Падение царского режима. Том 4/V. 3. Показания С. П. Белецкого от 20 июля

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 20 июля. Часть 3
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[491]
3.
[Отношение Протопопова к Госуд. Думе. Мечты Протопопова о диктатуре. Передача прав главнокомандующего по Петрограду ген. Хабалову. Отношение Протопопова к Васильеву, Красильникову и Бадмаеву. Доверчивость Протопопова к Белецкому в начале 1917 года. Сообщение Протопопова о роли Мануйлова в деле обвинения гр. В. С. Татищева в государственной измене. Прапорщик Лонгвинский.[*] Процесс Мануйлова и В. Л. Бурцев. Xаpактеристика Распутина. Отношение К Распутину со стороны Вырубовой и других его поклонниц. Религиозная сторона духовной структуры Распутина.]

Что касается поставленного мне Комиссией вопроса по поводу отношения Протопопова к Государственной Думе, то Протопопов до января текущего года, в особенности после смерти Распутина, таил в себе надежду на возможность примирения с ним Государственной Думы и был очень чуток к деловым посещениям его депутатами; но, после столкновения с ним М. В. Родзянко, Протопопов видел в лице Государственной Думы угрозу для своего личного служебного положения, зная хорошо отличительные свойства характера его величества; поэтому он все свои усилия направил к убеждению государя в необходимости скорейшего роспуска Думы впредь до новых выборов, останавливая внимание его величества на средостении Думы с армией и на каждом оппозиционном выступлении с кафедры Государственной Думы, в особенности в последнее время на речах депутата Керенского, желая этим путем доказать несостоятельность мотивов, приводимых в пользу нормального хода работ Думы со стороны председателя совета министров кн. Голицына.

При моих даже последних свиданиях с Протопоповым я ни разу не слышал от него, чтобы он шел навстречу пожеланиям последних лет правых организаций об изменении выборного закона. Высказывая мне свое мнение по этому поводу, Протопопов стоял на точке зрения отвлечения наличных оппозиционных правительству сил Государственной Думы в сторону местных интересов в деле обеспечения себе депутатских полномочий в 5-й Государственной Думе, причем придавал большое значение возможности свободы своих действий в борьбе с явно враждебно [492]настроенными к нему членами Государственной Думы, предполагая принять в широких размерах, с точки зрения правительственного влияния, ближайшее участие в избирательной кампании. Вопросу о средостении армии с Государственной Думой Протопопов придавал особое значение и в чувстве недовольства армии его действиями он видел исключительно отражение антидинастического движения, в силу оказываемого ему доверия со стороны государыни. В этих видах, чтобы доказать государю происшедший за последнее время революционный сдвиг даже в действующих против неприятеля частях войск, Протопопов прибег к секретной командировке офицерских чинов корпуса жандармов в действующую армию на все фронты для собрания соответствовавших его намерениям сведений и, на основании получаемых им от означенных офицеров материалов, составлял особые записки для представления их его величеству. Показывая мне 11 февраля этого года несколько таких записок, Протопопов высказал при этом свое сожаление о том, что его величество трудно разубедить в его доверии к армии. Особо доверчивых к себе отношений со стороны председателя совета министров кн. Голицына он установить не сумел, но, считаясь с неизменным вниманием, оказываемым всегда последнему императрицею, Протопопов, хотя и мечтал о сосредоточении в своем лице, после роспуска Государственной Думы, диктатуры власти, тем не менее, все-таки открыто выступать против кн. Голицына не решался и, в нужных ему случаях, прибегал к содействию своего однополчанина ген. Ушакова, почетного опекуна, находившегося в особо близких отношениях с кн. Голицыным и временно заменявшего Голицына в качестве его помощника по организации помощи нашим военнопленным, состоявшей под непосредственным руководством ее величества.

