Падение царского режима. Том 4/III. Показания А. Д. Протопопова от 19 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания А. Д. Протопопова от 19 июня
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[8]
III.
ЗАПИСКА О ВЕРХОВНОЙ ВЛАСТИ.
[Влияния, под которыми находилась верховная власть. Маленький домик А. А. Вырубовой. Исполнительная власть. Председатель совета Б. В. Штюрмер. Мое знакомство с Распутиным и назначение (19 июня).]

Верховная власть была под влияниями:

Государь — умный и расположенный делать добро, нервный, упрямый и переменчивый, очень изверившийся в людях. Нелюбимый придворными, которые его боялись: «равнодушно устранит человека, которого недавно ласкал» (характеристика Распутина). Он оставался вещателем власти до конца. Мнительно относился к этому своему праву; не любил, когда чувствовал, что уступает другому.

Государыня — дополняла своею волею волю царя и направляла ее. Имела большое влияние. Твердый характер — нелегко сближалась с человеком, но полагаться на нее, по словам всех и моему впечатлению, было возможно, — раз расположение было приобретено (хотя за последние недели я заметил в ней некоторую перемену).

Вырубова — друг царицы, ее доверенный в течение многих лет несчастливой жизни. К Вырубовой и у царя была большая привычка и заботливое к ней отношение (часто все же его сердила ненадолго своею простотою ума); фонограф слов и внушений и всецело Распутину преданная, послушная и покорная. Государственной мысли своей нет, механически передавала слышанное.

Распутин — связь власти с миром. Доверенный толкователь происходящих движений, ценитель людей. Большое влияние на царя, громадное на царицу. По словам царицы, он выучил ее верить и молиться богу; ставил на поклоны, внушал ей спокойствие и сон. Через мать и отца Распутин стал совсем свой и влиял на всю семью — молился со всеми. Всякий другой, подходя к царю, встретил бы на своем пути волю царицы; Распутин же имел не только ее поддержку, но послушание, поклонение Вырубовой [9]и любовь царских детей. Царя звал папой. Царицу мамой. Говорил всем на «ты». Забота и внимание к нему со стороны царицы было особое: его рубашки были ею вышиты, шелковые, крест на шее был золотой на золотой цепи и застежка была Н с буквою государя. Разговор Распутина с царем и царицею был твердый, уверенный. Я сам никогда их вместе не видал, но получал совет от Вырубовой и царицы говорить с царем определенно, покойно и тверже: «так Григорий Ефимович говорил». Мое убеждение, что Распутин имел гипнотическую силу. Ум у него был проницательный, совсем только не образованный, — и в обществе людей мало знакомых он держал себя будто ненормальный человек. При знакомых же это у него не проявлялось. Любил вино и был несомненно эротоман. Был ли он хлыст? Не знаю, но сектантское в нем было — подчас его манеры напоминали сектантского начетчика, только более властного. Гофштетер, с которым мне раз пришлось говорить про Распутина, его хлыстовство отрицал, но я слышал, что в синоде есть о нем дело, которое было прекращено несколько лет тому назад.

Воейков — постоянно находился при царе и умел выбирать и время доклада дел и удачные формы его. Прежде был близок к царице, Распутину и Вырубовой, потом отошел. После смерти Распутина вновь произошло заметное сближение с Вырубовой. Его любил наследник, с коим он занимался. Воейков мог иметь влияние на государственные дела, на выбор лиц, кои шли к власти или были у нее. Умный, честолюбивый с сильною волею человек, с коммерческим природным даром.

Особая черта — замкнутость в царской семье и большое мистическое настроение. В круг семьи вошел всецело Распутин, Вырубова и отчасти Воейков. Может быть мне удалось бы подойти ближе к царской семье, и царь и царица были ко мне ласковы, и мне этого очень хотелось, но малое время и тревоги его этого не допустили. Лозунгом семьи были, я сказал бы, «любовь и молитва», при этом, по характеристике сестры Воскобойниковой, понимали любовь не только духовную, но и «привязанность человека». Примеры отношения к жизни сестер в лазарете это подтверждают.

Маленький домик Вырубовой, А. А.

