакомства съ тобою, и предпочла это средство. Явиться на балѣ и уѣхать раньше всѣхъ прочихъ дамъ значило бы обратить на себя всеобщее и нисколько не дружелюбное вниманіе.

— Да какое мнѣ дѣло, что думаютъ обо мнѣ эти люди!? сказала Амалія довольно рѣзкимъ, презрительнымъ тономъ.

— Разумѣется, что сеньора нисколько не должна дорожить выгоднымъ мнѣніемъ о себѣ этой публики, и я вовсе не одобряю твоего желанія, Даніэль, заставить ее присутствовать на этомъ балѣ, сказалъ Эдуардо, обращаясь къ своему другу.

— Браво, исполать вамъ, герои! вскричалъ Даніэль, кланяясь поперемѣнно Амаліи и Эдуардо; — на васъ сошло вдохновеніе свыше, и я совершенно убѣждаюсь, что моей кузинѣ не зачѣмъ ѣхать на балъ. Ладно, пусть не ѣдетъ. Только ей не мѣшало бы заняться сожженіемъ своихъ голубыхъ обоевъ и драпри, чтобы не поразить непріятно артистическаго зрѣнія шпіоновъ, когда они явятся сюда съ визитомъ чрезъ нѣсколько дней.

— Какъ, эти негодяи въ моемъ домѣ! вскричала Амалія, и глаза ея засверкали…-- ну, чтожь, продолжала молодая женщина, — моя прислуга сдѣлала бы съ ними то, что обыкновенно дѣлается съ собаками, — выгнала бы всѣхъ ихъ на улицу.

— Отлично, превосходно! сказалъ Даніэль, потирая себѣ руки, и затѣмъ, откинувъ голову къ спинкѣ кресла, глядя въ потолокъ, онъ спросилъ съ ледянымъ спокойствіемъ:

— Ну, что какъ твои раны Эдуардо?

Нервная дрожь, словно электрическій токъ, внезапно пробѣжала по всему тѣлу Амаліи. Эдуардо ничего но отвѣчалъ. Онъ и Амалія одинаково поняли, что въ вопросѣ Даніэли заключалось ужасное напоминаніе прошлаго и въ то же время предостереженіе отъ будущихъ несчастій.

— Я поѣду на балъ, Даніэль, сказала Амалія, и на глаза ея навернулись слезы, вызванныя униженной гордостью.

— И все это изъ-за меня, — о, это ужасно! сказалъ Эдуардо вставая съ мѣста и въ сильномъ волненіи прохаживаясь по комнатѣ. Онъ даже не чувствовалъ боли отъ этихъ торопливыхъ шаговъ въ своей лѣвой ногѣ, которая едва могла становиться на полъ.

— Э, друзья мои, сказалъ Даніэль, также вставая, взявъ Эдуардо за руку и опять усаживая его на диванъ, — съ вами надо, кажется, обходиться, какъ съ малыми дѣтками. Изъ-за чего же я и хлопочу, какъ не ради вашей собственной безопасности? Вѣдь я убѣдилъ также и госпожу Дюпаскье быть сегодня на балѣ съ Флоренсіей. А для чего, Амалія? Какъ ты полагаешь, дружокъ Эдуардо, для чего это? Да для того чтобы хотя отчасти освободить васъ всѣхъ на будущее время отъ чрезвычайно опасныхъ подозрѣній. Смерть летаетъ надъ головами всѣхъ: остріе оружія виситъ къ воздухѣ, и всѣхъ надобно спасти. Взамѣнъ маленькихъ пожертвованій, я доставляю всѣмъ вамъ надежную гарантію и самъ ею укрываюсь. Ради великаго дѣла свободы я долженъ дорожить теперь дружбою, даже уваженіемъ этихъ людей, чтобы въ послѣдствіи при первой удобной минутѣ сорвать съ себя маску и… Однако, мы, совершенно между собою согласились, неправда ли? прервалъ онъ самъ- себя и, благодаря изумительному господству надъ своими ощущеніями, вызывая улыбку на свое, съ минуту тому назадъ серьезное и мрачное лицо, чтобы не позволять своей кузинѣ открыть что нибудь изъ его таинственной политической жизни.

— Хорошо, я согласна; въ двѣнадцать часовъ буду у сеньоры Дюпаскье и постараюсь быть любезною съ этими новыми подругами, такъ какъ тебѣ непремѣнно хочется, чтобъ я имъ надоѣла.

— Что за вздоръ! Мадамъ Дюпаскье — очень добрая женщина, а Флоренсія въ восторгѣ отъ тебя съ тѣхъ поръ, какъ узнала, что ты ей не соперница…

— Но Августина, чего она еще желаетъ вести со мной знакомство и дружбу, — тоже изъ ревности?

— Да, изъ ревности.

— И она тебя ревнуетъ?

— Увы? Къ несчастію не меня

— Кого же.

— Тебя.

— Вотъ какъ!

— Да, тебя. Она много наслышалась о твоей красотѣ, твоихъ великолѣпно убранныхъ салонахъ и нарядахъ, и нѣтъ ничего мудренаго, что этой царицѣ красоты и моды захотѣлось познакомиться съ своей соперницей. Вотъ въ чемъ все дѣло.

— Хорошо, а чтожь будетъ дѣлать Эдуардо.

— Я беру его съ собою и сейчасъ же.

— Теперь?

— Да. Вѣдь ты согласилась уступить мнѣ его на сегодня.

— Но осторожно ли для него выходить днемъ? Вѣдь ты говорилъ, кажется, что возьмешь его къ себѣ поздно вечеромъ на нѣсколько часовъ.

— Совершенно справедливо, но и не могу быть здѣсь опять до завтрашняго утра.

— Ну?

— Да то, что Эдуардо будетъ сопровождать меня.

— Днемъ?

— Днемъ, сейчасъ же.

— Но его увидятъ.

— Нѣтъ, сеньора, не увидятъ: мой экипажъ стоитъ у воротъ.

— Ахъ, я и не слышала, какъ онъ подъѣхалъ, сказала Амалія.

— Я зналъ это.

— Что жь, ты имѣешь даръ ясновидѣнія, какъ шотландцы?…

— Нѣтъ, прелестная кузина, но я умѣю читать по человѣческимъ физіономіямъ, и когда я вошелъ, въ эту залу….

— Сдѣлайте одолженіе, сеньора, прикажите вашему кузену замолчать, чтобы онъ не сказалъ какой нибудь глупости, замѣтилъ Эдуардо, прорывая Даніэля и сопровождая свои слова совершенно понятною для Амаліи улыбкою.

— Э, э, э, нашъ почтенный Эдуардо, кажется, ожидалъ отъ меня повторенія того, что онъ, вѣроятно, говорилъ тебѣ, душка Амалія, до моего появленія, потому что называетъ глупостью ту фразу, которую не далъ мнѣ договорить.

— Да вы необыкновенно злы, кабальеро! сказала Амалія, сопровождая свои слова чувствительнымъ для Даніэля жестомъ, т е. вырывая два или три гладкіе волоска изъ его головы совершенно незамѣтно для Эдуардо и такъ быстро, что Даніэль противъ воли вскрикнулъ.

— Что такое? спросила Амалія съ самымъ серьезнымъ лицомъ и взглянувъ на своего кузена прекрасными блестящими глазками.

— Ничего, моя прелесть. Я раздумывалъ въ эту минуту, что ты и Флоренсія будете сегодня очаровательнѣе всѣхъ дамъ на балѣ.

— Слава Богу, что ты сказалъ хоть одну умную вещь, замѣтилъ Эдуардо.

— Ладно, ладно, душа моя, однако тебѣ не мѣшаетъ взять шляпу и откланяться.

— Уже?

— Да, уже.

— Но вѣдь еще рано.

— Напротивъ, сеньоръ, уже поздно. А что, видно вамъ не очень хочется отсюда ретироваться? Подумаешь, право, дружокъ Эдуардо, что ты родомъ шведъ, такъ какъ о соотечественникахъ Карла XII и настоящихъ подданныхъ храбраго Бернадотта разсказываютъ, будто они располагаются на постоянномъ жительствѣ тамъ, куда пришли. Вотъ ужь двадцать дней, какъ ты гостишь въ этомъ домѣ и тебѣ все мало, ненасытный!

— Даніэль, тебѣ бы не мѣшало быть завтра утромъ у Флоренсіи.

— А для чего это, сеньора?

— Чтобы получить отъ нея прощальную аудіенцію.

— Вотъ какъ, ужь и прощальную! По поводу наговоровъ доньи Маріи Хозефы все ужь, кажись, улажено.

— Нѣтъ, я сама буду говорить съ Флоренсіей.

— И просить ее, чтобъ она меня отъ себя выгнала?

— Да.

— Чортъ возьми, это, однако, не весело.

— А все-таки я скажу ей…

— Что?

— Сегодня вечеромъ я урезоню эту бѣдную дѣвушку и выставлю ей на видъ всѣ непріятности, ожидающія ее въ обществѣ такого несноснаго мужа.

— Ага! Око за око… Эдуардо, шаркните ножкой сеньорѣ Амаліи!

— Ну! что съ нимъ подѣлаешь… Ужасный человѣкъ.

— Однако, о другихъ членахъ моого семейства ты этого не скажешь, братъ, проговорилъ съ улыбкою Даніэль, отходя отъ дивана къ окнамъ, тогда какъ руки Амаліи и Эдуардо, казалось, желали бы прощаться цѣлый день.

Ни онъ, ни она не говорили ни слова. Но глаза ихъ высказывались краснорѣчиво. Когда Даніэль повернулся, Эдуардо направлялся къ двери, а глаза Амаліи были устремлены на бѣлую розу.

— Душка Амалія, сказалъ Даніэль, находясь уже одинъ съ своей кузиной, — никто внимательнѣе меня не будетъ беречь Эдуардо. Я охраняю всѣхъ васъ, а себя поручаю покровительству неба. Никто также не желаетъ больше меня твоего счастья. Я все угадываю и все одобряю. Предоставьте хлопотать мнѣ. Довольна ли ты?

— Да, сказала Амалія не безъ волненія.,

— Эдуардо тебя любитъ, и это меня радуетъ.

— Ты думаешь?

— А ты сомнѣваешься?

— Не довѣряю своей судьбѣ.

— Развѣ въ этой судьбѣ ты не находишь счастья?

— Да и нѣтъ.

— Ну это какая-то загадка,

— А между тѣмъ я говорю только то, что чувствую въ глубинѣ моей души.

— Значитъ, ты его любишь и не любишь?

— О, нѣтъ, я люблю, я страстно люблю его, Даніэль.

— Что и требовалось доказать.

— Я счастлива тою любовью, которую къ нему чувствую, и, однако, боюсь быть любимой имъ.

— Суевѣрная!

— Можетъ быть: но виновата ли я, если несчастье сдѣлало меня такою?!

— Несчастье, другъ мой, обыкновенно ведетъ къ счастью

— Хорошо, но иди же, тебя ждетъ Эдуардо.

— И такъ, до скораго свиданія! сказалъ Даніэль, цѣлуя въ голову свою кузину.

Минуту спустя, пріятели усѣлись въ экипажъ, и когда лошади понеслись бодрой рысью, у одного изъ оконъ залы была поднята гардина, и два взгляда обмѣнялись нѣмымъ прощальнымъ привѣтомъ.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Двадцать четвертое число
[править]

Солнце уже скрывалось за горизонтомъ и погружало въ вѣчность день 24 мая 1840 года, канунъ годовщины великой южно-американской революціи. Тридцать лѣтъ тому назадъ, въ этотъ самый день 1810 года, навсегда рушилась власть послѣдняго изъ нашихъ вицекоролей, котораго городской совѣтъ сдѣлалъ президентомъ правительственной юнты и котораго ограниченный авторитетъ нѣсколько часовъ спустя поднялся выше противъ воли городскаго совѣта, но согласно съ желаніемъ народа

Звѣздное ночное небо разстилалось надъ столицею, и изъ дворца прежнихъ намѣстниковъ испанскаго монарха распространялось освѣщеніе, удивлявшее буэносъ-айресскихъ жителей, которыхъ зрѣніе давно уже привыкло къ мрачному, могильному виду этой городской крѣпости, резиденціи губернаторовъ до и послѣ революціи Этотъ дворецъ уже давно былъ оставленъ своими настоящими обитателями, и разрушительная рука донъ Хуана-Мануэля Розаса обратила его въ казарму и конюшню.

Въ эпоху президентства эти обширныя залы, въ которыхъ давались пышные балы и веселые вечера, блестѣли самой изысканной роскошью; потомъ залы эти были театромъ любовныхъ интригъ и семейныхъ раздоровъ и, наконецъ, были разграблены и обезображены рукою деспота Розаса.

Но въ этотъ день обширные покои опять были чисто подметены, убраны коврами изъ Сенъ Франсиско и мебелью, взятою на прокатъ добрыми федералами по случаю бала, который гвардейская пѣхота давала въ честь сеньора губернатора и его дочери. Его высокопревосходительство, однако не могъ на немъ присутствовать, такъ какъ въ тотъ же самый день долженъ былъ удостоить своимъ посѣщеніемъ обѣденный столъ кавалера Генри Мандевилля, праздновавшаго у себя тезоименитство своей королевы. И здоровье его высокопревосходительства могло пострадать, если бы онъ изъ-за стола захотѣлъ явиться на балъ. Поэтому, онъ поручилъ торжественно дочери присутствовать на балѣ также и отъ его имени.

Яркіе фонари на площади Побѣды, внутреннее освѣщеніе дворца, разливавшееся 25-го мая чрезъ длинныя стеклянныя галлереи до самой площади, уличная суматоха, ржаніе лошадей и особенно приближеніе этого достопамятнаго «двадцать пятаго числа», всегда производящаго магическое впечатлѣніе на аргентинцевъ — все это привлекало къ двумъ обширнымъ площадямъ безчисленныя толпы этого буэносъ-айресскаго народа, такъ легко переходящаго отъ слезъ къ смѣху, отъ важнаго къ пустому, отъ великаго къ малому, — народа съ испанской кровью и французскимъ характеромъ, хотя не такого мнѣнія былъ о немъ Даррего, когда съ высоты трибуны закричалъ къ окружавшимъ ею оппонентамъ: «молчать, итальянцы!» Народъ этотъ, однимъ словомъ, могъ бы быть довольно интереснымъ предметомъ психологическаго изученія, если бы только кто нибудь сумѣлъ читать по тѣмъ, лишеннымъ всякаго плана и послѣдовательности, безпорядочнымъ листкамъ, которые составляютъ исторію этой націи.

Экипажи приглашенныхъ на балъ начинали съ трудомъ пробираться по улицамъ, прилегавшимъ къ площадямъ Побѣды и «28-го мая». Кучера сдерживали лошадей, лакеи вели ожесточенную войну съ уличными мальчуганами Буэносъ-Айреса, настоящими чертенятами, которые на полномъ бѣгу лошадей толкали лакеевъ съ ихъ мѣстъ и цѣплялись за рессоры.