Проведя, при посредстве ген. Ушакова, чрез кн. Голицына одобренную государыней мысль о выделении Петрограда в особый административный район, не находящийся в сфере подчинения главнокомандующему ген. Рузскому, которому Протопопов ставил в вину тяготение к Государственной Думе и близость к А. И. Гучкову, лишенному в последнее время права въезда в действующую армию, Протопопов добился передачи прав главнокомандующего по г. Петрограду начальнику петроградского военного округа ген. Хабалову, с которым его сблизил Ушаков — старый товарищ Хабалова, установив притом непосредственную близкую служебную связь с помощником ген. Хабалова по гражданской части сенатором Плеве, проведенным, при его содействии и вследствие давних хороших отношений к Плеве со стороны И. Г. Щегловитова, в государственный совет в число присутствующих членов последнего. Благодаря этой мере Протопопов рассчитывал на наличие в своих руках достаточных средств для подавления возможности каких-либо волнений в Петрограде. Эту уверенность [493]я в нем видел даже 28-го февраля,[*] когда уже были заметны серьезные признаки принявшего угрожающую форму рабочего движения в Петрограде. Зайдя в этот день в третьем часу к Протопопову по частному делу и встретив в секретарской части сенатора Бельгарда и Сазонова, бывшего редактора «России», пришедшего к Протопопову с просьбой о пропуске цензурою его мемуаров, я воспользовался 5-минутным переговором с Протопоповым по своему делу и, прощаясь, спросил у него о положении столицы, на что он уверенно и спокойно мне ответил, фразою: «мы еще поборемся» и добавил мне, что пулеметы уже пришли; из этого я вывел заключение, что Протопопов подготовлен ко всяким неожиданностям, выработав вполне определенный план не только обороны, но и твердого подавления беспорядков. В этот раз я в нем видел гораздо больше уверенности в себе, по сравнению с предыдущим моим свиданием с ним вечером 11-го февраля, когда он находился в нервном состоянии, ожидая в Петрограде крупных беспорядков 14 февраля, о чем он мне и передал, получив при мне, по этому поводу, доклад директора департамента полиции А. Т. Васильева, составленный на основании данных, представленных ген. Глобачевым. Познакомив меня в общих чертах с этим докладом, Протопопов обратился ко мне с просьбою сообщить ему в подробностях о тех мерах, которые я предпринимал, в свою пору, в предупреждение возможности появления в центре столицы массовых демонстративных выступлений рабочих. Указав ему на трудность его положения в данном случае, когда предлогом для готовившейся демонстрации был выставлен объединявший лозунг недовольства правительственными мероприятиями по борьбе с дороговизной, я сообщил ему сущность основных распоряжений, отдаваемых мною в таких случаях, а затем, считаясь с данными означенного доклада, спросил у него, существует ли у него уверенность в содействии администрации со стороны войсковых частей местного гарнизона и, на случай крайней надобности, порекомендовал ему призвать в столицу донских казаков, для которых наказной атаман гр. Граббе, находившийся в ту пору в Петрограде, исходатайствовал несколько новых льгот. Относительно местного гарнизона Протопопов мне указал, что у него имеются сведения тревожного характера лишь в отношении Новочеркасского и Волынского (если я не ошибаюсь) полков и, затем, отметил себе для памяти о вызове донских казаков. Говорил ли мне в этот раз Протопопов об имеющихся в распоряжении администрации пулеметах, я не помню в точности, но 1 и 2 марта лично мне и семье пришлось испытать несколько обысков, вплоть до доставления меня под караулом в комендантский участок, до той поры, пока дозорным местным воинским караулом не были обнаружены на чердаке 7 этажа того дома, где я жил (Бассейная, 60), двое городовых, стрелявших из пулемета [494]в проходившие воинские части и в проезжавшие военные автомобили.

Если Протопопов несколько и отошел в последнее время от ген. Курлова, то отношения его с А. Т. Васильевым, Красильниковым и с тибетским врачом Бадмаевым остались ровны до переворота. В Васильеве, с которым он сблизился благодаря Курлову и Бадмаеву, Протопопов, как он мне об этом лично передавал, ценил, главным образом, исключительную преданность его личным интересам, в жертву которых Васильев в последнее время принес даже свои старые дружеские связи с И. Г. Курловым. Что же касается своего однополчанина, друга Курлова, — Красильникова, то Протопопов вошел с представлением о пожаловании его вне правил чином действительного статского советника, за его, как мне сообщал Протопопов, услуги в деле раскрытия в Швеции немецкой шпионской организации, направленной против России; в детали этого дела Протопопов меня не посвящал, и я, в свою очередь, не решился расспрашивать его о подробностях, предполагая, что, в данном случае, Красильников помогал Протопопову в затушевании Стокгольмского инцидента, причинившего ему много осложнений и личных неприятностей, так как я знал, еще в бытность свою товарищем министра внутренних дел, от полк. Ерандакова, что им в распоряжение генерального штаба были представлены данные о сконцентрировании в руках германского посла в Швеции фон-Лицениуса[*] главного руководительства германским шпионажем, сосредоточенным, главным образом, в Петрограде.

Переходя к отношениям Протопопова к врачу Бадмаеву, я должен пояснить, что я лично с последним познакомился только во время моей службы при А. Н. Хвостове, когда Бадмаев был у меня несколько раз с просьбами: 1) о поддержании Курлова после отстранения его ген. Рузским от должности прибалтийского генерал-губернатора, 2) о скорейшем утверждении устава проектированного им союза активной борьбы молодежи, 3) о назначении зятя его, непременного члена минского губернского присутствия, Вишневского вице-губернатором, и 4) о воздействии на петроградского губернатора относительно находившегося на разрешении петроградского губернского правления спора Бадмаева с его гражданскою женою по поводу переноса в фамильный склеп Бадмаева умершего сына его после того, как чины уездной полиции отняли у Бадмаева и его служащих тайно ночью выкопанный им из могилы гроб покойного для помещения его в означенном склепе. (Переписка об этом деле имеется в департаменте полиции.) Ни по одному из этих дел я не мог быть полезным Бадмаеву, в виду чего, он, после моего ухода от должности, прервал знакомство со мною. Протопопов пользовался издавна, повидимому, вследствие указаний Курлова, медицинскими советами Бадмаева и несколько раз даже находился на продолжительном лечении [495]в санатории Бадмаева, но в феврале 1917 г. прибегал уже к помощи проф. академика Бехтерева, отнюдь не прерывая своих прочно установившихся хороших отношений с Бадмаевым. Не знаю, помог ли Протопопов Бадмаеву в последнем деле, по поводу которого Бадмаев обращался ко мне, но в отношении служебного повышения его зятя Протопопов желание Бадмаева исполнил, назначив Вишневского на должность минского вице-губернатора. Из разговоров с Бадмаевым я вынес впечатление, что ему было известно многое из закулисных сторон придворных влияний, при чем он мне подчеркивал о полученном им разрешении в нужных случаях прибегать к посылке частных своих письменных докладов во дворец.