Это помещение играло несомненно большую роль в истории последнего времени монархии. Люди, при дворе имевшие доступ, делились на «свои» и «не свои». — «Свои» это те, кои применились к требованиям и были приняты на обеих половинах царя и царицы, знали Вырубову, Распутина, тронули не только деловую, но и интимную сторону жизни царей. В «домике» бывало очень много посетителей, некоторых звали, когда там бывала [10]царица, царь или княжны. Бывал там часто и Распутин. Ехали туда с просьбами, личными, служебными, за рекомендацией и протекцией; там говорили то, что должно было быть переданным далее. Лишних глаз, которых много во дворце, там не было. Вырубова принимала пожертвования на благотворительность и во время войны содержался ею Серафимовский лазарет, куда разными лицами вносились большие суммы денег. Лично я на этот лазарет дал 6.000 р. или 6.500 р.; я слышал, что очень большие суммы давал некто Решетников, но лично его не видел; кухню содержал Родэ. Отчетности в этих суммах, по словам сестры Воскобойниковой, не было правильной, и учесть их нельзя. В лазаретах большую власть, конечно, имел и Распутин. Многие сестры поставлены им. Давал ли он деньги в лазареты — не знаю, но, однажды, попросил у меня 500 р. денег (я дал ему их), он мне сказал: «разве это деньги, нам надо много, много денег, это на один день». Просьб о деньгах однако ко мне обращено не было; разве только после смерти Распутина сестра Воскобойникова, приехав ко мне, передала мне устно, что Вырубова поручила ей мне оказать, что царица желает обеспечить детей Распутина суммою в 100.000 р., и чтобы я эти деньги достал из сумм, кои у меня имеются. Я ответил, что казенных денег на такое назначение я дать не могу; своих же денег могу дать лишь поскольку мне дозволят мои средства. «Надо сделать, А. Д.», — сказала сестра — «но как мне вас жалко!» «Почему?». «Потому, что вас не только измотают (замучают), но при вашем характере еще будете разоряться». Увидев царицу, я опросил ее про это дело. Она сказала что это выдумала Вырубова, что она знает уже мой ответ, что я прав и что это их собственная обязанность позаботиться о семье человека, который из-за них погиб, и она переговорит с царем по этому делу. На этом дело окончилось, так как все это происходило в половине февраля, — и более я царицы не видел. Чтобы быть прочнее у власти надо было быть «своим». «Свои» же все либо проходили через маленький домик, либо узнавали его позже. Некоторые сами шли, другие посылали своих близких — жен или детей; однако, положение без поддержки со стороны владелицы домика, царицы и Распутина было бы непрочно.

Исполнительная власть.

Недружный, друг другу недоверяющий совет министров, под председательством Штюрмера был очень занят собраниями совета два-три раза в неделю и совещанием о дороговизне — тоже два раза в неделю. Из семи дней — четыре или пять пропадали на заседаниях, причем большую половину дел можно было бы передать в малый совет, почти не собиравшийся. Надо было на прием назначить день в неделю — на работу по министерству не [11]оказывалось времени. Работа ночью или вечером была мало полезна, и некогда было думать о деле и приводить его в систему или изучать. Время требовало мобилизации всех сил страны по отраслям государственного хозяйства. Требовалось создание форм работы с общественными организациями, создание этих организаций, которые могли бы опираться на министерства и их людской состав, и программа направления этой общей работы. Вместо этого общественные организации быстро переросли министерства и заменили собою их работу; совет же министров остался позади жизни и стал как бы тормозом народному импульсу. Ни плана, ни общих положений ни по одному министерству не было выработано, заслушано в совете и согласовано с общей государственной программой всего совета м-ров. Работа была не живая, не по времени и шла по тому же руслу и формам, как в дни мира, хотя даже и тогда чувствовалось, насколько работа министерств далека от почвы, от людей, от предметов своего ведения. Исполнительная власть была не на высоте, и чувствовалась необходимость каких-то глубоких перемен, а также и боязнь этих перемен во время войны — боязнь, которая еще более угнетала неспорую работу совета; получалось топтание на месте — без практических выводов и решений — иных как по отдельным мелким делам, не имеющим общего государственного характера, ни государственной цены. По отношению Думы — не было поставлено общего вопроса об отношении к ней. Разбирали этот вопрос по абзацам, скандалам, которые она делала тому или другому министру, по отдельным речам, и даже отдельным словам речей. Понимали всю опасность, если не невозможность ее роспуска, и прибегали к перерывам, как к палиативу, временно утоляющему боль. Работа Думы — эта резкая критика действия власти — поднимала настроение в стране; делали перерыв для того, чтобы снова на короткое время встретиться с ее негодованием, так как изменить положение у правительства силы не было. Да и правительства были два: одно военное — ставка, которое властно требовало, не считаясь с запасом по министерствам материала, второе — правительство тыла, которое было бессильно поднять производительность страны, так как стояло на точке зрения приказа и косности, забыв, что только свобода частного почина проявляет гений нации и ее силу. Получался всюду недохват, который рождал недовольство, гнев и военную неудачу. Полумерами спасти положение было уже нельзя.