Вдругъ одинъ экипажъ, ѣхавшій со стороны Ретиро, по направленію къ площади Побѣды, наткнулся на какую-то подвижную кондитерскую, пріютившуюся у стѣны соборной церкви. Вокругъ экипажа поднялся страшный гвалтъ, присутствующіе яростно горланили, что кучеръ передавилъ нѣсколько десятковъ людей: для грубой черни нѣтъ ничего забавнѣе и пріятнѣе, какъ взводить сотню нелѣпыхъ обвиненій, когда она чувствуетъ свою силу и убѣждена въ своей солидарности съ высшей властью.

Дозорные сбѣжались. Экипажъ былъ осажденъ безчисленнымъ людомъ. Стали искать мертвыхъ, раненыхъ и, разумѣется, ни тѣхъ, на другихъ не оказалось; но женщины голосятъ навзрыдъ, мальчишки кричатъ, дозорные дѣйствуютъ кулаками направо и налѣво, экипажъ не трогается съ мѣста.

— Поѣзжай! Что на нихъ смотрѣть. Хоть сверни головы всѣмъ встрѣчнымъ, только ступай, кричитъ кучеру одинъ изъ сидѣвшихъ въ экипажѣ.

— Господинъ дозорный! говоритъ другой изъ нихъ, высовывая изъ окошка голову и обращаясь къ полицейскому, который буквально ѣздилъ верхомъ на упорныхъ зачинщикахъ шума, — господинъ дозорный, кажется, никто не искалеченъ. Раздѣлите эти деньги между тѣми, которые растеряли здѣсь свои пряники, и распорядитесь, чтобъ мы могли проѣхать, потому что намъ нельзя терять времени.

— Да ужь я напередъ зналъ, что крикъ поднялся не изъ-за чего! сказалъ драбантъ сеньора Викторика, спрятавъ пачку банковыхъ билетовъ въ свой карманъ, — прочь съ дороги, сеньоры, гаркнулъ онъ потомъ, — дайте проѣхать честнымъ федераламъ, которые, можетъ быть, спѣшатъ по дѣламъ нашего Возстановителя!

Трубы Іисуса Навина не такъ скоро разрушили своимъ зычнымъ звукомъ стѣны Іерихона, какъ эти слова полицейскаго заставили толпу прижаться къ стѣнкѣ собора, и въ одну минуту выѣздъ съ площади былъ очищенъ.

— Проѣзжай черезъ улицу федераціи, потомъ поверни въ улицу Депутатовъ! сказалъ кучеру первый изъ говорившихъ.

Нѣсколько минутъ спустя экипажъ свободно проѣзжалъ мимо дома его превосходительства сеньора донъ Фелиппе Араны, въ улицѣ Депутатовъ, и чрезъ десять минутъ ѣзды остановился на перекресткѣ улицъ Университетской и Кочабамбы.

Изъ экипажа вышли четыре человѣка, и одинъ изъ нихъ приказалъ кучеру быть на этомъ самомъ мѣстѣ въ половинѣ одинадцатаго ночи.

Завернувшись въ свои плащи, четыре товарища пошли по направленію къ рѣкѣ по улицѣ Кочабамба, въ это время мрачной и молчаливой какъ пустыня.

Они шли попарно, но вдругъ на углу послѣдней улицы, которая вола къ одинокому дому, куда они направлялись, спутники наши встрѣтились лицомъ къ лицу съ тремя прохожими, также накутанными въ плащи и шедшими со стороны улицы Валькарое.

Тѣ и другіе остановились и нѣкоторое время молчали, вѣроятно, желая приглядѣться другъ къ другу.

— Надо выйти изъ этого положенія, сказалъ одинъ изъ пріѣхавшихъ въ экипажѣ, — во всякомъ случаѣ насъ четверо противъ троихъ. И съ послѣднимъ словомъ онъ сдѣлалъ шагъ впередъ и обратился къ тремъ неизвѣстнымъ съ вопросами:

— Могу ли узнать, сеньоры, не для насъ ли вы побезпокоились остановится на дорогѣ?

На этотъ вызывающій вопросъ не послѣдовало никакого другого отвѣта, кромѣ веселаго хохота троихъ спутниковъ.

— Ахъ чортъ васъ возьми, вы небось думали, что вотъ у насъ такъ сейчасъ душа въ пятки ушла?! сказалъ говорившій прежде, къ которому присоединились также и его товарищи, такъ какъ они всѣ узнали другъ друга по смѣху и голосу. Всѣ они принадлежали къ одному дружескому обществу и теперь вмѣстѣ продолжали путь по направленію къ рѣкѣ.

Чрезъ нѣсколько шаговъ они дошли до двери, которую, вѣроятно, еще помнятъ читатели, хотя, быть можетъ, и не такъ хорошо, какъ достойный наставникъ Даніэля.

Никто изъ пришедшихъ не постучался въ дверь, но одинъ изъ нихъ приложилъ губы къ замочному отверстію тихо произнесъ слова: двадцать четвертое.

Дверь не замедлила отвориться и потомъ опять была заперта за послѣднимъ изъ пришедшихъ.

Спустя нѣсколько минутъ въ томъ же мѣстѣ были произнесены тѣже самыя слова, и въ дверь были впущены еще два человѣка. И затѣмъ впродолженіи четверти часа сюда являлись и другіе посѣтители но два и по три человѣка съ тѣми же словами, произносимыми съ тою же осторожностью.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Балъ.
[править]

Между тѣмъ еще съ девяти часовъ вечера во дворецъ правительства начали собираться гости, приглашенные на балъ, который давался въ честь его высокопревосходительства губернатора и его дочери; въ одинадцать часовъ залы были уже полны народомъ, и первая кадриль приходила къ концу.

Большая парадная зала была залита потоками свѣта. Золотое шитье военныхъ мундировъ и драгоцѣнные камни дамъ блестѣли при свѣтѣ многихъ, стеариновыхъ свѣчей, разставленныхъ самымъ безвкуснымъ образомъ, но все-таки достаточно освѣщавшихъ обширное пространство залы.

При всемъ томъ здѣсь было что-то совершенно негармонировавшее ни съ мѣстомъ, гдѣ былъ устроенъ праздникъ, ни съ самымъ праздникомъ. На каждомъ шагу встрѣчались какія-то новыя физіономіи, грубые, накрахмаленные, угрюмые кавалеры, чувствовавшіе себя не въ своей тарелкѣ посреди этого салоннаго блеска и свѣтскаго общества. Дамы то и дѣло обмахивались вѣерами, упорно молчали и величественно поднимали свои тяжелыя головы, видимо желая задать тона, но внутренно сознавая, что это имъ вовсе не къ лицу. Все это представляло довольно рѣзкій контрастъ съ мѣстомъ бала, такъ какъ въ этихъ салонахъ прежде сходились всегда лица лучшаго буэносъ-айресскаго общества, демократическаго въ политикѣ, но отличавшагося всегда безукоризненнымъ аристократическимъ тономъ и изящными манерами. Что же до характера самого праздника, то всѣхъ тяготило какое-то экзотическое молчаніе, всюду замѣчалась неуклюжая и вовсе не праздничная принужденность.

Это молчаніе сопровождало и танцы.

Военные новой эпохи задыхались въ своихъ тѣсныхъ, застегнутыхъ мундирахъ, болѣзненно схватывая свои руки, стиснутыя въ перчаткахъ и потѣли отъ боли въ ногахъ, всунутыхъ въ убійственно тѣсные сапоги; воины полагали, что на балу нельзя быть иначе, какъ туго затянутыми и съ величественно-важнымъ выраженіемъ физіономіи.

Молодые граждане, воспитанные въ новой соціальной іерархіи, созданной Возстановителемъ Законовъ, чистосердечно думали, что самая утонченная элегантность и любезность заключались въ угощеніи дамъ яичными желтками и сухариками.

Наконецъ, изъ дамъ однѣ явились на балъ по просьбѣ мужей; эти принадлежали къ обществу унитаріевъ. Другія досадовали, что не находились исключительно въ своемъ обществѣ, это федеральныя сеньоры. И тѣ и другія были въ отвратительнѣйшемъ расположеніи духа, — однѣ глядѣли подозрительно, другія пасмурно.

Но вотъ явилась сеньорита — дочь губернатора, и оглушительные федеральные возгласы провожали ее по галлереямъ и заламъ.

Ея почетное мѣсто въ концѣ залы было немедленно окружено плотною стѣною добрыхъ защитниковъ святаго дѣла; ободренные присутствіемъ дочери Возстановителя, они радостно принялись снимать перчатки, въ которыхъ такъ долго были стиснуты ихъ руки, привыкшія къ свѣжему воздуху свободы…

Дамы реставраціи одна за другою спѣшили привѣтствовать почетную гостью, бывшую первымъ звеномъ въ ихъ соціальной цѣпи.

Другія дамы при появленіи сеньориты Мануэлы скрылись въ уборную, нѣкоторыя стали прохаживаться по заламъ, а иныя, не прибѣгая къ этимъ уловкамъ, по прежнему сидѣли граціозно на своихъ мѣстахъ.

Однако Мануэла, повидимому, совершенно не замѣчала ни презрительнаго невниманія однѣхъ, ни притворно льстивой вѣжливости другихъ барынь.

Ласковая со всѣми, сообщительная и простодушная, Мануэла возбудила къ себѣ симпатію и пріятное чувство также и въ тѣхъ немногихъ гостяхъ, которые могли безъ предубѣжденій судить о личности этой первой несчастной жертвы своего отца.

На ней была бѣлая тюлевая мантилья сверху розоваго атласнаго платья, а голова и грудь были украшены бантами изъ лентъ того же цвѣта. Въ этомъ нарядѣ она не блистала пышной красотой, но была чрезвычайно мила и интересна (buena moza), какъ обыкновенно говорится для опредѣленія mezzo termine между красотою и привлекательной правильностью.

Спустя нѣсколько минутъ послѣ Мануэлы явилась и сеньора донья Августина Розасъ-де-Маненлья, но теперь энтузіазмъ мужчинъ и удивленіе дамъ были внушены не страхомъ или подобострастіемъ, но непритворнымъ чувствомъ наслажденія.

Здѣсь мы должны нѣсколько обстоятельнѣе пояснить это замѣчаніе, такъ какъ названная нами личность вполнѣ этого заслуживаетъ.

«Донья Августина Розасъ-де-Мансилья была прелестнѣйшая женщина своего времени» — должна написать современная хроника, для того чтобы тоже самое когда нибудь повторила исторія, опираясь на правдивое свидѣтельство безпристрастныхъ и независимыхъ писателей, которые настолько добросовѣстны и умны, что не захотятъ руководствоваться критеріумомъ мелочнаго своелюдства, партіи или политическихъ убѣжденій. Мы назвали исторію, потому что она должна будетъ произнести свой приговоръ надъ всей семьею донъ Хуана-Мануэля Розаса, такъ какъ всѣ члены этого семейства болѣе или менѣе принимали участіе въ различныхъ эпизодахъ и въ разныя эпохи его деспотическаго, мрачнаго управленія. Въ свою очередь Августина, бывшая въ эпоху описываемыхъ событій совершенно чуждою политики, жившая исключительно для самой себя, окруженная роскошью и неотвязчивыми поклонниками, — и она также впослѣдствіи сдѣлалась одною изъ наиболѣе видныхъ политическихъ личностей, когда правительство ея брата приняло дипломатическую, величественную внѣшность. Имя Августины вмѣстѣ съ именемъ Мануэлы упоминалось во всѣхъ книгахъ, журналахъ, разговорахъ, трактовавшихъ объ аргентинскихъ дѣлахъ, между плебеями и аристократами, друзьями и недругами.

Въ описываемую нами эпоху младшая сестра Розаса, супруга генерала донъ Люціо Мансилья, не имѣла никакого политическаго значенія и нисколько не думала ни о федералахъ, ни объ унитаріяхъ. Въ это время умъ ея, за неимѣніемъ ли благопріятныхъ случаевъ или вслѣдствіе медленнаго развитія, не обнаруживалъ той обширной дѣятельности и силы, какими ознаменовалъ себя впослѣдствіи, въ новый періодъ управленія ея брата, которое началось внѣшними раздорами.

Полная жизни, свѣжести и красоты, Августина была настоящимъ пышнымъ цвѣткомъ Ла-Платы и возбуждала восторгъ нетолько мужчинъ, но даже самихъ женщинъ, которыя, своими зоркими, обыкновенно пристрастными въ этихъ случаяхъ, глазами, не находили, однако въ сестрѣ губернатора никакихъ недостатковъ, кромѣ нѣсколько тучныхъ рукъ и недостаточно граціозной таліи.

При всемъ томъ, эта скульптурная Діана, эта роскошная Ревекка для живописи не гармонировала въ строгомъ смыслѣ съ типомъ красоты XIX вѣка. Въ ея формахъ замѣчалось, такъ сказать, слишкомъ много пестраго, было очень мало нѣжныхъ очертаній, тонкихъ профилей, глазъ не находилъ кроткаго умнаго, осмысленнаго выраженія, что все вмѣстѣ составляетъ типъ прекраснаго лица въ полномъ значеніи, по понятіямъ нашего времени. Такова была въ 1840 году донья Августина Розасъ-де-Мансилья, явившаяся на балъ во всемъ блескѣ красоты и роскоши. Ея руки, шея и голова были покрыты брилльянтами, и слишкомъ узкій корсетъ придавалъ румянцу ея лица тотъ яркій оттѣнокъ, который казался непривлекательнымъ только однимъ дамамъ унитаріевъ. Но большинство гостей, собравшихся въ залахъ, особенно мужчины, привыкнувъ считать Августину царицею между аргентинскими красавицами, ожидали, что сегодня вечеромъ она навсегда пріобрѣтетъ себѣ этотъ неоспоримый титулъ.

Она была одѣта въ бѣлое атласное платье съ блондами того же цвѣта, а греческая прическа волосъ открывала очертанія ея круглой, прелестной головки, увѣнчанной брилльянтовымъ уборомъ, на которомъ красовался федеральный бантъ.

Даже не присѣвши послѣ своего прихода, красавица прохаживалась по залѣ подъ руку съ своимъ мужемъ — генераломъ Мансилльей, который въ эти минуты, казалось, вспоминалъ о своей былой молодости, о великосвѣтскомъ, образованномъ обществѣ, которое посѣщалъ этотъ салонный кавалеръ, когда еще тѣломъ и душею принадлежалъ къ партіи унитаріевъ. Всѣ слѣдили за Августиной глазами. Но вдругъ во всѣхъ углахъ залы нослышался глухой шепотъ. Всѣ взглянули по направленію къ двери, и сама Августина, повинуясь общему впечатлѣнію, устремила свои прелестные глазки въ ту сторону, куда глядѣли всѣ присутствующіе: днѣ молодыя женщины входили подъ руку въ залу — сеньора Амалія Саэнцъ де-Олабарріэта и сеньорита Флоренсія Дюпаскье.

Первая изъ нихъ, слѣдуя строгому этикету вдовства, была одѣта въ темно-лиловое платье, сверху прикрытое мантильей, обшитой блондами. Вокругъ ея таліи, граціозной и тонкой, какъ у греческой статуи, была повязана лента того же цвѣта, которой концы ниспадали но краямъ мантильи; маленькій бантикъ изъ лентъ по срединѣ груди дополнялъ этотъ простой и изящный костюмъ. Ея волосы были завиты, и тонкіе, блестящіе локоны ниспадали на бѣлую, какъ снѣгъ, шею; между ними, съ правой стороны головы, красовалась великолѣпная бѣлая роза. Сзади головы, прекрасные каштановые волосы были собраны въ двойною косу, пришпиленную, првидимому, только одною золотою булавкою, которой конецъ былъ украшенъ драгоцѣнною жемчужиною; и подъ этой косой, съ лѣвой стороны головы, чуть виднѣлся кончикъ красной ленточки — оффиціяльное украшеніе, предписанное подъ страхомъ тяжкихъ наказаній возстаповителемъ аргентинской свободы.