Я уже отметил проявленную Протопоповым некоторую подозрительность в отношении меня, заставившую лично меня, в последнее время, даже сократить свои визиты к Вырубовой и свидания свои с Распутиным и побудившие меня прибегнуть, помимо Протопопова, к другим влиятельным знакомствам в глубоко волновавшем меня вопросе об изменении отношения ко мне государя. Более доверчивый тон сношений со мною Протопопов установил лишь в последнее время, с начала 1917 года, когда было решено поставить снова на суд дело Манасевича-Мануйлова, и понадобилось особое, с моей стороны, воздействие на последнего, в виду возникшего у Вырубовой опасения в том, что Мануйлов, обезкураженный возбуждением о нем дела, которое он имел основание считать ликвидированным, увидит в этом перемену в отношении себя после смерти Распутина и прибегнет, в интересах защиты, к каким-либо неожиданным на суде выступлениям, которые могут приподнять завесу на его роль при Распутине, Штюрмере и владыке митрополите. Передавая мне означенную просьбу Вырубовой, за исполнение которой Вырубова впоследствии меня благодарила, Протопопов сообщил мне в подробностях о той роли, которую сыграл Мануйлов в деле возбужденного комиссией ген. Батюшина обвинения гр. В. С. Татищева в государственной измене, — единственно лишь под влиянием недовольства за привлечение Мануйлова, состоявшего сотрудником комиссии, зятем Татищева к суду и желания опорочить показания Татищева и И. С. Хвостова. Затем, Протопопов просил меня выслушать гр. В. С. Татищева и, насколько возможно, выяснить, не предполагает ли комиссия Батюшина, в преследовании поставленной ею по делу Мануйлова цели, принять какие-либо репрессивные меры в отношении Татищева. К этому времени, как я уже показывал, я достаточно ясно отдавал себе отчет о личности Мануйлова; что же касается дела Татищева, то, хотя оно меня лично до того момента мало интересовало, тем не менее, как из слов Мануйлова, так и полк. Резанова и прапорщика Логвинского, производившего по этому делу расследование, я не мог не вынести того впечатления, что выводы Протопопова были вполне правильны. [496]Кроме того, интересуясь результатами произведенного, по поручению комиссии, обыска в Москве в соединенном банке с точки зрения того, не обнаружен ли был там архив А. Н. Хвостова с материалами о Распутине, я знал от Мануйлова и Логвинского, что обыск был сделан преднамеренно перед процессом Мануйлова, с целью скомпрометировать Татищева, о чем я передал Протопопову во время упомянутого выше моего с ним разговора. Когда, затем, ко мне пришел Татищев, то я был поражен тем нервным подавленным состоянием, в каком он находился вследствие возведенного на него комиссией Батюшина обвинения в связи с делом Мануйлова. Посвятив меня в подробности тех своих коммерческих предприятий, в которых комиссия нашла признаки совершенного гр. Татищевым государственного преступления, Татищев дал мне, на основании собранных им лично сведений, характеристику прапорщика Логвинского, рисовавшую деятельность последнего с далеко не безупречной стороны, как человека, поставившего себе целью, пользуясь привилегированным положением в комиссии, составить себе состояние путем застращивания, после ареста Рубинштейна, банковских деятелей возможностью обнаружения в их деятельности наличности торгового шпионажа и использования их услуг в деле биржевых его, Логвинского, операций. В виде примера, гр. Татищев указал мне на то, что Русско-Азиатский банк, под влиянием означенных причин, не рискнул отказаться от предложенных ему Логвинским своих услуг по юрисконсультской части. Ту же самую характеристику Логвинского дал мне впоследствии и Н. Ф. Бурдуков, имевший большие знакомства в финансовом мире. Затем, когда я завел разговор о Логвинском с полк. Резановым, который подкупал меня своею откровенностью со мною, то и он не скрыл от меня своего разочарования в Логвинском и сожаления о том, что ген. Батюшин, в последнее время, подпал под сильное воздействие Логвинского, которое может отразиться на служебной карьере Батюшина. При этом Резанов мне добавил, что он лично считает Логвинского виновником некоторого охлаждения, последовавшего со стороны ген. Батюшина к нему, Резанову; наконец, на мой вопрос о виновности гр. Татищева полк. Резанов сообщил мне, что, хотя он и знаком с деталями этого дела, однако, по тем разговорам, которые ему пришлось слышать по этому поводу в комиссии, он не видит в этом деле наличия преступления по ст. 108 ул. Вместе с тем, Резанов, в объяснение последовавшей в отношении его перемены со стороны Батюшина, рассказал мне о состоявшемся переводе его из комиссии в распоряжение штаба главнокомандующего ген. Рузского без особого протеста ген. Батюшина, причем причиною этого он считал свое расхождение с Батюшиным в оценке данных произведенного им дознания по делу Д. Рубинштейна, коему он не нашел возможным предъявить обвинение по ст. 108 улож., в виду чего и отказался [497]подписать журнал комиссии о предании Рубинштейна суду. В заключение Резанов, смеясь, добавил, что он с охотою, по окончании войны, выйдя в отставку, взялся бы выступить на суде в качестве защитника Рубинштейна по этому делу.