Председатель совета Б. В. Штюрмер.

Председатель совета Б. В. Штюрмер принадлежал к числу «своих» в Царском. Прозвище у него было «старик». Связь его с Распутиным поддерживала его жена, которая к нему ездила, [12]как мне говорили, и Никитина (фрейлина), которая постоянно бывала у Штюрмеров и лечила ему глаза и больную руку. Я думаю, что Мануйлов, который до своего процесса состоял при Штюрмере, тоже держался при нем для той же цели, так как долгое время ему была поручена охрана Распутина (я это знаю от Белецкого), и Распутин за Мануйлова всегда заступался. Мануйлов хотел устроить особую разведку при Штюрмере, состоящую, кажется, под его руководством. Это не было осуществлено, так как либо Штюрмер ушел, либо, вернее, случился процесс Мануйлова, но записка Мануйлова по этому делу существовала в бытность Б. В. Штюрмера министром внутренних дел. (Мне говорил об этом Гурлянд.) Повидимому, Мануйлов имел касательство и к контрразведке. При Штюрмере было почти решено назначение полковника Резанова директором департамента полиции; я слышал, что Мануйлов об этом говорил, как о своем совете Штюрмеру. Процесс Мануйлова без предупреждения и его совета Штюрмер считал выпадом лично против себя, и он устроил уход генерала Климовича (совпало с моим назначением) и очень обращал мое внимание на Степанова, как на человека, которому вполне доверяться нельзя и пьющего вино. О Степанове он говорил и царю. Когда Степанов забыл дать мне копию с бумаги, полученной из генерального штаба по поводу съезда «докторов», на который будто бы должен был ехать Мануйлов, — я хотел эту копию показать Штюрмеру. Когда я уже недовольный его забывчивостью дня через два, после ответа Степанова (что дело к мин. вн. дел не относится, прислано по ошибке и что эти дела ведутся самостоятельно в особом отделе, и речь идет не о Мануйлове, а о каком-то другом лице) рассказал Штюрмеру это дело, он мне ответил: «вот видите, я вас предупреждал — непременно возьмите другого товарища». После этого я перестал отстаивать Степанова, который вскоре получил сенатора; таким образом, м-ство вн. дел лишилось двух опытных людей — Климовича и Степанова — при министре без опыта. У Штюрмера постоянно бывал член гос. совета Охотников, которого он будто бы проводил в министры финансов. После своего ухода Штюрмер в Царское Село уже не ездил, насколько знаю, хотя к нему отношение со стороны царицы и царя было доброе.

Мое знакомство с Распутиным и назначение.