Флоренсія была одѣта въ бѣлое креповое платье, а волосы ея также были убраны въ локоны. Съ лѣвой стороны головки Флоренсіи хитро и кокетливо выгладывала вѣтка съ красненькими цвѣточными почками, замѣнявшими отвратительный символъ федераціи.

Августина погибла. Она была свергнута съ своего трона всеобщимъ мнѣніемъ, перешедшимъ на сторону новой красавицы — Амаліи.

Сеньорита Дюпаскье была очаровательна, но всѣ давно уже это знали, тогда какъ Амалія въ первый разъ показывалась въ обществѣ.

Нѣсколько молодыхъ людей поспѣшили предложить новымъ гостьямъ руку и провести ихъ къ кресламъ, потому что на этомъ балѣ ни одна сеньора не приняла на себя роли хозяйки.

Былъ ли это простой случай или дѣйствіе инстинкта, сближающаго людей одного общественнаго уровня, совершенно неизвѣстныхъ другъ другу, только Амалія усѣлась съ Флоренсіей въ томъ углу залы, гдѣ собрались дамы, явившіяся на балъ по желанію своихъ мужей, — дамы далеко не федеральныхъ убѣъденій, какъ и ихъ супруги, которые, правду сказать, были несравненно трусливѣе своихъ дражайшихъ половинъ.

Флоренсію сію же минуту ангажировалъ какой-то юный пріятель Даніэля на кадриль, начинавшуюся въ эту минуту. Но Амалія — предметъ всеобщаго вниманія — не была, однако, приглашена. Обыкновенно случается, что за первымъ сильнымъ впечатлѣніемъ, произведеннымъ прелестной, незнакомой женщиною, являющеюся въ бальной залѣ, на мужчинъ нападаетъ какая-то робость: они не рѣшаются ангажировать красавицу на танецъ, потому что никакъ не могутъ думать, чтобы подобная женщина не получила уже до двадцати приглашеній на этотъ вечеръ и боятся встрѣтить отказъ при первомъ же поклонѣ.

Но бѣдненькая Амалія никого не знала, никѣмъ не была приглашена. Молодые люди обманывались, и она осталась одна возлѣ какой-то пожилой сеньоры, сильно напоминавшей своими манерами одну изъ старушекъ-маркизъ временъ Людовика XIII или вице-короля Песуала въ столицѣ бывшей имперіи инковъ.

— Вы поздно изволили пожаловать, сеньорита, сказала пожилая сеньора Амаліи, обращая къ ней одинъ изъ тѣхъ чуть замѣтныхъ, но изящныхъ поклоновъ, которые отличаютъ только великосвѣтскихъ барынь, съизмала пріучающихся вѣжливо наклонять голову и улыбаться глазами.

— Это правда, но я не могла пріѣхать раньше, отвѣчала Амалія, также кланяясь своей сосѣдкѣ, по лицу и костюму которой сейчасъ же догадалась, что говоритъ съ знатною особою, не очень горячо преданною дѣлу федераціи, такъ какъ на головѣ пожилой сеньоры помѣщался только миніатюрный бантикъ, почти совершенно закрытый чернымъ блондовымъ уборомъ.

— Мнѣ кажется, что я имѣю честь первый разъ васъ видѣть. Вы, вѣроятно, пріѣхали изъ Монтевидео?

— Нѣтъ, сеньора, я съ нѣкотораго времени поселилась на постоянное жительство въ Буэносъ-Айресѣ.

— А, такъ вы не здѣшняя?

— Нѣтъ, сеньора, я родомъ изъ Тукумана.

— Ну, вотъ видите ли, мнѣ сейчасъ бросилось въ глаза, что вы не моя соотечественница.

— Однако, все-таки позволяю себѣ думать, что и ваша соотечественница.

— Да, какъ аргентинка, но я говорю собственно о Буэносъ-Айресѣ.

— Вы правы, я — провинціалка, какъ насъ здѣсь называютъ, замѣтила Амалія съ такою очаровательною улыбкою, которая окончательно расположила въ ея пользу добрую барыню, увидѣвшую теперь, что она имѣетъ дѣло съ образованной женщиной.

— Я хорошо знакома съ матерью Флоренсіи, сказала старушка, — не родственница ли вы этой дѣвушки?

— Нѣтъ, сеньора, она удостоиваетъ меня только своей дружбы. Меня зовутъ Амалія Саенцъ-де-Олабарріэта, проговорила Амалія, предупреждая любопытство своей собесѣдницы, уже замѣтивъ въ ней привычку много говорить и распрашивать, — привычку, довольно распространенную на балахъ между нѣкоторыми дамами, потерявшими надежду танцевать.

— Ахъ, такъ это вы — вдова де-Олабарріэта! Я васъ отчасти знаю. Довольно часто слышала ваше имя. И, разумѣется, то, что я слышала, нисколько не преувеличено.

— Я полагаю, сеньора, что въ Буэносъ-Айресѣ есть достаточно о чемъ поговорить и не вспоминая о бѣдной, никому неизвѣстной вдовѣ.

— Да-съ, о вдовѣ, не имѣющей по красотѣ ни одной соперницы, — о вдовѣ, которая, какъ я слышала, сдѣлала изъ своего дома храмъ уединенія и хорошаго тона. Ахъ, сеньора, если бы вы знали, какъ мало хорошаго осталось теперь въ Буэносъ-Айресѣ, и какимъ отсутствіемъ порядочнаго общества страдаетъ столица, то нисколько не раскаивались бы въ своей одинокой жизни!…

— Однако, сеньора, сказала Амалія, мнѣ кажется, что здѣсь общество не подходитъ подъ ваше замѣчаніе.

— По крайней мѣрѣ, я чувствую, что сижу здѣсь, какъ будто между турками въ Константинополѣ.

— Тѣмъ лучше.

— О, нѣтъ, сеньора, напротивъ тѣмъ хуже, потому что вовсе не весело быть зрительницей всѣхъ этихъ чиновническихъ фигуръ, толстыхъ ногъ и пошловатыхъ физіономій… Не знаете ли вы, кто этотъ господинъ, дѣлающій мулинетъ своей бѣлой перчаткой и выставляющій на показъ такой чудовищный федеральный девизъ? спросила Амалія.

— О, будто вы не читаете «Газету?»

— Какую газету?

— «Торговую Газету».

— Нѣтъ, никогда не читаю, да если бы и читала…

— Еслибъ читали, то сейчасъ же догадались бы, что этотъ кабальеро — никто другой, какъ ея редакторъ. Его зовутъ Николай Мариньо. Это тотъ самый, что проповѣдуетъ поголовное истребленіе унитаріевъ. Первого декабря 1828 года я видѣла изъ оконъ своего дома, какъ этотъ господинъ горячо обнимался на улицахъ съ революціонерами. Потомъ онъ вступилъ чиновникомъ въ министерство, Гвидо въ эпоху администраціи Бьюмонта. Въ 1833 году онъ пописывалъ патріотическія статейки въ «Классификаторѣ,» затѣмъ участвовалъ въ редакціи «Возстановителя законовъ.» Въ эту эпоху онъ уже обнималъ только однихъ федераловъ. Теперь редактируетъ «Газету» и обнимается съ чортомъ. Однимъ словомъ, это та журнальная кляча, которую вы можете заложить въ какой угодно возъ, и она повезетъ его съ одинаковымъ усердіемъ. У этого господина не было за душей ни одного своего мнѣнія, но онъ такъ умѣлъ прилаживаться къ чужимъ, что я положительно увѣрена, что онъ износилъ меньше перчатокъ, чѣмъ направленій, которыя защищалъ одинаково бойко… Редакторомъ же онъ сдѣлался потому, что не было случая сдѣлаться плантаторомъ или содержателемъ трактира. Въ эпохи общественнаго упадка такіе барышники не только терпимы, но и въ почетѣ у слабоумной публики. Уваженіе къ нимъ измѣряется въ такія времена успѣхомъ ихъ надувательной системы. И онъ преуспѣваетъ, этотъ журнальный скоморохъ двадцати двухъ различныхъ направленій… плачущій и смѣющійся, смотря по требованію обстоятельствъ и по желанію подписчиковъ.

— Да, сеньора, сказала со смѣхомъ Амалія, забавлявшаяся одушевленіемъ и аттестаціями сеньоры N .

— А знаете ли, что я вамъ скажу? продолжала сеньора N…

— Что такое?

— Я замѣчаю, что Николай Мариньо что-то ужь слишкомъ пристально къ вамъ присматривается своими волчьими глазами, а это очень непріятно для молодой и такой прелестной женщины, какъ вы.

— Благодарю васъ, сеньора.

— И въ особенности для женщины съ вашими правилами и убѣжденіями. Вѣдь вы не рѣшились бы принять подобнаго человѣка въ вашемъ домѣ, — не правда ли?

— Мой кругъ знакомства уже составленъ, и я съ трудомъ согласилась бы его расширить, сказала Амалія, увертываясь отъ прямого отвѣта.

— И особенно для этого господина, продолжала сеньора N… А онъ все не сводитъ съ васъ глазъ, все щурится на васъ. Вѣдь честь-то какая! Редакторъ «Газеты!» Начальникъ знаменитой городской стражи (serenos)! А вотъ, наконецъ, супруга отвлекаетъ его отъ пріятнаго созерцанія.

— Такъ эта дама въ цвѣтномъ атласномъ платьѣ съ желтою и черною гарнитурою и съ золотой сѣткой на головѣ — супруга сеньора Мариньо.

— Да, его жена.

— Знаете ли, сеньора, между всѣми этими дамами мнѣ особенно было бы интересно знать, которая изъ нихъ Мануэлита и которая — Августина?

— Теперь онѣ обѣ танцуютъ въ другой залѣ. Вамъ, вѣроятно, уже успѣли сообщить, что Августина красавица?

— Да, такого мнѣнія о ней все общество. Но вы развѣ не считаете ее красавицей?

— Конечно считаю, только я называю ее федеральной красавицей.

— Что же вы хотите этимъ сказать?

— Что она душечка съ пунцовой физіономіей.

Амалія засмѣялась.

— Это не недостатокъ, сеньора. Вѣдь это цвѣтъ розъ, сказала она сеньорѣ N…

— Да, цвѣтъ Розасовъ[5]

— Но развѣ, по вашему, она не можетъ быть названа прелестной дамою?

— Нѣтъ.

— Нѣтъ?

— Она хорошенькая мужичка, но все-таки мужичка, — то есть румянецъ во всю щеку, руки и плечи дебелыя, и вся она какъ-то слишкомъ жестка для хорошаго тона и слишкомъ вѣтрена и пуста для умнаго человѣка.

— Эта сеньора, подумала Амалія, — настоящій кладъ на балѣ, однако попасться ей на глаза довольно опасно, потому что она, кажется, поссорилась со всѣмъ человѣчествомъ.

— Плохо бы вамъ пришлось, сеньора, сказала Амалія, если бы Августина узнала, какъ низко вы цѣните ея красоту, потому что обыкновенно особы нашего пола не прощаютъ этого булавочнаго укола.

— Ба! Вы думаете, что она не знаетъ? Вы маете, что вся эта публика не догадывается, какими глазами мы на нее смотримъ?

— Мы?

— Да, мы. Пусть же она знаетъ, что если мы являемся на ихъ балы, то дѣлаемъ это только для нашихъ сыновой или мужей.

— Все-таки слишкомъ свободная критика не совсѣмъ безопасна.

— Это наше единственное утѣшеніе. Пусть же это знаютъ, пусть видятъ разницу между ихъ дамами и нами. Впрочемъ, мы не подвергаемся никакой опасности: что они могутъ намъ сдѣлать?.. Мы вѣдь говоримъ всегда такъ между собою, — въ обществѣ женщинъ однѣхъ убѣжденій.

— Всегда? спросила Амалія съ необыкновенно лукавой улыбкой.

— Всегда, какъ и въ настоящую минуту, напримѣръ, отвѣчала сеньора N… тономъ увѣренности.

— Извините, сеньора, я еще не имѣла чести сообщить вамъ мой образъ мыслей.

— Полноте шутить! Вы сообщили мнѣ его, какъ только сѣли возлѣ меня.

— Я?

— Да, сеньора, мы, вы сами. Ваше лицо, ваши манеры, вашъ языкъ, вашъ костюмъ — все это неизвѣстно, невидано, неупотребительно между дамами современной федераціи. Да, вы изъ нашихъ, какъ тамъ себѣ не отговаривайтесь.

— Благодарю васъ, сеньора, благодарю, сказала Амалія, съ своей обычной улыбкой.

Въ эту минуту сеньора N… любезно поклонилась другой дамѣ, усѣвшейся противъ нея.

— Вы знаете, кто это такая?

— Я уже сказала вамъ, сеньора, что никого здѣсь не знаю?

— Будто бы не знаете генеральши Полонъ?

— Нѣтъ.

— Хорошая, добрая женщина, отличная подруга. Но новыя связи, въ которыя она попала, благодаря положенію своего мужа, лишили ее послѣднихъ слѣдовъ порядочнаго общественнаго тона, и теперь она приглашаетъ на свои зимніе вечера, извѣщая… какъ бы вы думали, о чемъ она извѣщаетъ въ своихъ пригласительныхъ билетахъ?

— Конечно, о днѣ и часѣ.

— Хорошо, но еще о чѣмъ?

— Еще? Обыкновенно пишется, что имѣетъ быть вечеръ, означается день и часъ пріема гостей, а больше я, право, не знаю, что еще…

— Ну, слушайте же: извѣщаетъ, что въ началѣ вечера будутъ подавать кофе со сливками, — вотъ чудачка!..

Амалія не могла удержаться отъ смѣха, слишкомъ неумѣреннаго въ такомъ мѣстѣ; но когда она повернула голову, чтобы по возможности скрыть этотъ смѣхъ, глаза ея радостно заблестѣли: въ это самое мгновеніе Даніэль входилъ въ дверь залы, и Амалія его увидѣла. Въ это время Флоренсія прогуливалась по заламъ со своимъ кавалеромъ въ танцахъ — короткимъ пріятелемъ Даніэля, который, взглянувъ мелькомъ на свою возлюбленную, направился къ кузинѣ.

Но прежде чѣмъ родственники и возлюбленные успѣютъ обмѣняться словами, мы поспѣшимъ выйти съ читателемъ изъ бальной залы и покажемъ ему другую сцену, совершенно непохожую на ту, которую оставляемъ; затѣмъ, подхвативъ читателя подъ руку, мы употребимъ всѣ усилія, чтобы какъ можно скорѣе доставить его обратно въ освѣщенныя залы нашей старой крѣпости.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Даніэль Бельо.
[править]

Молодой Бельо явился на балъ въ половинѣ двѣнадцатаго ночи; но прежде, чѣмъ мы туда за нимъ послѣдуемъ, посмотримъ, что онъ дѣлалъ цѣлые три часа раньше въ таинственномъ домѣ улицы Кочабамбы, къ которому, какъ мы видѣли, приближались разные, завернутые въ плащи, люди съ условнымъ лозунгомъ, который отворялъ для нихъ дверь дома, опять запиравшуюся за вошедшими посѣтителями.