Пригласив к себе после этого И. Ф. Мануйлова, я, не давая ему почувствовать происшедшую во мне в отношении его перемену, высказал ему, в тоне сочувствия, что он сам виноват во вторичной постановке на суд его дела, так как он не послушался переданного ему мною, а затем и Курловым, от имени Протопопова, совета уехать на некоторое время из Петрограда заграницу после первоначально состоявшегося повеления о прекращении дела, а оставшись в Петрограде, возобновил свою деятельность и тем неослабно поддерживал в общественных кругах неостывшее чувство недовольства по поводу прекращения его дела, заставившее возобновить его процесс в интересах охраны престижа царской власти. При этом я, сославшись на Протопопова, дал понять Мануйлову, что в его личных интересах провести защиту себя на суде в рамках той корректности, которая давала бы ему основание в будущем, в случае наличия обвинительного приговора, прибегнуть к монаршему милосердию, пользуясь благорасположением к себе лиц, его ранее поддерживавших, отношение которых к нему будет находиться в зависимости от его поведения на суде. Затем я передал Мануйлову, что процесс будет проходить под неослабным надзором министра юстиции, от которого в будущем будет зависеть оценка степени корректности его поведения на суде и, в заключение, посоветовал ему не прибегать к каким-либо неожиданным действиям в деле ликвидации своих счетов с И. С. Хвостовым, чтобы этим еще более себе не повредить. С справедливостью высказанных мною соображений Мануйлов не мог не согласиться, хотя, как я видел, он вынес из моего с ним разговора впечатление, что весь ход представленного судебного разбирательства будет направляем председателем суда в интересах его защиты, в чем мне пришлось впоследствии все время его разуверять. Уверенность эту Мануйлов построил на ссылке моей на Протопопова, в сочувствии которого он не сомневался; он это высказал мне, рассказав о той помощи, которую он оказал Протопопову в деле сближения последнего с Штюрмером по поводу устройства Протопопову особой аудиенции у государя для всеподданнейшего доклада о результатах заграничной командировки. Это произошло после возвращения Протопопова из заграницы, по высказанной Протопоповым просьбе во время завтрака в одном из ресторанов. После этого Мануйлов, прося меня не оставлять его своими советами и поддержкой, передал мне о тех надеждах, которые он возлагал на показания ген. Батюшина и прапор. Логвинского, и при этом мне сообщил, что Логвинский срочно командирован Батюшиным для собрания веских доказательств степени виновности гр. Татищева, [498]так как в принципе комиссией ген. Батюшина решено подвергнуть Татищева, пред началом слушания его, Мануйлова, дела, аресту; в ответ на это я еще раз посоветовал Мануйлову не осложнять свой процесс делом Татищева, а направлять все усилия защиты не столько в сторону возбужденного против него И. С. Хвостовым обвинения, сколько, главным образом, в отношении дел, попутно выдвинутых ген. Климовичем против него, Мануйлова, указав Мануйлову, что в этих делах А. А. Макаров, с которым я в свою пору об этом говорил, видел наибольшую для обвинения Мануйлова опасность. Поблагодарив меня за совет, Мануйлов добавил, что В. Л. Бурцев, который почти ежедневно его посещает, глубоко возмущен тем провокационным, с точки зрения Бурцева, приемом, к которому прибегнул Климович, как директор департамента полиции, в деле постановки против него, Мануйлова, обвинения, сделавши из И. С. Хвостова орудие для ликвидации своих личных с ним, Мануйловым, счетов, и предполагает выступить по тому поводу печатно против Климовича, попутно обвиняя его в прикосновенности к делу убийства депутата Иоллоса.

Я уже показывал, по каким побуждениям я, не открывая своих намерений И. Ф. Мануйлову, заставил его держать меня в курсе этого дела и ознакомить меня как с содержанием газетных статей, так и задуманной Мануйловым к изданию, на правах рукописи, особой брошюры, написанной В. Л. Бурцевым против ген. Климовича; к недопущению печатания этих материалов, согласно предупреждениям, сделанным мною министрам юстиции и внутренних дел и Климовичу, были приняты соответствующие со стороны департамента полиции, меры. Как в стадии предварительной, до начала процесса Мануйлова, так и вовремя судебного над ним следствия, я все время действовал солидарно с Протопоповым и вместе с ним убедил владыку митрополита предоставить Мануйлова своей судьбе, вследствие чего секретарь митрополита Осипенко воздержался, в виду болезни, от личной явки на суд в качестве свидетеля со стороны Мануйлова, с чем Мануйлов должен был, по моему совету, примириться и, наконец, впоследствии, по окончании процесса, поддержал перед Вырубовой данный ей Протопоповым совет не брать на себя инициативу в деле помилования Мануйлова пока окончательно не прекратятся всякие толки, связанные с его процессом.