Во время моей болезни Бадмаев однажды спросил меня, когда мне было получше, может ли он привести ко мне Распутина. Я согласился, не желая его обидеть, хотя тогда был настроен враждебно к свиданию с Распутиным, против которого я действовал в 3-й Думе. Распутин пробыл у меня довольно долго, — думаю, полчаса и произвел на меня не то впечатление, которого я [13]ожидал, — а мягкого, приятного у постели больного человека. С того времени (зима 1915 г.) я изредка встречался с Распутиным у Бадмаева. Курлов тоже часто бывал у него. Распутин, когда я его сначала видел, неохотно и мало говорил о своих отношениях к царю и царице. Разговоры были не на серьезные темы. Только позже — стал откровеннее и давал понимать свое влияние, говоря иной раз отрывисто хвалу или порицание министру или называя «уходящим» того или другого сановника, или имя нового кандидата. Мысль провести меня на административный пост возникла у Бадмаева; думаю, он хлопотал главное за Курлова, которого очень любил и видя, что и я с ним сошелся. Однажды Бадмаев мне передал, что Распутин ему сказал, что «его осенило» и что я буду полезен, как председатель совета министров. Я не поверил в серьезность такого предположения и посмеялся над ним; но Бадмаев очень настаивал, что он верит Распутину, который несомненно будет говорить об этом царю и царице. Через некоторое время Бадмаев мне передал, что царь сказал, что меня не знает, и дело заглохло. Это было до моей поездки в Англию, Францию и Италию. В то же время и Родзянко говорил царю про меня; Шуваев тоже и, кажется, Барк. После моего возвращения я был принят царем, и Бадмаев мне передал, что я произвел хорошее впечатление. Распутин, которого я видел у Бадмаева, подтвердил это и сказал, что его «за меня благодарили». — Я уже знал, насколько Распутин в силе, знал, что почти все министры проходили или держались им, были с ним в сношениях прямо или через ближайшую родню, и поверил, что назначение на какой-либо пост может быть и мне предложено. Тогда же я узнал, что у меня прозвище: Калинин. Я спросил почему это? Он ответил смеясь: «это я перепутал фамилию!». Узнал я это из его разговора по телефону с домом Вырубовой, куда я должен был ехать. Никогда с моей стороны к нему просьб о помощи в деле назначения не было, и он никаких условий или просьб не предъявлял. Мое знакомство и его расположение ко мне — дело случая отношений моих к Бадмаеву и Распутина к нему же, а затем к Курлову и ко мне. В это же время я услышал от Распутина фамилию Добровольского как министра юстиции и Щегловитова, как председателя совета министров, причем он их хвалил. Вскоре я уехал в Москву и в деревню; приблизительно через недели три, около 1 сентября 1916 г. получил депешу Курлова: «Приезжай скорей». Приехав, я узнал, что меня прочат в министерство внутренних дел. Это меня смутило очень, и я стал отказываться; мне казалось, что освободилось министерство торговли (о чем говорили), но оказалось, что положение князя Шаховского прочное, и перемен не предполагается. За Шаховского стоял и Распутин, с которым Шаховской был в дружбе, и они часто виделись. Принять назначение уговорил меня Курлов, который обещал мне помогать, предпочитая для себя другое положение, [14]т.-е. пост командира корпуса жандармов. Через несколько дней меня пригласил к себе Штюрмер и передал, что в числе кандидатов на пост управляющего министерством внутренних дел он назвал мою фамилию, и царь на ней остановился. После этого разговора судьба моя была решена.

У Бадмаева я увиделся впервые с Добровольским, которого Распутин пригласил приехать туда, чтобы познакомить нас всех с ним. Он произвел на всех хорошее впечатление, но сначала его кандидатура встретила несогласие со стороны царя, по словам Распутина, и назначение состоялось только некоторое время спустя. Причиною несогласия служили будто бы запутанные дела Добровольского. Распутин же его назначения хотел и добивался. На первом моем представлении царю он меня спросил, знаю ли я Распутина? Я сказал, что да, знаю, познакомился у Бадмаева; что сначала я был очень против Распутина, потом, узнав его, вижу, что ужасного в нем ничего нет и теперь мы видимся; жалко, что он не воздержан и что возбуждает вредные толки. Царь сказал, что знакомство, начавшееся с недружелюбия, часто бывает прочнее другого, и что он тоже привык к Распутину. Не понимает, почему из него сделали «притчу во языцех». Рад, что мы видимся.

А. Протопопов.

На одном из первых докладов в ставке царь мне сказал: «если вам надо что-нибудь мне сообщить — можете сказать государыне: она мне каждый день пишет и мне передаст». Царица мне тоже говорила: «если вам надо что-нибудь мне передать, скажите, или напишите Вырубовой — она мне сообщит». Поэтому некоторые политические записки, резолюции съездов или письма отдельных лиц — я пересылал через Вырубову.


На первом же докладе царь мне сказал, чтобы я возможно подробнее познакомился с делом продовольствия (затем каждый доклад начинался с этого вопроса). Продовольственную помощь населению царь хотел вернуть в м-ство вн. дел. Поэтому в течение первого месяца (или 1½ месяца) я занимался ежедневно и специально этим вопросом. В совете министров этот вопрос обсуждался несколько раз. Вначале, до открытия работ бюджетной комиссии Государственной Думы, почти все министры были за передачу дела в м-во вн. дел. В министерстве была составлена записка, излагавшая основания дела; главная мысль была удовлетворить потребность армии и сделать запас с 100 милл. п. по твердой цене, перейти на свободный обмен. Бюджетная комиссия Думы высказалась против передачи; голосование совета министров тоже изменилось, и в половине октября уже меньшинство министров было за [15]передачу (6 против 8). Журнал составлялся очень долго и был утвержден царем (согласен с мнением 6-ти) так незадолго до открытия Думы, что 87 ст. применена уже быть не могла. Я сообщил это царице, прося ее довести до сведения царя о невозможности немедленной передачи дела мне. Штюрмер, с которым я говорил о том же, разделял это мнение. Так продовольствие осталось в министерстве земледелия, но мысль о раскладке через земства была одобрена Думою и позже проведена в жизнь по мин-ву земледелия. Потеряно только было более месяца времени, что вредно отозвалось на этом трудном деле.