Просимъ читателя войти съ нами въ этотъ домъ въ половинѣ десятаго ночи, — онъ застанетъ тамъ чрезвычайно интересное засѣданіе отважныхъ людей, поставленныхъ, однако, въ чрезвычайно рискованное положеніе.

Сегодня, ночью зала доньи Марселины, выходившая окнами на улицу, была обращена въ какое-то бивачное мѣсто. Брачная кровать и четыре постельки миленькихъ племянницъ хозяйки были перенесены изъ спальни въ эту залу; всѣ стулья этой комнаты, столовой, три сундука и какая-то скамья, на которой, казалось, возсѣдалъ привратникъ какого нибудь монастыря, были разставлены кругомъ, насколько позволяло уютное пространство комнаты, обращенной на эту ночь въ пріемную залу, въ одномъ концѣ которой помѣщался сосновый столъ съ двумя сильными на немъ свѣчками, а передъ столомъ находилось кресло, какъ казалось, игравшее роль президентскаго въ этой ночной сессіи.

Въ залѣ доньи Марселины размѣстились многіе посѣтители, кто на стульяхъ, кто на постеляхъ. Комната была освѣщена только слабымъ мерцаньемъ звѣздъ, проглядывавшимъ сквозь небольшія, тусклыя стекла оконъ. Собесѣдники говорили шепотомъ, и по временамъ тотъ или другой изъ нихъ подходилъ къ окнамъ и съ напряженнымъ вниманіемъ осматривалъ впередъ и назадъ мрачную и пустынную улицу Кочабамбу.

Но вотъ посреди собранія раздался дрожащій, глухой звонъ башенныхъ часовъ.

— Половина десятаго, сеньоры, и никто не можетъ забыть назначеннаго часа, когда нужно явиться на совѣщаніе чрезвычайной важности. Кто не пришелъ, навѣрное уже не придетъ.

Вмѣстѣ съ послѣднимъ изъ этихъ словъ, произнесенныхъ хорошо знакомымъ намъ голосомъ, ставни оконъ были притворены, и свѣтъ изъ сосѣдней комнаты проникъ чрезъ дверь въ залу.

Минуту спустя, сеньоръ донъ Даніэль Бельо усѣлся въ кресло, стоявшее передъ сосновымъ столомъ; по правую руку Даніэля помѣстится донъ Эдуардо Бельграно. Прочія мѣста были заняты другими посѣтителями, собравшимися въ числѣ двадцати одного человѣка, изъ которыхъ самому старшему было не болѣе двадцати шести или двадцати семи лѣтъ отъ роду. По лицамъ и костюмамъ ихъ было видно, что всѣ они принадлежали къ избранному и образованному обществу столицы.

— "Друзья мои, сказалъ Даніэль, окидывая взглядомъ все собраніе, — сегодня ночью мы должны были соединиться здѣсь въ числѣ тридцати четырехъ человѣкъ, а между тѣмъ я насчитываю только двадцать три. Но каковы бы ни были причины, но которымъ друзья наши насъ оставляютъ, не будемъ никого обзывать оскорбительнымъ названіемъ «измѣнника», и пусть ихъ необъяснимое поведеніе нисколько насъ не устрашаетъ. Тридцать два патріота были выбраны мною. Каждый изъ нихъ получилъ своевременное извѣщеніе, въ которомъ былъ означенъ часъ совѣщанія въ этомъ домѣ, и я знаю, господа, на чью честь можно положиться въ Буэносъ-Айресѣ.

«Теперь прибавлю нѣсколько словъ для того, чтобы наша сходка въ этомъ домѣ не внушала вамъ никакихъ опасеній. Если бы мы были застигнуты здѣсь слугами тирана, то, разумѣется, роковой приговоръ былъ бы произнесенъ надъ нами въ ту же самую минуту. Но если онъ располагаетъ силою, то я дѣйствую хитростью и предусмотрительностью. Этотъ домъ обращенъ заднею стѣною къ берегу рѣки. Вода протекаетъ въ нѣсколькихъ саженяхъ отсюда, и двѣ барки, находящіяся теперь у берега, готовы каждую минуту принять насъ на бортъ. Въ случаѣ внезапной тревоги, мы выйдемъ отсюда чрезъ окно задней комнаты, обращенное къ рѣкѣ. Если бы даже и послѣ этой вылазки мы подверглись нападенію, то мнѣ кажется, что двадцать три человѣка, болѣе или менѣе достаточно вооруженные, могутъ безъ особенныхъ затрудненій проложить себѣ дорогу къ берегу рѣки. Когда мы будемъ на баркахъ, то желающіе опять возвратиться въ городъ должны будутъ только проплыть берегомъ незначительное пространство, чтобы потомъ высадиться на удобномъ мѣстѣ, а желающіе эмигрировать будутъ держать путь къ восточному берегу, къ которому и причалятъ чрезъ нѣсколько часовъ. У воротъ, выходящихъ на улицу, караулитъ мой вѣрный Ферминъ, у задняго окна, обращеннаго къ рѣкѣ, стоитъ слуга Эдуардо, всѣмъ намъ уже извѣстный своею честностью и преданностью. Наконецъ на платформѣ дома находится человѣкъ, на котораго я полагаюсь совершенно твердо; ею не совсѣмъ прыткая храбрость служитъ для насъ лучшей гарантіей, потому что если страхъ отнимаетъ у него языкъ, то не отниметъ ногъ, которыми онъ будетъ потрясать крышу, бѣгая взадъ и впередъ въ минуту опасности. Это прежній учитель почти всѣхъ насъ, незнающій, кто здѣсь находится; но ему извѣстно, что здѣсь нахожусь я, и этого съ него достаточно. Ну, довольны ли вы?»

— Вступленіе было пространно, но оно наконецъ, окончилось, и я полагаю, что послѣ этого объясненія всякій изъ присутствующихъ здѣсь долженъ быть также спокоенъ, какъ если бы находился въ Парижѣ, сказалъ молодой человѣкъ съ черными глазами и веселой, честной физіономіей, игравшій во время тирады Даніэля цѣпочкой, сплетенной изъ волосъ и висѣвшей у него на шеѣ.

— Нѣтъ, мой другъ, и знаю, какъ мнѣ надобно распорядиться, и знаю также, что ни одинъ изъ васъ не чувствуетъ себя спокойнымъ, и что я отвѣчаю за то, что можетъ случиться съ вами. Теперь обратимся къ предмету нашего совѣщанія.

"Вотъ, сеньоры, первый документъ, о которомъ я желаю говорить вамъ, продолжалъ Даніэль, вынимая одну изъ бумагъ, которыя находились въ его портфелѣ, — это списокъ лицъ, эмигрировавшихъ изъ нашего отечества въ Восточную Республику за апрѣль мѣсяцъ и первую половину мая Эмигрировали сто шестьдесятъ человѣкъ, и все это были молодые люди, полные благороднаго патріотизма и любви къ свободѣ. И такъ, наша дружина въ Буэносъ-Айресѣ считаетъ сто шестьюдесятью сподвижниками менѣе. Я имѣю свѣденія, что, послѣ убійствъ 4-го мая, люди, занимающіеся перевозкою эмигрантовъ на восточный берегъ, заключили уже болѣе трехсотъ сдѣлокъ по своей профессіи.

"Слѣдовательно, на іюнь мѣсяцъ въ Буэносъ-Айресѣ будетъ четырмя-стами или пятью-стами патріотовъ меньше, и такимъ образомъ съ 1848 года и до сихъ поръ эмиграція удалила изъ нашего отечества двѣ трети нашей либеральной молодежи.

"Теперь не угодно ли вамъ будетъ ознакомиться съ положеніемъ революціоннаго войска и внутреннихъ провинцій, для того чтобы лучше оцѣнить этотъ фактъ эмиграціи.

"Послѣ дѣла съ донъ Кристобалемъ, гдѣ была выиграна битва и проиграна побѣда, защитники свободы расположились близь Большаго Источника, гдѣ осаждаютъ отрядъ Эчагуэ, загнанный къ Скаламъ, и въ случаѣ новаго сраженія всѣ шансы, повидимому, находятся на сторонѣ генерала Лаваллье. Если онъ одержитъ верхъ, то непосредственнымъ слѣдствіемъ будетъ переходъ чрезъ Парану, и всѣ наши военныя силы двинутся на Буэносъ-Айресъ. Въ случаѣ же пораженія Лаваллье, остатки его войска придутъ на сѣверъ нашей провинціи, чтобы тамъ вновь организоваться, такъ какъ для переправы чрезъ рѣки имъ будутъ служить блокирующія суда. И такъ, вы видите, что въ томъ и другомъ случаѣ провинція Буэносъ-Айресъ ожидаетъ генерала Лаваллье.

«Въ другихъ провинціяхъ либеральная лига приняла грозные размѣры. Тукуманъ и Сальта, Липоха, Катамарка и Жужуй уже не принадлежатъ тирану. Всѣ эти провинціи объявили себя противъ него и формируютъ войска. Монахъ Альзао уже не въ силахъ потушить этотъ пожаръ, и Кордоба сдастся при первой угрозѣ. Розасъ поднялся на Ла-Мадрида; Ла-Мадридъ больше знать его не хочетъ».

— Какъ? спросили въ одинъ голосъ всѣ члены собранія, вскакивая съ своихъ мѣстъ, за исключеніемъ Эдуардо, который, казалось, весь погрузился въ свою мрачную думу.

— "Вы это сейчасъ узнаете, господа, только, пожалуйста, потише, не возвышайте голоса: еще рано кричать въ Буэносъ-Айресѣ.

«Я сказалъ истину: генералъ Ла-Мадридъ, которому Розасъ поручилъ овладѣть тукумайскимъ паркомъ, позволилъ революціонерамъ захватить его, и 7-го апрѣля украсилъ грудь свою знакомъ свободы и втопталъ въ грязь позорный девизъ федераціи Розаса».

— Браво! браво!..

— «Тише, тише, господа. Вотъ этотъ документъ, я вамъ прочту его:

»Свобода или смерть!
"Приказъ по войскамъ изъ 9 апрѣля 1840 года.

«Вслѣдствіе распоряженія высшаго правительства назначаются: генералъ Донъ Грегоріо Араосъ-де-ла-Мадридъ главнокомандующимъ всѣхъ линейныхъ и милиціонерныхъ войскъ провинціи; полковникъ донъ Лоренцо Лугонесъ — начальникомъ штаба; полковникъ донъ-Маріано Ача — шефомъ орденскихъ кирасиръ».

Живѣйшій восторгъ наполнилъ сердца всѣхъ слушателей. Въ ихъ средѣ не было слышно теперь ни выкриковъ, ни бурныхъ возгласовъ и пожеланій, но лица говорили краснорѣчиво, и въ теплыхъ взаимныхъ объятіяхъ молодыхъ патріотовъ было много глубокаго смысла. Даніэль окинулъ эту сцену своимъ орлинымъ взглядомъ; онъ не предавался энтузіазму, но старался проникнуть въ глубину человѣческаго сердца, старался постичь настоящій характеръ этого прекраснаго моральнаго одушевленія.

— «Итакъ, вы видите, господа, продолжалъ онъ съ своимъ невозмутимымъ хладнокровіемъ, — что повсемѣстно революція идетъ впередъ исполинскими шагами, но и революція эта все-таки должна прійти къ концу, — и почему же мы не можемъ допустить, что она будетъ развиваться логично, что заключеніе ея будетъ имѣть мѣсто тамъ, гдѣ скрывается конечная цѣль либеральнаго движенія? Эта цѣль сосредоточена въ одной головѣ, и голова эта находится въ Буэносъ-Айресѣ. Если всѣ усилія должны быть направлены на этотъ пунктъ, то не заключается ли, сеньоры, весь нашъ священный долгъ въ томъ, чтобы содѣйствовать побѣдѣ здѣсь, въ рѣшительную минуту»?…

— Да, конечно, разумѣется! съ жаромъ сказали всѣ молодые люди.

— "Тише, господа, пожалуйста, тише. Сначала — логика, а послѣ уже энтузіазмъ.

"Вы говорите да; но именно съ вашимъ образомъ дѣйствій въ этомъ отношеніи я никакъ не могу до сихъ поръ помириться.

"Я началъ съ того, что указалъ вамъ на огромную цифру эмиграціи изъ нашего отечества, и эта цифра, быть можетъ, еще увеличится вами… но выслушайте меня.

"Когда нужно побѣдить принципъ, укоренившійся въ сознаніи народа или одного его класса, то для этого необходимо бороться съ этимъ народомъ или классомъ оружіемъ логики или мечемъ.

"Когда задача заключается въ томъ, чтобы воевать съ правительтвомъ, котораго власть основывается на моральномъ значеніи, то необходимо подкопать основы этой власти, лишивъ ее популярности, будь то посредствомъ трибуны, печати или открытаго военнаго возстанія. Но когда приходится бороться не съ принципомъ, а съ системою, воплощенною въ- личности одного человѣка не съ моральною инсинуаціей, а съ матеріальной силой, движущейся, какъ кровавая гильотина по волѣ этого человѣка, — тогда необходимо уничтожить вмѣстѣ съ человѣкомъ машину и волю.

"Сосчитайте патріотовъ, уже выбывшихъ изъ Буэносъ-Айреса, сообразите, сколько людей унесетъ отсюда эмиграція и впредь, если мы не будемъ ей противиться всѣми силами, и затѣмъ скажите мнѣ, развѣ этого числа защитниковъ свободы не было бы достаточно, дли того чтобы содѣйствовать въ столицѣ революціи, которую внесетъ въ нашу провинцію оружіе генерала Лаваллье или военныя силы коалиціи въ Буйо?..

"Эмиграціи оставляетъ здѣсь только женщинъ, трусовъ и масоркеровъ, а вѣдь Буэносъ-Айресъ — главный центральный пунктъ, откуда исходитъ власть Розаса.

"Неужели триста или четыреста человѣкъ, ставшіе въ ряды войска генерала Лаваллье могутъ совершенно гарантировать побѣду либеральнаго оружія? А между тѣмъ, сеньоры, трехсотъ или четырехсотъ отважныхъ людей совершенно достаточно для того, чтобы повѣсить на фонарныхъ столбахъ Розаса и всѣхъ его масоркеровъ въ тотъ день, когда на нихъ, какъ снѣгъ на голову, нагрянетъ извѣстіе о приближеніи къ столицѣ какого нибудь изъ революціонныхъ отрядовъ.

"Мы не можемъ возвратить тѣхъ, которые уже эмигрировали, но, покрайней мѣрѣ, остановимъ этотъ потокъ эмиграціи, увлекающій многихъ искать далеко отъ родины свободу, которую они могли бы найти здѣсь, отважно занеся вооруженную руку надъ головой тирана.