Поведение Бурцева на процессе Мануйлова в смысле явно подчеркнутой им симпатии к Мануйлову обратило на себя общее внимание корреспондентов влиятельных столичных периодических органов печати; многие из них высказывали мне по этому поводу свое недоумение. Дружеское расположение Бурцева к Мануйлову, вызывавшее удивление даже со стороны ген. Комиссарова, я лично объяснял не только старым знакомством, но и чувством благодарности Бурцева за оказанную ему Мануйловым поддержку у [499]Штюрмера в вопросе о разрешении ему, после моего ухода из министерства внутренних дел, жительства в Петрограде, в чем Бурцеву категорически отказал Климович, относившийся к нему неблагоприятно, в особенности после истории с сотрудницей Климовича Жученко. Вместе с тем я понимал, что Бурцев, войдя в домашний обиход жизни Мануйлова на правах хорошего его знакомого, в период конца 1915 г. и до февраля 1917 г. имел возможность получать от Мануйлова все последние новости из области внутренней политики и собирать сведения относительно высших чинов администрации и правительства, которые его по тем или другим причинам интересовали; кроме того, Бурцев, на квартире Мануйлова и при его посредстве, несколько раз виделся с ген. Герасимовым, желавшим разубедить Бурцева в неправильности приданного им на страницах «Будущее» освещения его роли в отношении Азефа, с ген. Комиссаровым и с ген. Спиридовичем, у которых он умело выпытывал сведения относительно заподозренности им некоторых партийных работников в сотрудничестве. Лично я, как, уже показал, с Бурцевым познакомился по прибытии его в Петроград. До того же времени я, будучи директором департамента полиции, неоднократно обращал внимание заграничной агентуры на Бурцева, в особенности в период времени разоблачения им целого ряда сотрудников как заграничной, так и внутренней агентуры и обследования им условий постановки департаментом полиции заграницей своего политического отдела; в особенности меня озабочивали разоблачения Бурцевым заграничного политического сыска, заставлявшие меня два раза менять состав розыскных офицеров, находившихся в секретной заграничной командировке, и осложнившие отношения к означенному политическому отделу не только со стороны местной высшей администрации, но и нашего посольства. В этот период времени у меня возникала мысль о привлечении Бурцева к сотрудничеству, но ближайшее ознакомление с его прошлым и с его личностью заставило заграничную агентуру решительно отказаться от этого намерения и ограничиться постановкой около Бурцева широкой…[1]… вероятно агентуры. Что касается Распутина, то с юных лет, сильно чувствуя в себе человека с большим уклоном к болезненно порочным наклонностям, Распутин ясно отдавал себе отчет в том, что узкая сфера монастырской жизни, в случае поступления его в монастырь, в скорости выбросила бы его из своей среды, и поэтому он решил пойти в сторону, наиболее его лично удовлетворявшую, — в тот мир видимых святошей, странников и юродивых, который он изучил с ранних лет в совершенстве. Очутившись в этой среде в сознательную уже пору своей жизни, Распутин, игнорируя насмешки и осуждение односельчан, как «Гриша провидец», явился ярким и страстным [500]представителем этого типа в настоящем народном стиле, будучи разом и невежественным, и красноречивым, и лицемером, и фанатиком, и святым, и грешником, и аскетом, и бабником и в каждую минуту актером, возбуждая к себе любопытство и, в то же время, приобретая несомненное влияние и громадный успех, выработавши в себе ту пытливость и тонкую психологию, которая граничит почти с прозорливостью. Заинтересовав собою некоторых видных иерархов с аскетическою складкою своего духовного мировоззрения и заручившись их благорасположением к себе, Распутин, под покровом епископской мантии владыки Феофана, проник в петроградские великосветские духовные кружки, народившиеся в последнее время в пору богоискательства, и здесь сумел быстро приспособиться и ориентироваться в чуждой ему до того новой среде, стремившейся вернуться к старомосковским симпатиям, но слабой духом и волею, оценил всю выгоду своего положения и, применив и к этой среде усвоенный им метод влияния, заставил влиятельных представительниц этих салонов остановить на себе внимание и заинтересовал своею личностью в. к. Николая Николаевича. Дворец Николая Николаевича для Распутина явился милостью, брошенной пророком Илией своему ученику Елисею, привлекшей внимание к нему высочайших особ, чем Распутин и воспользовался, несмотря на наложенный на него в этом отношении запрет со стороны великого князя, после того, как его высочество, поближе ознакомившись с Распутиным, разгадал в нем дерзкого авантюриста. Войдя в высочайший дворец при поддержке разных лиц, в том числе покойных С. Ю. Витте и кн. Мещерского, возлагавших на него надежды с точки зрения своего влияния в высоких сферах, Распутин, пользуясь всеобщим бесстрастием, основанным на кротости государя, ознакомленный своими милостивцами с особенностями склада мистически настроенной натуры государя, во многом, по характеру своему, напоминавшего своего предка Александра I, до тонкости изучил изгибы душевных и волевых наклонностей государя; он сумел укрепить веру в свою прозорливость, связав с своим предсказанием рождение наследника и закрепив, на почве болезненного недуга его высочества, свое влияние на государя путем внушения уверенности, все время поддерживаемой в его величестве болезненно к тому настроенной государынею, в том, что только в одном нем, Распутине, и сосредоточены таинственные флюиды, врачующие недуг наследника и сохраняющие жизнь его величества, и заверил, что он как бы послан провидением на благо и счастье августейшей семье. В конце концов, Распутин настолько даже сам укрепился в этой мысли, что несколько раз с убежденностью повторял мне: «если меня около их не будет, то и их не будет» и на свои отношения к царской семье смотрел как на родственную связь, называя на словах и в письмах своих к высочайшим особам государя «папой», а государыню «мамой». В обществе моего [501]времени ходило много легенд о демонизме Распутина, при чем, сам он никогда не старался разубеждать в этом тех, кто ему об этом передавал или к нему с этим вопросом обращался, в большей части отделываясь многозначительным молчанием. Эти слухи поддерживались отчасти особенной нервностью всей его подвижной жилистой фигуры, аскетической складкою его лица и глубоко впавшими глазами, острыми, пронизывавшими и как бы проникавшими внутрь своего собеседника, заставлявшими многих верить в проходившую через них силу его гипнотического внушения. Затем, когда я был директором департамента полиции, в конце 1913 года, наблюдая за перепискою лиц, приближавшихся к Распутину, я имел в своих руках несколько писем одного из петроградских магнетизеров[2] к своей даме сердца, жившей в Самаре, которые свидетельствовали о больших надеждах, возлагаемых этим гипнотизером лично для своего материального благополучия на Распутина, бравшего у него уроки гипноза и подававшего, по словам этого лица, большие надежды, в виду наличия у Распутина сильной воли и умения сконцентрировать ее в себе. Поэтому я, собрав более подробные сведения об этом гипнотизере, принадлежавшем к типу аферистов, спугнул его, и он быстро выехал из Петрограда. Продолжал ли после этого Распутин брать уроки гипноза у кого-либо другого, я не знаю, так как я в скорости оставил службу, и при обратном моем возвращении в министерство внутренних дел, проследка за Распутиным этих данных мне не давала. Но к этот последний мой служебный период, при одном из моих разговоров с Распутиным о Вырубовой, когда я касался железнодорожной катастрофы, жертвой которой она явилась, Распутин с большими подробностями и с видимою откровенностью рассказал мне, что своим, по выражению Распутина, воскрешением из мертвых Вырубова обязана исключительно ему. По словам Распутина, несчастный случай с Вырубовой произошел в период сильного гнева на него со стороны государя, после одного из первых докладов о нем ген. Джунковского по оставлении мною должности директора департамента полиции и, поэтому, сношения Распутина с дворцом были временно прекращены. О несчастном случае с Вырубовой Распутин узнал только на второй день, когда положение ее было признано очень серьезным и она, находясь все время в забытьи, была уже молитвенно напутствована глухой исповедью и причастием св. тайн. Будучи в бредовом горячечном состоянии, не открывая все время глаз, Вырубова повторяла лишь одну фразу: «отец Григорий, помолись за меня»; но, в виду настроения матери Вырубовой, решено было Распутина к ней не приглашать. Узнав о тяжелом положении [502]Вырубовой со слов графини Витте и не имея в ту пору в своем распоряжении казенного автомобиля, Распутин воспользовался любезно предложенным ему графинею Витте ее автомобилем и прибыл в Царское Село в приемный покой лазарета, куда была доставлена Вырубова женщиною-врачем этого лазарета кн. Гедройц, оказавшей ей на месте катастрофы первую медицинскую помощь. В это время в палате, где лежала Вырубова, находились государь с государынею, отец Вырубовой и кн. Гедройц. Войдя в палату без разрешения и ни с кем не здороваясь, Распутин подошел к Вырубовой, взял ее руку и, упорно смотря на нее, громко и повелительно ей сказал: «Аннушка, проснись, поглядь на меня» и, к общему изумлению всех присутствовавших, Вырубова открыла глаза и, увидев наклоненное над нею лицо Распутина, улыбнулась и сказала: «Григорий, — это ты; слава богу». Тогда Распутин, обернувшись к присутствовавшим, сказал: «поправится» и, шатаясь, вышел в соседнюю комнату, где и упал в обморок. Прийдя в себя, Распутин почувствовал большую слабость и заметил, что он был в сильном поту. .Этот рассказ я изложил почти текстуально со слов Распутина, как он мне передавал; проверить правдивость его мне не удалось, так как с кн. Гедройц я не был знаком и мне не представилось ни разу случая с нею встретиться, чтобы расспросить ее о подробностях этой сцены и о том, не совпал ли этот момент посещения Распутиным Вырубовой с фазою кризиса в ее болезненном состоянии, когда голос близкого ей человека, с которым она душевно сроднилась, ускорил конец бредовых ее явлений и вывел ее из ее забытья. Объясняя себе таким образом всю картину происшедшего исцеления Распутиным Вырубовой, я ясно представлял себе, какое глубокое и сильное впечатление эта сцена «воскрешения из мертвых» должна была произвести на душевную психику высочайших особ, воочию убедившихся в наличии таинственных сил благодати провидения, в Распутине пребывавших, и упрочить значение и влияние его на августейшую семью. После этого случая Вырубова, как мне закончил свой рассказ Распутин, сделалась ему «дороже всех на свете, даже дороже царей», так как у нее, по его словам, не было той жертвы, которую она не принесла бы по его требованию. Действительно, как я сам замечал, в особенности в последнее время, Распутин относился к своей августейшей покровительнице без того должного внимания и почтительности, какие следовало бы в нем предполагать, за все милости, ему оказываемые, по сравнению с Вырубовой, в которой он видел безропотное отражение своей воли и своих приказаний.