Курлов мне сказал, что надо внести в совет штаты полиции Васильев его поддержал. Штюрмер находил это дело спешным. Поводом была забастовка полиции в Москве (кажется) и невозможность находить людей за низкую плату. Законопроект был проведен Курловым в особой комиссии 3-й Государственной Думы и в этой редакции пошел в совет. Он касался увеличения окладов, класса должностей, способов утверждения в них, числа чинов полиции. В совете проект прошел единогласно (помнится, есть запись в журнале совета). В начале ноября, после ухода Штюрмера, на его место был назначен Трепов. В Думе был перерыв занятий. Вскоре после его назначения, кажется, Курлов высказал предположение, что он захочет быть министром внутренних дел. Несколько дней спустя, Трепов пригласил меня вечером и сказал мне, что он находит меня не на месте как управляющего министерством внутренних дел и желал бы устроить меня в министерство торговли, в чем и я, может быть, ему помогу и чем я также интересуюсь, при этом он высказал, что с Думою ему будет легче справиться, если меня не будет. Относительно министерства торговли я ответил, что итти на «живое место» я не могу. Про Думу я не поверил, хотя я знал, что Родзянко против меня, но я все-таки надеялся что дело наладится. Я спросил[*] его указать мне на мои ошибки. Он ответил, что находит меня вообще не на месте, определенных же ошибок указать не может. Я ответил, что раз ему мешаю и царь меня отпустит, то я согласен уйти. Он сказал, что переговорит с царем — это его дело, и меня он только предупреждает о том, что случится. После этого я уехал. От Трепова я поехал к Бадмаеву, у которого был и Курлов, был ли тут Распутин или его вызвал Бадмаев — не помню, кажется, он приехал позже. Уходить мне было жаль — вины я за собою не чувствовал, надеялся доказать, что я хочу и сделаю добро. Произошел разговор, что уходить мне не надо, что это сговор Трепова и Родзянко и что предположены еще перемены в кабинете. Распутин сказал: «мало ли что Трепов хочет, решение не его, а царя». Он жалел Бобринского, уже ушедшего, [16]Шаховского и Раева и не одобрял предположения Трепова. Он поговорил из другой комнаты с Царским Селом по телефону (кажется с Вырубовой), что именно я не слышал, — кажется, обещал приехать. Вернувшись, поговорили опять о переменах, предположенных Треповым, затем, уезжая, мне советовал не беспокоиться заранее: «бог милостив — все еще, может, обойдется». Вскоре он уехал. Через день или два мне сказал либо Куколь (которому я рассказал свой разговор с Треповым), либо Васильев, что Трепову день приема отложен на сутки и что в ставку уезжает царица. Я поговорил по телефону с Вырубовой; они, правда, уехали в тот День. От Бадмаева я узнал, что Трепов предлагал Распутину 150 тысяч рублей, чтобы очернить меня перед царем и убрать. Я спросил Распутина, который был при этом, — правда ли это? Он ответил: «ну что об этом говорить». Я понял, что это была, действительно, правда и, конечно, я сетовал на Трепова.

Перед открытием Думы, в совете м-ров, Трепов провел соглашение, что никто из министров не может говорить в Думе без предварительного ознакомления совета с содержанием своей речи. Было известно, что Пуришкевич будет говорить против меня, и я понял, что это направлено в мою сторону. Не возражая, я решил, что напишу свой ответ. Темы Пуришкевича были мне известны от думских товарищей. В день возобновления занятий, после речи Пуришкевича был сделан перерыв и в павильоне я прочел ту речь, которую хотел сказать. Трепов высказал мнение, что ответ мой хорош, но излишний, так как Дума мне «не даст говорить». Я уверен и теперь, что этого бы не было, особенно по содержанию речи и концу, где я хотел сказать о необходимости моей работы только совместно с Думою и вызвать реплики с мест. Во всяком случае, эта речь решила бы мою дальнейшую участь — я очень хотел говорить, но и другие министры поддержали Трепова. Я сказал, что не подчинюсь и буду отвечать, как член Думы. Позвали М. В. Родзянко. В комнате остался с нами один Трепов. Родзянко тоже высказал мнение о том, что речи говорить не надо, «впрочем делайте как хотите», и после нескольких слов о том, что это для меня важно, что я все-таки хочу говорить, он пошел по коридору, я его сопровождал, вдруг он остановился и, обращаясь ко мне, отрывисто сказал: «Уходите — спасите положение!» Я ответил — «поговоримте бога ради минуточку, объясните мне, конечно, я уйду, как только пойму в чем дело». Он ничего не ответил, махнул рукой, и в заседании не дал мне говорить по личному вопросу — в очередь же я не попал. Моя речь осталась несказанной. По поводу речи Бобринского, я просил двух друзей с ним переговорить. Это было сделано. Таким образом, я должен был видеть, что против меня был Трепов, с ним совет (на стороне сильнейшего) и Родзянко с большой частью Думы. С Родзянко, с того времени, как я впутался [17]в газету, — пошло охлаждение: я все это и чувствовал, но недостаточно вдумался в свое положение.