"Вы скажете, что опасно оставаться въ Буэносъ-Айресѣ, что при первомъ крикѣ свободы, улицы наши наполнятся трупами и кровью! Но развѣ въ войскѣ менѣе опасностей и кровопролитія? Развѣ изгнаніе не подвергаетъ человѣка бѣдствіямъ и униженію?

«Довѣрьте мнѣ, друзья мои, я поставленъ къ Розасу ближе всѣхъ насъ: я рискую болѣе, чѣмъ жизнію, подвергая мою честь оскорбительнымъ подозрѣніямъ моихъ соотечественниковъ, но повѣрьте мнѣ, что буэносъ-айресская молодежь, оставляющая родной городъ, не могла придумать худшей тактики, И неужели я такъ несчастенъ, что никто изъ васъ не раздѣляетъ моего мнѣнія?..»

— Да это также и мое мнѣніе, мое глубокое убѣжденіе. Я скорѣе умру подъ кинжаломъ друзей тирана, чѣмъ оставлю городъ. Здѣсь находится Розасъ, а его-то мы должны будемъ искать въ тотъ день, когда одинъ изъ нашихъ отрядовъ вступитъ въ провинцію. Со смертью Розаса, куда бы мы ни обратили глаза, нигдѣ не встрѣтимъ ни одного врага, сказалъ одинъ изъ молодыхъ людей.

— «Вы также держитесь этого образа мыслей, друзья мои?» спросилъ Даніэль.

— Да, да, мы должны оставаться здѣсь, отвѣчали съ жаромъ всѣ присутствующіе.

"Сеньоры, сказалъ Эдуардо Бельграно, когда опять водворилось молчаніе, — каждое изъ словъ, произнесенныхъ сеньоромъ Бельо, вполнѣ согласуется съ моими собственными убѣжденіями, и однакоже я былъ однимъ изъ желавшихъ оставить родину, и даже теперь не могу ручаться, чтобы съ минуту на минуту я не повторилъ попытки эмигрировать. Позвольте же разъяснить вамъ это противорѣчіе между моимъ образомъ мыслей и поведеніемъ на практикѣ.

"Справедливо, что мы должны оставаться, справедливо, что, не обращаясь къ эмиграціи, мы, напротивъ, должны болѣе и болѣе собирать роковой кругъ возлѣ Розаса, чтобы задавить тирана, когда пробьетъ часъ благопріятный для аргентинской свободы. Эта теорія вполнѣ раціональна и цѣлесообразна, съ общей точки зрѣнія и въ примѣненіи ко всякому другому народу, поставленному въ то положеніе, въ какомъ теперь находится нашъ народъ. Но въ этомъ отношеніи мы, аргентинцы, представляемъ рѣшительную практическую аномалію. Объяснюсь обстоятельнѣе.

"Сеньоръ Бельо сказалъ, что трехсотъ или четырехсотъ человѣкъ совершенно достаточно, для того чтобы справиться съ Розасомъ въ городѣ. Я съ этимъ согласенъ, мало того — я предполагаю даже, что въ Буэносъ-Айресѣ остаются не только всѣ эмигранты недавняго времени, но даже всѣ эмигрировавшіе унитаріи 1820 и 1830 годовъ, и что Розасъ имѣетъ противъ себя въ столицѣ двѣ, три, даже четыре тысячи человѣкъ враговъ. Но знаете ли, сеньоры, чему равносильна эта цифра оппозиціи въ Буэносъ-Абресѣ? Она равносильна значенію одного человѣка.

"Партія сильна не численностью своихъ членовъ, но прочною ассоціаціею. Цѣлый милльонъ изолированныхъ людей нисколько не сильнѣе, сеньоры, двухъ, трехъ человѣкъ, единодушно соединенныхъ идеями, волею и матеріальными усиліями.

"Изучайте, какъ хотите, философію диктаторства Розаса, но вы всегда увидите, что причина его деспотическаго самовластія заключается въ разъединеніи гражданъ. Розасъ — не диктаторъ націи. Люди, подобные намъ, слишкомъ развиты для того, чтобы придти къ такому вульгарному и близорукому мнѣнію: Розасъ деспотически осаждаетъ каждое семейство въ домѣ, каждаго человѣка въ его комнатѣ, и для этого чуда ему ней у ясно ничего другого, кромѣ нѣсколькихъ десятковъ убійцъ.

"Наши маленькія американскія общества, невѣжественныя и въ тоже время эгоистическія, грубыя и сангвиническія, но умѣющія руководствоваться ни цѣлію общественнаго добра, ни опытомъ науки, ни чувствомъ патріотизма, — эти общества не знаютъ другихъ принциповъ ассосіаціи, кромѣ католицизма и политической независимости.

"Не понимая всѣхъ выгодъ ассоціаціи вообще, мы всего менѣе умѣли создать солидарность политическихъ партій.

"Какой-то духъ органической, наслѣдственной инерціи довершилъ дѣло нашего моральнаго паденіи, и мы, называющіе себя мужчинами, сегодня сходимся между собою, трактуемъ съ большимъ жаромъ, соглашаемся дѣйствовать единодушно, а завтра ссоримся, измѣняемъ другъ другу, или, по крайней мѣрѣ, забываемъ собраться опять

"Но безъ ассоціаціи, безъ дружнаго сплоченія, безъ надежды организовать могущественный рычагъ нравственной силы и прогресса, называемый въ Европѣ ассоціаціей, — на что же мы можемъ разсчитывать въ той борьбѣ, которую предпринимаемъ? На раздраженіе всѣхъ гражданъ? — О, сеньоры, оно давно уже существуетъ въ средѣ нашего народа, и между тѣмъ масоркеры, т. е. горсть негодяевъ, нападаютъ на насъ порозньии дѣлаютъ съ нами, что имъ заблагоразсудится. Вотъ что совершается у насъ на практикѣ, во очію, и я лучше желалъ бы умереть въ сраженіи, чѣмъ быть урѣзаннымъ въ своей комнатѣ въ ожиданіи той революціи, которую аргентинцы — всѣ, сколько ихъ есть — не будутъ въ состояніи осуществить, потому что всѣ они, вмѣстѣ взятые, представляютъ силу одного человѣка

"При всемъ томэ, мой почтенный другъ высказалъ одну неоспоримую истину: т. е. было бы всего раціональнѣе и дѣйствительнѣе въ гибели одного Розаса искать совершеннаго подавленія тиранніи. Скажите мнѣ, что вы считаете возможнымъ организовать ассоціацію, — и я буду первымъ патріотомъ, отвергнувшимъ всякую мысль объ оставленіи отечества.

За этими словами послѣдовало всеобщее молчаніе. Всѣ молодые люди уныло потупили глаза въ землю. Одинъ Даніэль высоко поднялъ голову и своимъ взглядомъ, казалось, хотѣлъ проникнуть въ душу каждаго изъ присутствовавшихъ.

— "Сеньоры, сказалъ онъ наконецъ, — я вполнѣ соглашаюсь съ моимъ дорогимъ Бельграно, что духъ индивидуализма, на пагубу нашему отечеству, всегда характеризовалъ аргентинцевъ. Но несчатія, порожденныя этимъ недостаткомъ нашего вѣковаго національнаго воспитанія, подаютъ надежду, что мы измѣнимся къ лучшему. Возбудить васъ къ ассоціаціи, послѣ указанія вамъ необходимости оставаться въ Буэносъ-Айресѣ — составляетъ вторую часть моей рѣчи, которую я намѣреваюсь предложить вашему вниманію. Вы согласились со мною въ томъ, что мы должны выжидать событій въ Буэносъ-Айресѣ; справедливость требуетъ также и того, чтобы вы согласились, что если событія эти застанутъ насъ разъединенными, то мы едва ли съумѣемъ принять въ нихъ какое нибудь полезное участіе.

"Далѣе, не забудемъ, что мы стоимъ на кратерѣ волкана, который кипитъ, бушуетъ, и котораго изверженіе можетъ послѣдовать съ минуты на минуту.

"Совершенныя прежде убійства — еще не конецъ. Это только начало цѣлой цѣпи преступленій, которую тиранъ куетъ для всѣхъ насъ.

"Посредствомъ своей «Газеты» и ея достойныхъ представителей Розасъ уже нѣсколько мѣсяцевъ сряду разжигаетъ ярость своихъ соумышленниковъ.

"Позывъ къ преступленію помутилъ мозгъ нашихъ палачей и они съ горячечнымъ раздраженіемъ ищутъ исхода въ крупныхъ злодѣйствахъ.

"Кинжалы отпускаются, поднятыя руки угрожаютъ ударомъ, жертвы уже выбраны, страшная минута приближается.

"Это будетъ не внезапное мщеніе, но грозная комбинація, коварно задуманная для того, чтобы посредствомъ страха ослабить протестъ общественнаго раздраженія.

"И такъ, если эта грозная минута застанетъ насъ разъединенными, то всѣ мы — не сомнѣвайтесь въ этомъ господа — неминуемо сдѣлаемся жертвами Розаса.

"Дружно соединившись, приведя нашу защиту въ строгую систему, будучи готовыми всѣ сообща мстить за перваго павшаго, мы удержимъ руку убійца., или вызовемъ революцію, или можемъ эмигрировать массою, когда для всѣхъ насъ изчезнетъ послѣдняя надежда пересилить тиранію, или, наконецъ, можемъ умереть въ улицахъ родного города, оставивъ послѣ насъ славный урокъ грядущимъ поколѣніямъ.

"Когда насъ будетъ связывать прочная сила ассоціаціи, то при первомъ же вступленіи въ нашу провинцію нѣкоторыхъ изъ революціонныхъ отрядовъ, дѣйствующихъ въ Энтреріосѣ или организующихся на склонѣ Кордильеровъ, я употреблю всѣ зависящія отъ меня усилія, чтобы ускорить часъ угрожающаго намъ варѳоломеевскаго кровопролитія. Не приходите въ ужасъ, друзья мои: въ великихъ общественныхъ потрясеніяхъ всякая недоношенная комбинація ведетъ не къ желаемымъ, а совершенно противоположнымъ результатамъ. Они хотятъ перерѣзать насъ, предварительно устрашивъ наши умы тѣми дикими угрозами, которыми насъ привѣтствуютъ ежедневно ихъ ораторы и публицисты. И если я достигну того, что кинжалы поднимутся преждевременно и что вмѣсто отдѣльныхъ лицъ, уже пришибленныхъ страхомъ, они встрѣтятъ дружно сплоченный, сильный народъ, тогда я наведу на злодѣевъ тотъ самый ужасъ, которымъ они надѣются помутить наши умы своихъ жертвъ.

"Бываютъ въ жизни моменты, когда самое лучшее, безошибочное средство содѣйствовать развитію какого нибудь политическаго плана заключается въ быстромъ предоставленіи ему того простора, на которомъ онъ желаетъ развернуться. Своею системою экономіи министръ Неккеръ умѣлъ пріостановить ходъ Французской революціи, глухоугрожавшей обществу. Но другой министръ — Калоннъ, преемникъ Неккера, не желая этого поднялъ революцію народа противъ аристократіи и духовенства, расточая государственныя сокровища на удовольствіе двора, и тѣмъ возбуждая еще болѣе революціонный духъ въ обнищавшемъ, притѣсненномъ народѣ, и облегчая развитіе революціи.

«Я, покупающій моимъ спокойствіемъ и именемъ всѣ тайны моихъ враговъ, я, пожимающій въ моей рукѣ окровавленныя руки палачей нашего отечества, когда ярость бушуетъ въ груди, — я ожесточу моими внушеніями ихъ ядовитое сердце, я буду подстрекать ихъ къ преступленію, когда увижу, что это преступленіе обрушитъ на ихъ голову мщеніе угнетеннаго народа. Тотъ самый день, то самое мгновеніе, когда рука отважнаго патріота при свѣтѣ солнца погрузитъ кинжалъ въ грудь одного изъ злодѣевъ, — это мгновеніе, сеньоры, будетъ послѣднимъ для тирана.»

Лицо Даніэля загорѣлось огнемъ сильнаго одушевленія, глаза метали искры, его тучныя губы, обыкновенно розовыя, ярко раскраснѣлись. Всѣ взгляды обратились къ нему. Только Эдуардо съ его глубокою, грустно-критическою думою, съ гордымъ, честнымъ и отважнымъ сердцемъ, сидѣлъ неподвижно, опершись локтемъ о столъ и склонивъ голову на руку.

— Да, сказалъ одинъ изъ молодыхъ слушателей, — если нужна ассоціація, то ассоціація сегодня, чтобы защищаться отъ страшнаго клуба, выжидать революцію, повѣсить Розаса.

— "Ассоціація завтра, сказалъ Даніэль, въ первый разъ возвышая голосъ и покачивая своей гордой, прекрасной, умной головою, — ассоціація завтра, чтобы организовать общество нашихъ соотечественниковъ.

"Ассоціація въ политикѣ, чтобы дать отечеству нашему свободу и законы.

"Ассоціація въ торговлѣ, промышленности, въ литературѣ и наукѣ, чтобы покровительствовать ходу просвѣщенія и прогресса.

"Ассоціація во всѣхъ отправленіяхъ жизни, ассоціація всегда, чтобы быть сильными, уважаемыми, чтобы быть европейцами въ Америкѣ.

"Ассоціація отдѣльныхъ лицъ и населеній для философскаго и практическаго рѣшенія вопроса: не была ли эта республика, импровизированная майской революціей, политическимъ монстромъ, возникшимъ по требованіямъ только одного извѣстнаго момента, — или же она должна быть признана окончательнымъ и твердо установившимся фактомъ?

"Ассоціація для изученія составныхъ элементовъ нашего общественнаго организма, чтобы съ точностью изслѣдовать, не сдѣлала ли майская революція роковой ошибки, совершенно устранивъ историческія преданія вмѣстѣ съ деспотической властью чужого короля; ассоціація, наконецъ, для изученія съ точки зрѣнія общихъ причинъ всѣхъ крупныхъ явленій нашей исторической жизни.

"Вы, называющіе себя наслѣдниками обновителей цѣлой половины свѣта, хотите завоевать себѣ отечество, хотите даровать ему гуманныя учрежденія и свободу?

«Такъ вспомните же, что предки ваши, что всѣ американцы представляли ассоціацію братьевъ, отстаивавшихъ въ продолжительной войнѣ свою независимость противъ общаго врага. Соединитесь же и теперь, чтобы дружно вооружиться противъ общаго врага нашей соціальной реформы — противъ умственнаго мрака, внушающаго намъ дикія страсти, противъ политическаго фанатизма, разъединяющаго насъ. Повѣрьте мнѣ, господа, что изъ цивилизаціи мы заимствовали только одни пороки, которые она сообщаетъ, и больше ничего; намъ недостаетъ единодушнаго стремленія къ добру, умственной энергіи, мужества, общественной иниціативы»!…

Во время этой рѣчи Даніэль мало по малу приподнимался съ своего мѣста, и всѣ молодые люди, какъ бы одушевленные его горячимъ увлеченіемъ, также вскочили на ноги. Какъ только послѣднее слово было произнесено, Эдуардо заключилъ въ свои объятія юнаго оратора.