А. А. Вырубова по натуре своей была очень религиозна, в чем я сам имел возможность несколько раз убеждаться, но в Распутине, несмотря на то, что она не могла не видеть его некоторых порочных наклонностей, находила твердую опору в своих душевных стремлениях. Когда я был у Вырубовой утром на другой день [503]после убийства Распутина до обнаружения его тела, примерзшего ко льду, и, как мне передавал потом Протопопов, брошенного с моста в полынью еще живым, но находящимся в беспамятстве, то по лицу Вырубовой я видел, какая сильная душевная борьба происходила в ней от начавшего заползать в ее душу сомнения в отношении Распутина; этого чувства она не скрыла от меня, сказав, что она не может допустить мысли, чтобы Распутин не предчувствовал своей смерти и не сказал бы ей об этом, тем более, что в день его убийства она до прихода Протопопова была вечером в 8 час. у Распутина, и он ей передал, что после Протопопова к нему должен заехать молодой кн. Юсупов, чтобы отвезти его к себе в дом к больной своей жене для ее «исцеления»; при этом Вырубова сообщила мне, что ей лично показалось несколько странным такое позднее приглашение Распутина Юсуповым к себе, что она ему и высказала, не зная того, что супруги князя в это время в Петрограде не было, и посоветовала Распутину отказаться от этого приглашения, объяснив ему, что, если Юсупов и его жена стыдятся открыто его принять у себя днем, то ему не для чего унижать себя и ехать к ним. Передавая мне об этом, Вырубова высказала свое недоумение по поводу того, что Распутин, дав обещание, не последовал затем ее совету, — тем более, что она настойчиво указывала ему, что, по ее мнению, в данном случае кроется другая цель, которую преследовал Юсупов, приглашая его ночью к себе в гости; из слов Распутина она поняла, что Юсупов особенно настаивал на том, чтобы ко времени его заезда за ним у него не было никого из посторонних, хотя бы и близких Распутину лиц, кроме его домашних. В виду этого она, Вырубова, узнав на другой день об исчезновении Распутина, сразу невольно поставила это обстоятельство в связь с таинственною обстановкою приглашения Распутина Юсуповым и укрепилась в своем подозрении против Юсупова после получения императрицей в тот же день, без всякого запроса со стороны ее величества, письма от Юсупова, в котором он, в виду распространившихся в Петрограде слухов о причастности его к исчезновению Распутина, заверял честным словом государыню, что он накануне у Распутина не был, с ним даже по телефону не разговаривал и к себе Распутина не приглашал, что находилось в полном противоречии с слышанным ею лично от Распутина. Потом уже Симанович сообщил Вырубовой, что Распутин за три дня пред своей смертью был грустно настроен, находился в подавленном состоянии и попросил его помочь ему советом в деле устройства им денежного вклада в банк на имя дочерей, для чего они вдвоем секретно ездили в банк, где Распутин и положил для каждой дочери несколько десятков тысяч, бывших у него в ту пору на руках, а затем, по приезде, Распутин велел затопить печь и вместе с Симановичем, несмотря на просьбы старшей дочери, сжег все письма и телеграммы, полученные им как [504]от высочайших особ, так и от Вырубовой, а в день своего убийства повеселел, пошел в баню и вечером, после отъезда Вырубовой, надел лучшую свою новую шелковую верхнюю рубаху и новый костюм, и, несмотря на убеждения Симановича, никуда без него не ехать, успокоив его, настоял на его уходе, заявив, что он дожидает к себе Протопопова. Наконец, в той же мысли, что Распутин как бы предчувствовал свою кончину, укрепил Вырубову и В. М. Скворцов, сообщив ей, как мне потом об этом он сам рассказывал, что, зайдя за день до смерти Распутина к нему на квартиру, он был поражен, видом Распутина, лицо которого было землянистого цвета и носило уже на себе, по словам Скворцова, печать смерти, при чем он застал Распутина в сильно подавленном настроении духа, и ему стоило больших трудов вывести его из меланхолического настроения и отвлечь от разговоров о смерти. К рассказу В. М. Скворцова, им переданному уже после смерти Распутина, я отнесся несколько скептически, так как, посетив Распутина, как я тоже показал, по просьбе Вырубовой, за день или за два дня до его смерти поздно вечером, я не нашел в нем никакой перемены, а, наоборот, видел в нем жизнерадостное настроение, полное удовлетворение по случаю полученного им обещания о назначении на пост министра юстиции Н. А. Добровольского, при посредстве которого он рассчитывал добиться окончательного погашения дела Сухомлинова, и большую самонадеянность в том, что его никто не посмеет тронуть в ответ на мое предупреждение быть осторожным в своих поездках в малознакомые дома.