Вскоре Трепов собрал много министров (почти всех за исключением двух-трех) у себя. Макаров, исходя из настроений заседания Думы при возобновлении ее занятий, сделал вывод, что нужна уступка; эта уступка — мой уход. К нему присоединились другие министры, находя эту «жертву собою» (их выражение) с моей стороны полезной для отношений правительства и Думы. Я выразил согласие (после слов Трепова, что я один «смогу уговорить царя»). На следующий день я выехал в ставку. Я рассказала царю ход первого заседания Думы и последнее заседание совета министров. Считая, что остаться мне, при таких обстоятельствах, нельзя, я просил меня отпустить. Царь сказал, что ему дело известно по докладам Трепова. Уступки Думе в это время вряд ли своевременны, надо предвидеть необходимость реформ к концу войны, что и я знаю. Я согласился, что мой уход будет уступка, но сослался на трудность моего положения при создавшейся обстановке и на свое здоровье, которое требовало лечения. Если же он отпускать меня решительно не хочет, то я прошу разрешить мне сдать временно должность товарищу, а самому полечиться. На это царь согласился и я сказал, что предполагаю сдать ее кн. Волконскому. Под конец разговора в вагон вошла царица. Царь рассказал ей кратко про мою просьбу уйти и ее мотивах. Царица поддержала решение царя на мой отпуск временно по болезни. С этим я уехал в Петроград. Кн. Волконский, которому я предложил временно принять министерство (общее руководство оставалось за мною), отказался. Я был очень обижен его отказом. Теперь я вспоминаю, что не сказал ему, что доклады царю я ему охотно предоставлю, но тогда я забыл это сказать. Министерство было передано Куколю, которому я предложил ездить в Царское с докладами, но он отказался. Он действовал как полноправный министр, советовался или доводил до моего сведения лишь то, что считал нужным, и давал мне на подпись те бумаги, кои находил нужным. Все это произошло во второй половине ноября 1916 г. Я опять все же остался. При получении назначения и все время я так хотел сделать добро, так был уверен, что его сделаю и докажу нападавшим на меня, что они неправы. Мне казалось, что если не быть вором, быть доступным, доброжелательным, не преследовать себялюбивых целей, иметь заботу о народе — все будет хорошо. Осуждая моих предшественников, заодно — я не заметил свой грех, что берусь за дело незнакомое в то время, когда учиться некогда. Я уверен был, что найду поддержку в Думе. Оказалось, что я от нее отстал за свою поездку заграницу и, затем, я вернулся в перерыв занятий. Мне казалось, что продовольствие, дороговизна, малая производительность нашей промышленности — больные места русской жизни. В министерстве [18]внутренних дел я не нашел знакомой работы; быстро оторвавшись от своих, в новой работе я оказался окруженным людьми правого толка и незаметно стал приближаться к ним, подчас делая то, что они находили полезным. Ни люди эти, ни печать меня не травили. В совете по вопросам экономики я был при голосовании в одном обществе, по вопросам политики — в другом. Я думал, что русскому народу нужна монархия, и я советовал монарху не бояться проявлять свою волю, главное, — дать народу более счастья и заботу о нем, неудачных министров заменять лучшими, политических же принципов не менять до конца войны. Теперь вижу, что делал не то, что было нужно, но я был как на острове: почти никого не видел, чувствовал себя затравленным. День начинался с того, что спрашивали «какую негодность сегодня про меня написали». Уже при Голицыне я вновь поднял вопрос о своем уходе царю, так как меня слишком заплевали. Он мне ответил: «Я вам сам скажу, когда найду это нужным, подождите, не слушайте других»