— Посмотрите, господа, сказалъ Бельграно, окинувъ взглядомъ собраніе своихъ друзей и оставляя свою лѣвую руку на правомъ плечѣ Даніэля, — посмотрите, я плачу, а между тѣмъ глаза мои отвыкли отъ слезъ еще съ самаго ранняго дѣтства. Вы догадываетесь ли, почему я плачу? Вѣрно нѣтъ. Ваше чувство возбуждено въ васъ словами моего друга, а мое — мыслью о будущей судьбѣ нашего отечества. Я вѣрю въ его обновленіе, вѣрю въ его величіе и будущую славу. Но эта ассоціація, которая должна возродиться на берегахъ Ла-Платы, не будетъ дѣломъ ни нашего поколѣнія, ни нашихъ сыновей. И слезы мои порождены безотраднымъ убѣжденіемъ, что никто изъ насъ не увидитъ этой утѣшительной зари просвѣщенной аргентинской свободы, потому что у насъ нѣтъ ни характера, ни историческихъ привычекъ, ни необходимаго воспитанія для составленія той братской ассоціаціи, которую только великое дѣло независимости могло внушить нашимъ предкамъ…

— Молчи, Эдуардо, ради самаго неба молчи, шепнулъ Даніэль на ухо своому другу.

— "Да, друзья мои, продолжалъ Даніэль, — мы соединимся вмѣстѣ плотной стѣною, а съ этой утѣшительной мыслью намъ пора уже разстаться. Я составлю уставъ нашего общества; онъ будетъ, разумѣется, немногосложенъ, будетъ служить только выраженіемъ самой простой необходимости — собраться вмѣстѣ въ теченіе четверти часа, когда этого потребуетъ взаимная защита или успѣшный ходъ революціи.

"Сегодня 24-е мая. Мы разстанемся прежде, чѣмъ разсвѣтъ 25-го мая застигнетъ столькихъ аргентинцевъ, собравшихся вмѣстѣ и не могущихъ съ радостнымъ чувствомъ свободы привѣтствовать восходящее солнце.

«Пятнадцатаго іюня мы опять соберемся въ этомъ же самомъ домѣ и въ тотъ же часъ.

„Еще одно слово: пусть каждый изъ васъ употребитъ всѣ свои усилія и все вліяніе, чтобы удержать вашихъ друзой отъ эмиграціи. Если же они твердо рѣшились бѣжать, пусть обратятся ко мнѣ: я отвѣчаю за безопасность ихъ предпріятія. Но ищите меня только для этой помощи, а во всякомъ другомъ случаѣ бѣгите отъ меня, порицайте мое поведеніе въ присутствіи робкихъ и равнодушныхъ людей, не бойтесь бросать грязью въ мое имя: придетъ минута, когда я очищу его на святомъ жертвенникѣ отечественной свободы. Довольны ли вы и питаете ли вы ко мнѣ полное довѣріе“?

Молодые люди бросились къ Даніэлю, и теплыя объятія были отвѣтомъ каждаго изъ нихъ.

Затѣмъ отворялась дверь залы, потомъ были отворены ставни оконъ, выходившихъ на улицу, и минутъ черезъ десять изъ всего собранія молодыхъ патріотовъ оставались только Даніэль и Эдуардо, которые возвратились изъ залы въ ту комнату, гдѣ происходило засѣданіе. Со шляпами на головахъ и коричневыми плащами на плечахъ молодые люди остановились возлѣ стола и встрѣтили здѣсь человѣка, находившагося въ смежной комнатѣ и слышавшаго отъ слова до слова все совѣщаніе, такъ какъ дверь комнаты была нарочно для этого оставлена полуотворенною.

— Ну, что, сеньоръ?

— Что Даніэль?

— Довольны ли вы?

— Нѣтъ.

Эдуардо улыбнулся и началъ прохаживаться по комнатѣ.

— Но къ какому же мнѣнію вы пришли, сеньоръ? спросилъ Даніэль своего новаго собесѣдника.

— Что всѣ они вышли наэлектризованными святымъ патріотическимъ энтузіазмомъ, что всѣ они въ настоящую минуту способны на самое великое и геройское самоотверженіе, но что до 15 іюня и половины ихъ не будетъ въ Буэносъ-Айросѣ, а другая половина совершенно забудетъ объ ассоціаціи.

— Но въ такомъ случаѣ, чтеніе остается дѣлать, что дѣлать, сеньоръ?! съ горечью произнесъ Даніэль, ударяя кулакомъ но столу и на одно мгновеніе забывая то уваженіе, какое онъ повидимому, питалъ къ этому человѣку, котораго открытое, благородное лицо обличало душевную силу и умственное превосходство.

— Что дѣлать?.. Настаивать, неутомимо настаивать и оставить неоконченнымъ дѣло, которое довершатъ, быть можетъ, наши правнуки.

— Но Розасъ?.. проговорилъ Даніэль.

— Розасъ служитъ самымъ лучшимъ и правдивымъ выраженіемъ нашего соціальнаго механизма, и этотъ самый порядокъ поддерживаетъ его и враждуетъ съ нами.

— Однако же, если бы кто нибудь убилъ Розаса…

— Кто? спросилъ съ улыбкою собесѣдникъ Даніэля.

— Какой нибудь отважный патріотъ, сеньоръ.

— Нѣтъ, Даніэль, это мечта. Чтобы быть убійцею тирана, нужно имѣть одно изъ двухъ: или очень продажную душу, чтобы торговать своимъ кинжаломъ, а такіе люди не существуютъ въ средѣ нашей партіи, — или же слишкомъ ярый политическій фанатизмъ, котораго не существуетъ въ нашемъ вѣкѣ.

— Такъ что же намъ дѣлать, наконецъ?

— Работать, въ потѣ лица работать. Только дружная и честная работа людей, соединенныхъ не личными мелкими интересами, а добрыми общественными стремленіями и великими человѣческими цѣлями, можетъ открыть намъ выходъ изъ нашего настоящаго положенія. Даже одинъ человѣкъ, завербованный на служеніе свободѣ и цивилизаціи, представляетъ торжество, какъ бы маловажно оно ни было, — такъ ли я говорю, Бельграно?

— Совершенно справедливо, сеньоръ.

— Но мы достаточно уже поработали сегодня ночью. Идемъ отсюда, друзья мои, доблестные юноши. По крайней мѣрѣ, небо не должно оставить безъ награды чистоту вашей совѣсти.

— Идемте, сеньоръ, сказали молодые люди, проходя въ залу за этимъ человѣкомъ, который, казалось, давно уже оказывалъ на нихъ сильное моральное вліяніе.

Онъ самъ предложилъ руку Эдуардо, съ трудомъ передвигавшему свою лѣвую ногу.

Вѣрный Ферминъ сидѣлъ у воротъ дома, зорко присматриваясь, если кто нибудь приближался къ дому.

— Пріѣхалъ ли экипажъ? спросилъ его Даніэль.

— Онъ уже около получаса стоитъ на углу улицы.

Ночной сторожъ пропѣлъ одинадцать часовъ.

По одному слову Даніэля, Ферминъ вошелъ внутрь дома и возвратился оттуда вмѣстѣ съ слугою Эдуардо, занимавшимъ задній караулъ, послѣ чего новое лицо. Эдуардо и его слуга пошли на уголъ улицы, чтобы сѣсть въ экипажъ.

Оставшись возлѣ дома одинъ съ своимъ слугою, Даніэль вошелъ во дворъ и слегка свиснулъ. Дрожащій, умоляющій, робкій голосъ отвѣчалъ съ верхней платформы дома.

— Я здѣсь. Позволишь ли сойти мнѣ съ этой мрачной, ужасной, холодной высоты, мой возлюбленный и сердечно уважаемый Даніэль?..

— Да, слѣзайте, мой достойнѣйшій и возлюбленнѣйшій наставникъ, сказалъ Даніэль, подражая голосу и риторическому пафосу нашего добраго пріятеля донъ Кандидо Родригсца.

— Даніэль, ты повергаешь мою душу и тѣло…

— Идемте, идемте, сеньоръ, насъ ждутъ въ экипажѣ.

И таща за собой донъ Кандидо, Даніэль вышелъ изъ дома доньи Марселины, послѣ чего Ферминъ заперъ дверь, спрятавъ ключъ въ свой карманъ. Донъ Кандидо и Даніэль сѣли въ экипажъ, который, какъ только Ферминъ и Мануэль вскочили на запятки, изчезъ въ мрачной улицѣ Кочабамбѣ. Четверть часа спустя, экипажъ высадилъ въ улицѣ Возстановителя, по ту сторону церкви Санъ-Хуана, человѣка, о которомъ мы говорили, и затѣмъ продолжалъ путь до дома Даніэли, куда всѣ остальные пріѣхали, около половины двѣнадцатаго ночи.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Надежды, надежды…
[править]

— На новую площадь, — сказалъ Даніэль своему кучеру-англичанину, который затѣмъ погналъ лошадей во всю рысь, направляясь къ указанному ему мѣсту, чтобы высадить донъ Кандидо, жившаго, какъ мы уже знаемъ, неподалеку отсюда. Затѣмъ молодые люди, къ сопровожденіи своихъ камердинеровъ, вошли въ домъ Даніеля.

Еще проходя по залѣ, Даніель уже разстегнулъ свою визитку, и развязалъ галстукъ, чтобы какъ можно скорѣе замѣнить свой будничный костюмъ бальнымъ. Для этого необыкновенно эластичнаго темперамента, всецѣло отдавшагося бурному, житейскому морю, не существовало ни одной досужей или лишней минуты, потому что всѣ онѣ были посвящены дѣятельности ума и сердца.

— Послушай, однако, этакъ я за тобой не поспѣю, сказалъ Эдуардо, съ большимъ трудомъ переставлявшій ноги.

— Но обрати же вниманіе и ты, что скоро пробьетъ двѣнадцать часовъ, что въ это время Амалія и Флоренсія должны уже явиться на балъ, и что я также долженъ быть тамъ, чтобы охранять ихъ и способствовать нѣкоторымъ, чрезвычайно необходимымъ теперь знакомствамъ, отвѣчалъ Даніэль, входя въ свою спальню и раздѣваясь, тогда какъ Ферминъ, отгадывая его мысли, поставилъ передъ зеркаломъ двѣ зажженныя свѣчки и приготовилъ бальный костюмъ,

— Право, я тебѣ завидую, Даніэль! сказалъ Эдуардо, бросаясь въ кресло и протягивая свою слабую больную ногу; въ тоже время онъ разстегнулъ свой сюртукъ, такъ какъ рана на его плечѣ разболѣлась нестерпимо.

— Что, что такое, мой милѣйшій Эдуардо?

— Я говорю, что природа создала тебя самымъ оригинальнымъ и въ тоже время самымъ счастливымъ смертнымъ.

— Ты не шутя такъ думаешь?

— Нисколько, повѣрь мнѣ. Ты обладаешь необыкновенной способностью отрѣшиться отъ ихъ прошлаго и жить настоящей минутой. Ты рискуешь жизнію, душей и тѣломъ предаешься политическимъ рѣчамъ, даешь направленіе событіямъ дня. Твой умъ высоко растетъ, воспламеняетъ, господствуетъ надъ современнымъ положеніемъ, и, двѣ минуты спустя, ты, первый боецъ мысли, провозвѣстникъ великихъ идей, переходишь съ непостижимою легкостью, даже съ ребяческою веселостью отъ самыхъ высокихъ задачъ жизни къ самой вульгарной ея обыденности. Знаешь, гдѣ мы были, что дѣлали, — и между тѣмъ въ эту минуту рисуешься передъ зеркаломъ, какъ самый вѣтреный илъ нашихъ юныхъ франтовъ, помадишь свою голову съ такою рачительностью. какъ будто бы вся твоя спеціальность заключалась въ бальныхъ эфектахъ. Вотъ это-то, мой другъ, и называется счастливымъ характеромъ.

— Ну, что, хорошо ли будетъ вотъ этакъ? спросилъ Даніель, поворачиваясь и указывая на свой батистовый галстукъ, повязанный вокругъ шеи.

— Убирайся ты къ чорту, сказалъ Эдуардо, какъ бы разсердившись не на шутку за этотъ насмѣшливый отвѣтъ своего друга, высказанный съ самой комической серьозностью.

— Уйду и къ чорту, проговорилъ Даніэль, обращаясь къ зеркалу и продолжая свой бальный туалетъ.

— Ну, чтожъ, мой милѣйшій Эдуардо, продолжалъ онъ, — развивай дальше свои психологическія воззрѣнія, ты въ нихъ всегда считалъ себя сильнымъ. Однако, знаешь ли за твою настоящую тираду, я даже не рѣшусь сказать тебѣ: „посредственно.“ Что же ты не отвѣчаешь?… Ну, изволь, я буду продолжать вмѣсто тебя.

И Даніэль, окончивъ одѣваться, усѣлся возлѣ своего пріятеля и закинулъ свою руку за спинку кресла.

— Послушай, дружокъ Эдуардо, мой характеръ объясняется самымъ простѣйшимъ и легчайшимъ способомъ, потому что онъ, этотъ характеръ-то, служитъ самымъ вѣрнымъ выраженіемъ вѣчныхъ законовъ природы. Въ физическомъ мірѣ, также какъ и въ нравственномъ, все непостоянно, измѣнчиво, временно: контрасты составляютъ красоту я гармонію созданнаго, и ни въ чемъ это безконечное разнообразіе вселенной такъ ясно не отражается, какъ въ человѣческой душѣ. Въ одинъ день, въ часъ, даже въ одну минуту, почтеннѣйшій Эдуардо, наше сердце, внутреннія движенія, тенденціи ума измѣняются, какъ цвѣта на поверхности опала. Когда голова занята серьезнымъ размышленіемъ, то перо, которымъ мы пишемъ, огонь камина, книги, лежащія на столѣ, дѣтскій смѣхъ, пролетѣвшее насѣкомое; словомъ, самое ничтожное обстоятельство, можетъ вызвать рядомъ съ великой мыслію — маленькую, которая, однако цѣпляется за умъ съ такою же силою, съ какою въ немъ возникаетъ и болѣе важное размышленіе. Среди нашего счастія вдругъ раздается бѣглая мысль, и счастье наше померкнетъ на одно мгновеніе, сердце болѣзненно сжимается посреди всѣхъ утѣхъ свѣтлаго существованія. Отъ самаго серьезнаго труда люди инстинктивно переходятъ къ удовольствіямъ или къ самымъ легкомысленнымъ развлеченіямъ. Человѣкъ достигаетъ высшей степени геніальности и душевной энергіи, — глядишь, какая нибудь смѣшная, вульгарная черта примѣшивается къ этой славной, плодотворной жизни. Есть, правда люди, боящіеся разоблачить внезапные скачки своего характера; но тогда они прикрываются маскою притворства, непроницаемаго для дюжинныхъ умовъ, но совершенно прозрачнаго для людей, умѣющихъ критически заглядывать въ душу. Эти актеры вѣчно накрахмаленные и важные въ выраженіи лица, словахъ и пріемахъ, — или люди лгутъ, или же имъ внѣшняя сдержанность проистекаетъ не изъ философской устойчивости души, а изъ недостаточной эластичности ума, дѣлающей ихъ неспособными примѣниться къ разнымъ положеніямъ жизни, и оставляющей ихъ въ невыгодномъ свѣтѣ въ обществѣ. Люди непритворяющіеся, поступаютъ по моему — безпрепятственно отдаются всѣмъ возможнымъ дѣйствующимъ на нихъ впечатлѣніямъ. И притомъ же, Эдуардо, я уроженецъ Буэносъ-Айреса, а вѣдь нашъ народный характеръ во всей Америкѣ извѣстенъ своимъ непостоянствомъ и измѣнчивостью. Здѣсь люди отъ колыбели и до могилы живутъ въ какомъ-то полу-ребяческомъ состояніи, и если они добивались деспотизма, то только для того, чтобы имѣть удовольствіе измѣнить свободѣ. И ты самъ, Эдуардо, думаешь точно также. Однако, хочешь ли, чтобы я научилъ тебя однимъ взглядомъ проникать въ глубину человѣческаго сердца или отгадывать то, что въ немъ дѣлается, по одному слову, произнесенному губами? хочешь ли, я неоспоримо докажу тебѣ, что самые возвышенные умы могутъ переходить отъ важнѣйшихъ идей общественной жизни къ эгоистическимъ и индивидуальнымъ побужденіямъ?… Для этого мнѣ достаточно сослаться на тебя самого.