При последующих, затем, моих свиданиях с Вырубовой, я не позволял себе подымать разговоров о Распутине и только послал ей в феврале сего года фотографический снимок с последнего портрета Распутина, нарисованного с него одною из его знакомых художниц для какого-то большого американского иллюстрированного издания, но об отношении Вырубовой к семье и лицам, пользовавшимся расположением к себе Распутина, я уже показывал в доказательство той памяти, какую Вырубова сохранила о Распутине. Что же касается других искренно веровавших в Распутина его поклонниц, то после его убийства в среде этих немногих его почитательниц, кроме А. И. Гущиной, серьезно заболевшей после его смерти, почти ни у кого не осталось прежней веры в его духовную прозорливость; в том мне пришлось убедиться из разговора моего с матерью М. Головиной — при встрече с ней в воскресенье на масленой неделе у Вырубовой, при чем Головина (одна из самых давних почитательниц Распутина) откровенно высказала мне свое разочарование в прозорливости Распутина, в виду непредвидения им такой ужасной своей смерти, так как в последнее время Распутин уверял своих поклонниц, чему я сам раз был свидетелем во время одного из воскресных часов у него на квартире в июне 1916 года в присутствии Вырубовой, что ему положено на роду [505]еще пять лет пробыть в миру с ними, а после этого он скроется от мира и от всех своих близких и даже семьи, в известном только ему одному, намеченном им уже, глухом месте, вдали от людей, и там будет спасаться, строго соблюдая устав древней подвижнической жизни.