— На меня, отозвался Эдуардо, взглянувъ на Даніэля.

— Да, на тебя, Эдуардо, на тебя самого. Тебя смутило не то, что я съ такою легкостью перехожу отъ трудныхъ, серьезныхъ политическихъ соображеній къ бальному туалету, нѣтъ, совсѣмъ не то: ты просто досадуешь на свою злую судьбу, не позволяющую тебѣ сопровождать меня.

— Что ты, что ты, Даніэль, Богъ съ тобой!.

— Да ужь нечего тутъ отговариваться. Ты разсуждалъ, какъ философъ въ нашемъ собраніи, а двѣ минуты спустя весь погрузился въ воспоминаніе о возлюбленной своего сердца. Ты думалъ объ отечествѣ, а немного спустя, задумалъ объ Амаліи. Ты размышлялъ о завоеваніи свободы, теперь же занялся крѣпкой думой по части того, какъ бы овладѣть сердцемъ женщины. Ты оплакивалъ невѣжество и ослѣпленіе твоей родины, теперь чуть не плачешь, не видя хорошенькихъ глазокъ твоей милой. Что правда, то правда, Эдуардо. Вотъ это-то и есть человѣкъ, вотъ это-то и природа.

Эдуардо поникъ головою и провелъ рукою по своимъ волосамъ.

— И не думай, пожалуйста, дорогой мой, чтобы я хотѣлъ тебя упрекать въ этомъ отношеніи, продолжалъ Даніэль, — о, нисколько. Мнѣ чрезвычайно пріятно, что ты полюбилъ мою кузину. Эта благородная, глубокопоэтическая и очаровательная женщина можетъ вполнѣ оцѣнить твое сердце и твой характеръ. Она тебя любитъ, ну, чего же тебѣ еще?

— Нѣтъ, Даніэль, это невозможно, она чувствуетъ ко мнѣ только состраданіе.

— Говорятъ тебѣ толкомъ, что она тебя любитъ. Твое собственное драматическое положеніе привлекло къ тебѣ ея сердце.

— Неужели ты это думаешь, неужели ты рѣшишься повторить, что я любимъ Амаліей? спросилъ Эдуардо съ тревожной настойчивостью влюбленныхъ по уши молодыхъ людей, которымъ никогда не надоѣстъ выслушивать отрадныя увѣренія въ ихъ сердечномъ благополучіи.

— Да, я это думаю, и мало ли, что я еще, думаю: напримѣръ, я думаю, что чрезъ годъ или даже и раньше, въ Буэносъ-Айресѣ счастливо заживутъ двѣ влюбленныя четы — Амалія и ты, Флоренсія и я.

— Да, Даніэль, я люблю ее, какъ еще никого не любилъ въ жизни. Тебѣ извѣстна моя жизнь, ты знаешь, что сердце мое всегда было очень неподатливо на эффектныя любовныя шалости, какъ будто хотѣло сохранить всю свѣжесть и энергію чувства для избранной женщины, которая, какъ мнѣ казалось, могла существовать только въ моемъ тревожномъ воображеніи. Но теперь, Даніэль, сердце мое нашло такую женщину, оно любитъ, ее со всѣмъ энтузіазмомъ первой истинной страсти. Обладать этой женщиной, жить неразлучно съ нею, прикрывать ее своею грудью отъ всей обыденной грязи, угадывать ея малѣйшія желанія вотъ въ чемъ и полагаю все счастье жизни, даже славу… Да, эта женщина могла бы возбудить во мнѣ самыя возвышенныя стремленія, могла бы сдѣлать меня способнымъ на гигантскій умственный трудъ. Я бы искалъ славы, домогался бы самыхъ высокихъ цѣлей, чтобы часть блеска упала и на нее! и если бы я былъ божествомъ, я бы отдалъ ей самое лучезарное изъ моихъ свѣтилъ и…

— Хорошо, хорошо Эдуардо, прервалъ Даніэль, приглаживая волоса съ блѣднаго благороднаго лица своего друга, — ты сегодня особенно поэтически настроенъ, но въ твои двадцать семь лѣтъ, любовь безъ этой поэтической экзальтаціи сердца, не была бы истинной любовію.

— Я люблю ее, Даніэль, продолжалъ Эдуардо, почти не разслышавъ словъ своего друга, — люблю ее, и хочу быть ея мужемъ: мое сердце, жизнь, все, что я имѣю — принадлежитъ ей. Мы будемъ жить вдали отъ городскаго шума, будемъ жить всегда въ этомъ домѣ, гдѣ и впервые ее увидѣлъ — неправда ли, Даніэль, что меня ожидаетъ это счастье, скажи мнѣ?…

— Да, да, Эдуардо, но я скажу тебѣ еще больше: скоро мы завоюемъ себѣ свободу, и вмѣстѣ съ нею передъ нами откроется обширное поле для дѣятельности ума. Счастье мы будемъ искать въ нашемъ семействѣ, честной, полезной работы — въ отечествѣ. Мы всѣ заживемъ вмѣстѣ. Выстроимъ себѣ въ Предмѣстье отличный домъ, и въ одной его половинѣ поселишься ты съ Амаліей, а въ другой — я съ моей ненаглядной Флоренсіей, и когда намъ захочется, чтобы и другіе полюбовались нашимъ счастьемъ, то будемъ навѣщать другъ друга — ты меня, я тебя, разумѣется тотъ и другой съ своей супругой…

— Отличный, превосходный планъ, голубчикъ Даніэль! Мы сами будемъ воспитывать нашихъ дѣтей, неправда ли? — и навсегда изгладимъ изъ своей памяти эти мрачные дни нашей молодости, это ужасное время, когда намъ на каждомъ шагу угрожали кинжалы палачей нашего отечества и…

— Ну, вотъ видишь ли? Не правъ ли я быль… Мы были счастливы одно мгновеніе, воображеніе сулило намъ Богъ вѣсть какія сладкія надежды, и ты самъ ни съ того, ни съ сего, подливаешь въ этотъ отрадный нектаръ горечь тяжелыхъ воспоминаній…. Однако намъ пора кончить нашу бесѣду, сказалъ Даніэль, вставая съ мѣста и глядя на часы, — вотъ ужъ двѣнадцать часовъ, мой милѣйшій Эдуардо.

— Ну, отправляйся съ Богомъ.

— Амалія не хочетъ оставаться на балѣ долѣе двухъ часовъ,

— Что жь ей тамъ дѣлать, бѣдненькой?… Ахъ, послушай, вотъ еще что: не позволяй этимъ грязнымъ негодяямъ танцовать съ ней, чтобы они не отравили ее своимъ дыханіемъ, — понимаешь?

— Хорошо, а что дальше будетъ?

— Когда она будетъ выходить, подай ей руку и проводи ее до экипажа.

— А Флоренсію пусть беретъ первый встрѣчный?

— Но вѣдь у тебя двѣ руки…

— Ахъ, чортъ возьми, это правда, — ну-съ, еще что?

— Послѣ бала ты, конечно, проводишь Амалію домой?

— Не пустить же ее одну, какъ ты полагаешь?….

— Ну, такъ ровно въ два часа утра я буду ждать въ твоемъ экипажѣ возлѣ дома госпожи Дюпаскье, гдѣ мы съ тобой перемѣнимъ мѣста: ты пересядешь въ свой экипажъ, а я помѣщусь возлѣ Амаліи, чтобы сопровождать ее въ Предмѣстье.

— Жалѣю очень, кабальеро, что вамъ сначала не угодно у меня отужинать.

— Послушай, Даніэль, вѣдь ужь девять часовъ я ее не вижу, помилосердуй! А завтра, цѣлый день мы проведемъ вмѣстѣ у Амаліи. Ну что жь помиримся, Даніэль?…

— Съ однимъ условіемъ.

— Приказывай!

— Завтра, ты долженъ цѣлый день оставаться въ постели.

— Это еще что за выдумкаі Вѣдь и такъ я провалялся двадцать дней.

— Надобно, братецъ, нѣсколько уменьшить раздраженіе, произведенное въ твоихъ ранахъ сегодня. Чудакъ ты, право: вѣдь цѣлые десять часовъ ты пропрыгалъ на одной ножкѣ, а въ такомъ видѣ влюбленный человѣкъ представляетъ изъ себя самую смѣшную фигуру, сказалъ Даніэль, улыбаясь.

— Да, да…. но это ничего не значитъ, возразилъ Эдуардъ, покраснѣвъ до ушей и изо всей мочи вытягивая свою лѣвую ногу.

— О, люди, люди! продекламировалъ Даніэль, испуская глубокій вздохъ.

— Убирайся ты къ чорту! сказалъ Эдуардо, разваливаясь въ креслѣ.

— Нѣтъ, я желаю отправиться на балъ и прежде всего постараюсь танцовать отъ твоего имени съ напримѣръ, съ доньей Маріей-Хозефой, — идетъ?

— Отстань, пожалуйста, надоѣлъ ты мнѣ, какъ…

— А, ну, такъ ангажирую Амалію… Одобряешь?

Эдуардо, протянулъ свою руку и съ силою пожимая руку своего друга, сказалъ.

— Для Амаліи.

Молодые люди разстались; Эдуардо остался мечтать въ своемъ креслѣ, а Даніэль сѣлъ въ экипажъ, и лошади, выбивая своими подковами искры изъ мостовой улицы Побѣды, понеслись по направленію къ площади того же названія.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Тостъ Даніэля.
[править]

Даніэль вошелъ въ бальную залу въ двѣнадцать часовъ, какъ мы уже видѣли въ концѣ седьмой главы.

Флоренсія прогуливалась по заламъ, а Даніэль направился къ своей кузинѣ, сидѣвшей возлѣ злоязычной барыни, которая, казалось, знала наизусть біографію всѣхъ присутствовашихъ.

Даніэль прежде всего позаботился о томъ, чтобы представить свою родственницу Мануэлѣ и хотя Амалія до того была отчасти предубѣждена противъ этой молодой дѣвушки, тѣмъ не менѣе простодушный, искренній тонъ сеньориты Мануэлы Розасъ не могъ не найти симпатическаго отголоска въ добромъ и благородномъ сердцѣ хорошенькой вдовушки.

Съ другой стороны, красота Амаліи, ея кроткій, задушевный голосъ и совершенно непринужденный приличный тонъ легко расположили Мануэлу въ пользу кузины Даніэля, умѣвшаго пріобрѣсть благосклонность всѣхъ, окружавшихъ Розаса, причемъ въ глазахъ дамъ онъ прикидывался влюбленнымъ салоннымъ вѣтренникомъ — очень интересною личностью для прекраснаго пола, — а въ глазахъ мужчинъ казался юношею, подающимъ блистательныя надежды для будущей его службы святому дѣлу федераціи

Мануэла отрекомендовала Амалію доньѣ Августинѣ, которая, какъ страстная послѣдовательница модъ, не замедлила засыпать ее распросами по части нарядовъ, лентъ, блондъ, кружевъ.

Амалія была приведена въ смущеніе этой дѣтской беззаботностью хорошенькой генеральши и по временамъ спрашивала Даніэля глазами, что ей подумать о молодой дамѣ, разговаривавшей съ нею. Но Августина вовсе не замѣчала этихъ взглядовъ и внимательно разсматривала даже швы на платьѣ Амаліи.

Но вотъ къ Мануэлѣ подошелъ съ поклономъ капитанъ Маса, бывшій, казалось, ея кавалеромъ въ этотъ вечерь. Онъ пригласилъ ее пожаловать къ столу, и сцена внезапно перемѣнилась.

Какъ только Мануэла поднялась съ мѣста, танцы остановились, словно по волшебному мановенію.

федеральныя дамы поспѣшили въ перегонку сопровождать блестящее свѣтило федераціи 1810 года. Всякая изъ нихъ старалась протиснуться къ ней поближе, чтобы за столомъ занять мѣсто рядомъ съ нею.

Напротивъ, дамы унитаріевъ или оставались неподвижно на своихъ мѣстахъ, или старались идти какъ можно дальше отъ другихъ, мѣнлясь между собой краснорѣчивыми и значительными взглядами.

Въ то самое мгновеніе, когда поднялись Мануэла и Августина, Даніэль подозвалъ къ себѣ знакомъ одного изъ своихъ пріятелей и сказалъ ему нѣсколько словъ на ухо, послѣ чего этотъ юный пріятель предложилъ руку Амаліи, тогда какъ Даніэль повелъ свою Флоренсію.

— Поздравляю васъ, сказала на ухо Амаліи сеньора N, когда всѣ отправились чрезъ залу и галереи въ столовую.

Амалія отвѣчала улыбкой.

— Я понимаю эту улыбку. Мы съ вами одного мнѣнія. Но тутъ есть довольно серьезное обстоятельство.

— Серьезное? сказала Амалія, останавливаясь и почувствовавъ въ своемъ сильно забившемся сердцѣ если не страхъ, то безпокойство.

— Да, очень серьезное. Мариньо нисколько не обезкураженъ вашимъ отказомъ танцевать съ нимъ…

— Этотъ господинъ съ глазами…

— Да, этотъ господинъ съ скверными глазами.

— Ну, что же?

— Да то, что онъ вездѣ слѣдитъ за вами, не сводитъ съ васъ глазъ и даже сказалъ одному своему пріятелю, что вы будете во чтобы то ни стало принадлежать ему или…

— Съ чѣмъ его и поздравляю, сеньора, однако пойдемте ужинать, сказала Амалія, опять подавая руку своему кавалеру.

— Нѣтъ, нѣтъ, вы съ этимъ не шутите, проговорила сеньора N, — вы еще не знаете, что это за человѣкъ…

— Этотъ человѣкъ! Этотъ человѣкъ…. сумасшедшій! отвѣчала Амалія, поклонившись сеньорѣ N съ граціозной улыбкой.

Наконецъ, всѣ усѣлись за столомъ. Флоренсія и Амалія сидѣли рядомъ, а Даніэль помѣстился позади ихъ. Мануэла заняла мѣсто на одномъ концѣ стола, имѣя у себя по лѣвую руку сеньора министра государственныхъ имуществъ — донъ-Мануэля Инсіарте, а по правую — резидента ея британскаго величества кавалера Мандевилля, который не задолго предъ тѣмъ разстался съ его высокопревосходительствомъ сеньоромъ губернаторомъ, на дипломатическомъ обѣдѣ, который былъ данъ англійскимъ резидентомъ по случаю тезоименитства ея величества королевы Викторіи; другой сановитый гость господина Мандевилля, сеньоръ министръ Арана также долженъ былъ отправиться къ себѣ домой, вслѣдствіе приключившагося съ нимъ разстройства желудка послѣ обѣда у слишкомъ хлѣбосольнаго резидента.

Противъ Мануэлы, на другомъ концѣ стола, сидѣлъ генералъ Мансилья.

Молчаніе, едва прерываемое стукомъ фарфоровой посуды, сообщало всей сценѣ какой-то мрачный, холодный характеръ. Это былъ — ни дать ни взять — ночной пиръ покойниковъ. Нужно было видѣть, съ какими постными ужимками супруги доблестныхъ защитниковъ святой федераціи подносили ко рту каждый кусочекъ! Вилка, словно пугаясь своей дерзости, тихонько-тихонько поднималась съ тарелки, кусочекъ птичьяго крылышка или пирожнаго подносился ко рту съ такою цѣломудренною осторожностью, съ какою жеманная барышня подноситъ къ своему носу нѣжный цвѣточекъ, — трепетные губки подхватывали деликатно кусочекъ, но не прежде того, какъ осторожные глаза, убѣдились, что никто не видитъ этого смертнаго грѣха: ѣсть то, что подано на столъ именно для этой цѣли…

Витязи федераціи отъ души проклинали весь этотъ церемоніалъ, съ которымъ враждовали ихъ объемистые желудки. Полковникъ Соломонъ отъ досады потѣлъ, полковникъ Санте-Колома крутилъ усы, полковникъ Креспо кашлялъ.

Генералъ Мансилья, понимавшій лучше всякою другого всю комическую неловкость этого молчанія и этой мѣщанской натянутости, вдругъ поднялся съ мѣста среди своихъ федеральныхъ друзей и напыщенно-оффиціальнымъ тономъ провозгласилъ:

— Бомба, сеньоры![6].

Дамы и кавалеры поднялись на ноги.

— Пью за здоровье первого человѣка нашего времени. — продолжалъ Мансилья, — который навсегда сокрушитъ орду дикихъ унитаріевъ и заставитъ Францію просить помилованія у правительства аргентинской федераціи, — за здоровье доблестнаго героя степей, свѣтлѣйшаго Возтановителя-Законовъ бригадира донъ-Хуано-Мануэля Розаса и также за здоровье его достойной дочери, родившейся для славы и чести Америки!

Слова генерала Мансильи произвели яростный взрывъ федеральнаго энтузіазма, молчаніе уступило мѣсто бурнымъ восторгамъ, изчезла чопорная жеманность, изчезла мѣщанская чинность гостей,

— Бомба, сеньоры, гаркнулъ депутатъ Гарригосъ, вскакивая на ноги съ бокаломъ въ рукѣ; — выпьемъ, продолжалъ онъ, за здоровье нашего американскаго героя, доказавшаго, что мы нисколько не нуждаемся въ гнилой Европѣ, какъ нѣсколько дней тому назадъ довольно удачно выразился въ палатѣ депутатовъ добрый федералъ Анчорена. Пусть Европа научится понимать насъ. Выпьемъ также за драгоцѣнное здоровье его достойнѣйшей дщери — второй героини конфедераціи, сеньориты доньи Мануэлиты Розасъ-и-Эскурра!

Если тостъ генералъ Мансильи вызвалъ живѣйшій федеральный энтузіазмъ, то слова депутата Гарригоса расшевелили дикое изувѣрство этихъ витязей. Всѣ бокалы были осушены до дна, даже въ бокалѣ кавалера Мандевилля не оставалось ни капли вина послѣ такого лестнаго привѣтствія европейскимъ народамъ.

— Бомба, сеньоры! сказалъ президентъ народнаго общества, замѣтивъ знаки, которые ему подавалъ его совѣтникъ, Даніэль Бельо, стоявшій противъ него, за стульями Флоренсіи и Амаліи.

— Дай Богъ, провозгласилъ Соломонъ, — чтобы нашъ доблестный Возстановитель Законовъ, жилъ…. гмъ, жилъ всю жизнь, чтобъ федерація никогда не умирала…. и Америка также… и чтобъ… и чтобъ… ну, однимъ словомъ, сеньоры, да здравствуетъ свѣтлѣйшій Возстановитель Законовъ, его достойная дочь, которой рожденіе мы сегодня празднуемъ, и смерть всѣмъ заморскимъ негодяямъ и басурманамъ!

Всѣ съ федеральнымъ посторгомъ одобрили импровизацію этого достойнаго столпа, свѣточа федераціи. Даже британскій резидентъ и сардинскій консулъ удивлялись огненной силѣ этого спича и залпомъ выпили пѣнистое шампанское изъ своихъ бокаловъ.

Только одна особа никакъ не могла понять происходившаго вокругъ нея или — выражаясь точнѣе — никакимъ образомъ не постигала, чтобы гдѣ нибудь въ подлунной могло происходить то, что теперь совершалось передъ ея глазами. То была Амалія.

Въ сильномъ замѣшательствѣ, Амалія бросала на Даніэля тревожные взгляды, — тѣ выразительные взгляды, которые такъ легко понимать и которые съ выраженіемъ нѣмаго негодованія спрашивали его: „гдѣ я? что это за люди? неужели это Буэносъ-Айресъ — просвѣщенная столица аргентинской республики?“ На все это Даніэль отвѣчалъ также глазами и игрою своей умной физіономіи: „послѣ будемъ говорить.“

Нѣсколько разъ Амалія поворачивалась и къ Флоренсіи, но находя на ея лицѣ ничего другого, кромѣ самой лукавой ироніи, которая, однако, не давала никакого удовлетворительнаго отвѣта на вопросы Амаліи.

Ни та, ни другая изъ молодыхъ подругъ не отвѣдала еще ни одной капли вина.

Даніэль, зорко наблюдавшій за всѣмъ происходившимъ, дѣлавшій знаки и Соломону, и Санта-Колома, одобрявшій веселыми глазами Гарригоса, посылавшій Мануэлѣ улыбку, Августинѣ — цвѣтокъ, сестрѣ ея Мерседесъ — конфетку, этотъ проницательный Даніэль налилъ теперь вино въ бокалы Амаліи и своей милой Флоренсіи и, наклонившись къ нимъ между двумя стульями, шепнулъ тихонько:

— Надо пить.

— Я? спросила Амалія съ такимъ высокомѣріемъ и съ такимъ достоинствомъ и раздраженіемъ въ голосѣ, что въ эту минуту ее смѣло можно было бы назвать оскорбленною царицей.

Даніэль ничего не отвѣчалъ,

Флоренсіи взяла этотъ трулъ на себя.

— Да, вы, сеньора, вы будете пить, — чокнемтесь со мною! сказала Флоренсія. Только въ то время, когда эти сеньоры станутъ пить за что имъ угодно, мы съ вами потихоньку выпьемъ за побѣду нашихъ друзей… Однако… однако… посмотрите, Амалія, сеньорита Мануэла дѣлаетъ вамъ знакъ!

Дѣйствительно Мануэла граціозно привѣтствовала Амалію своимъ бокаломъ, и хорошенькая тукуманка поспѣшила отвѣчать съ тою же любезною граціей.

— Сеньора! возгласилъ редакторъ Мариньо, по временамъ искоса поглядывавшій на Амалію, — пью за здоровье нашего великаго героя Америки, за здоровье его безсмертной дочери, — смерть всѣмъ дикимъ унитаріямъ, иноземнымъ и туземнымъ!… И за здоровье красавицъ аргентинской республики!… Мариньо опять украдкою взглянулъ на Амалію. Теперь ужь нужно было кричать во все горло, чтобы слова могли быть слышны. Генералы Родопъ и Пинедо съ трудомъ могли произнести свои тосты. Полковникъ Креспо долженъ былъ взлѣсть на стулъ, чтобы привлечь вниманіе общества къ своимъ словамъ. Но полковникъ Соломонъ унялъ шумъ своимъ зычнымъ голосомъ и сказалъ:

— Сеньоры! Достопочтенная сестра его высокопревосходительства, нашего отца, сеньора донья Мерседесъ проситъ на короткое время пріостановить изъявленія федеральнаго энтузіазма, такъ какъ она желаетъ прочесть сочиненное ею стихотвореніе.

Эта старшая сестра хорошенькой Августины была женщина рослая, дородная, съ отвислымъ подбородкомъ и краснымъ, какъ свекла, лицомъ, — и словомъ, по наружности ничто не обличало въ ней музу, утолявшую свою жажду чистыми кастильскими струями; скорѣе можно было думать, что она угостилась нѣсколькими стаканами крѣпкаго пунша.

Въ столовой все стихло. Всѣ взгляды обратились къ вдохновенной федеральной Сафо, передавшей, по обыкновенію, сложенный листъ бумаги своему мужу, стоявшему за ея спиной, — доктору медицины и хирургіи Риверѣ.

Супругъ не рѣшался взять въ руки таинственный плодъ вдохновенія, вслѣдствіе чего между этими двумя, поразительно разномастными супругами произошла шепотомъ перебранка, которая, однако, казалась яростной, свирѣпой, отчаянною, какъ сказалъ бы сеньоръ данъ Кандидо Родригоцъ.

Наконецъ, несчастная бумага попала въ руки слуги, который, но порученію автора, передалъ ее генералу Мансильѣ.

Генералъ развернулъ бумагу, прочелъ ее сначала про себя, потомъ съ неподрожаемымъ комизмомъ, свойственнымъ его ѣдконасмѣшливому характеру, сталъ въ театральную позу и самымъ патетическимъ голосомъ прочелъ слѣдующее:

Сонетъ.

„Ужь солнце блещетъ въ вышинѣ,

Но среди утреннихъ всѣхъ арій

Гласъ слышенъ грозный: смерть тебѣ,

Несчастный, дикій унитарій!

Дрожитъ весь свѣтъ, грохочетъ громъ,

Земля мрачна, ужасна стала,

Но во всемъ ужасѣ своемъ,

Не устрашить ей федерала!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Кто смѣетъ намъ писать законы?!..

Нѣтъ, наши недруги въ гробахъ

Поднимутъ вой, поднимутъ стоны,

Чуть лишь блеснетъ клинокъ кинжала'

Въ рукахъ героя федерала!!…“

Мерседесъ Розасъ -де-Ривера.

Чтеніе этихъ стиховъ произвело на присутствующихъ довольно странное впечатлѣніе, почти небывалое на банкетахъ: на всѣхъ напало какое-то повальное трясеніе; одни, какъ Соломонъ и его свита, Гарригосъ и его сподвижникъ, тряслись отъ восторга, другіе, какъ Маноилья, Торресъ и другіе тряслись, удерживаясь отъ душившаго ихъ смѣха.

Для федеральныхъ дамъ эти вирши были образцовымъ произведеніемъ лирики, но всѣ дамы унитаріевъ въ эту минуту имѣли несчастье закашляться, что заставило ихъ закрыть лица платками.

Затѣмъ тосты послѣдовали своимъ порядкомъ, всѣ они были одинаковы по содержанію и выражались почти въ одной и той же формѣ.

Господа Мандевилль и Пиколе-де Гермилльонъ — сардинскій консулъ — каждый въ свою очередь выпили за драгоцѣнное здоровье его высокопревосходительства сеньора губернатора и его молоденькой дочери. И такъ какъ въ подлунной всему положенъ предѣлъ, его же не прейдешь, то и торжественному ужину 21 мая 1810 года также суждено было окончиться.

Дамы опять возвратились въ танцевальныя залы, и въ то время, какъ музыка дѣйствовала раздражительно на ноги молодежи, въ то время какъ Амалія, Флоренсія, Августина, Мануэла и другія аргентинскія красавицы порхали въ французской кадрили, — герои-федералы, какъ ихъ называла донья Мерседесъ Розасъ-де-Ривера въ своихъ безсмертныхъ виршахъ, продолжали весело шумѣть въ залѣ, провозглашая восторженные тосты за преуспѣянье святого дѣла федераціи.

Теперь-то энтузіазмъ поднялся на девяносто градусовъ, потому что страсти людей извѣстнаго разбора проявляются съ самой сильной энергіей за чарой вина, при шумѣ трескучихъ тостовъ и при чоканьи бокаловъ.

И въ эту самую минуту, все доблестное общество проникнулось одной господствующей идеей, которую одинъ изъ присутствовавшихъ поспѣшилъ выразить въ простѣйшей и наиболѣе рѣзкой формѣ, для того чтобы какъ можно отчетливѣе начертать ее въ умахъ всѣхъ: этотъ угадавшій и рѣзко выразившій роковую идею былъ… Даніэль.

Проводивъ Амалію и Флоренсію въ залу и оставивъ ихъ тамъ танцовать съ двумя своими друзьями, молодой человѣкъ возвратился въ столовую и съ спокойнымъ, мы могли бы даже сказать — ужаснымъ лицомъ сталъ на концѣ стола между генераломъ Мансилльси и полковникомъ Соломономъ. Поднявъ свой стаканъ, Даніэль сказалъ твердымъ голосомъ:

— Сеньоры, пью за здоровье первого доброю федерала, который покроетъ себя неувядаемою славою, обагривъ свой кинжалъ въ крови рабовъ Луи-Филиппа, живущихъ между нами, потому что одни изъ нихъ — шпіоны, другіе — предатели и всѣ дикіе унитаріи. Повѣрьте мнѣ, сеньоры, что они выжидаютъ только удобной минуты, чтобы сдѣлать жертвами своей непримиримой прости всѣхъ доблестныхъ защитниковъ героя Америки, нашего достославнаго Возстановителя-Законовъ!»

Никто другой не рѣшился высказать съ такою ясностью и беззастѣнчивостью то чувство, которое одушевляло теперь большинство пирующихъ федераловъ. И какъ обыкновенно бываетъ въ томъ случаѣ, когда кто нибудь угадываетъ и въ удобной формѣ высказываетъ мысль большинства, которое само боится высказаться откровенно, — эти слова вызвали всеобщее изумленіе; но въ ту же минуту громъ рукоплесканій билъ отвѣтомъ на гостъ молодого человѣка, изрекавшаго кровавое проклятіе на людей виновныхъ передъ трибуналомъ святой федераціи только въ томъ, что люди эти были гражданами Франціи, которой правительство было не въ ладахъ съ доблестнымъ героемъ той эпохи дикихъ смятеній и крокакого вандализма…

Самъ генералъ Мансиллья ни мало не подозрѣвалъ никакой задней мысли въ этомъ заздравномъ возгласѣ молодого человѣка, и втайнѣ удивлялся чудовищной экзальтаціи этой головы, которую доктрины времени успѣли помутить и парализовать такъ сильно и такъ рано.

Силы небесныя! Даніэль возбуждалъ дикія страсти изверговъ!.. Да, онъ, дѣйствительно, чувствовалъ въ глубинѣ души, что отдалъ бы нѣсколько лучшихъ лѣтъ своей жизни, если бы хотя одинъ изъ этихъ невинныхъ иностранцевъ, проживавшихъ въ Буэносъ-Айресѣ, сдѣлался жертвою позорнаго убійства… А