Это свое намерение Распутин, как я понимал, навряд ли привел бы в осуществление, даже, если бы он и не был убит, так как он довольно глубоко за последнее время опустился на дно своей порочной жизни; но, по настроению государя, Распутин ясно замечал близость наступления поворота в отношениях к нему со стороны его величества и заранее подготовлял себе почетный отход от дворца, указывая на пятилетний срок, как на то время, когда наступил бы для наследника юношеский возраст, кладущий преграду гемофилии, внушавшей их величествам постоянную боязнь за жизнь его высочества и связавшей Распутина, в силу приведенных мною причин, с августейшей семьею. Приобретя, в лице Вырубовой, послушную исполнительницу своих желаний и деятельную помощницу в деле укрепления своего влияния и значения во дворце, Распутин дерзко перешагнул черту заповедного ранее для него другого мира, укрепился в новой своей позиции и из Гриши превратился в отца Григория для своих почитательниц и в всемогущего Григория Ефимовича для лиц, прибегавших к его заступничеству, влиятельной поддержке, помощи или посредничеству.

Оттенив в предыдущих своих показаниях отличительные черты характера и наклонностей Распутина, я, в дополнение обрисовки его личности, считаю себя обязанным передать вынесенные мною из разговоров с ним и наблюдений за ним свои впечатления относительно религиозной стороны его духовной структуры. Этот вопрос останавливал на себе мое внимание еще в бытность мою директором департамента полиции. Из имевшихся в делах канцелярии обер-прокурора святейшего синода сведений, переданных мне секретно директором канцелярии Яцкевичем, несомненным являлся тот вывод, что Распутин был сектант, при чем, из наблюдений причта села Покровского, родины Распутина, явствовало, что он тяготел к хлыстовщине. Переписка эта своего дальнейшего развития не получила и только повлекла за собою перемену причта и назначение, взамен его, нового духовенства, которое, благодаря влияниям Распутина, было хорошо обеспечено, пользовалось его поддержкою и покровительством и считало Распутина преданным церкви, вследствие его забот о благолепии и украшении местного храма, благодаря щедротам и милостям не только его почитательниц, но и дарам августейшей семьи. Таким образом, официально установить несомненную принадлежность Распутина к этой именно секте путем соответствующего расследования, на основании фактических и к тому же проверенных данных, — не удалось, тем более, что Распутин, после этого случая, был крайне [506]осторожен, никого из своих односельчан не вводил в интимную обстановку своей жизни во время приездов к нему его почитательниц, и филерное наблюдение к себе не приближал. В виду этого я принужден был секретно даже от филерного отряда и местной администрации и сельских властей, всецело бывших на стороне Распутина, поселить на постоянное жительство в с. Покровском одного из развитых и опытных агентов и приблизить его к причту. Из донесений этого агента, которые он, вследствие дружбы Распутина с местным начальством почтово-телеграфного отделения, посылал окружным путем, для меня было очевидным уклонение Распутина от исповедания православия и несомненное тяготение его к хлыстовщине, но в несколько своеобразной форме понимания им основ этого учения применительно к своим порочным наклонностям. Проникнуть несколько глубже в тайны его бани мне в ту пору не удалось, так как этого агента, сумевшего уже заручиться и доверием причта и местной интеллигенции и особым благорасположением к себе Распутина, я должен был с уходом полк. Коттена из службы по корпусу жандармов, немедленно, во избежание провала, отозвать из Покровского, а затем и я сам в скорости ушел из департамента полиции. Но познакомившись затем лично с Распутиным и заручившись доверчивым его к себе вниманием, я, продолжая интересоваться духовным мировоззрением Распутина, укрепился в вынесенных мною ранее выводах. Поддерживая в обиходе своей жизни обрядовую сторону православия и безаппеляционно высказывая, даже в присутствии иерархов, свое далеко не авторитетное мнение по вопросам догматического характера, Распутин не признавал над своей душою власти той церкви, к которой он себя сопричислял, вопросами обновления православной церковной жизни, к чему его хотел направить Папков, не интересовался, а любил вдаваться в дебри церковной схоластической казуистики, православное духовенство не только не уважал, а позволял себе третировать, никаких духовных авторитетов не ценил даже в среде высшей церковной иерархии, отмежевав себе функции обер-прокурорского надзора, и чувствовал в себе молитвенный экстаз лишь в момент наивысшего удовлетворения своих болезненно порочных наклонностей, что мною и было засвидетельствовано в свою пору в. к. Николаю Николаевичу на основании точно проверенных данных. Мне лично пришлось, бывая на воскресных завтраках-чаях Распутина в ограниченном кругу избранных, слышать своеобразное объяснение им своим неофиткам проявлений своей греховности. Распутин считал, что человек, впитывая в себя грязь и порок, этим путем внедрял в свою телесную оболочку те грехи, с которыми он боролся и, тем самым, совершая «преображение» своей души, обмытой своими грехами.

К той характеристике, которую я дал Распутину, мне остается добавить несколько только штрихов для обрисовки его личности. [507]Распутин пренебрежения к себе и обид, ему наносимых, не прощал и никогда не забывал, а мстил за них до жестокости; на людей смотрел только с точки зрения той пользы, которую он мог извлечь из общения с ними в личных для себя интересах; будучи скрытным, подозрительным и неискренним, он, тем не менее, требовал от окружавших его безусловной с ним искренности и фальши в отношении себя не допускал; помогая кому-нибудь, он, затем, стремился поработить того, кому он был полезен; в своих выводах и решениях отличался упрямством и трудно поддавался переубеждению, идя на уступки лишь в тех только случаях, когда это отвечало его интересам; в своих домогательствах и желаниях отличался поразительной настойчивостью и до той поры не успокаивался, пока не осуществлял их, умея носить на лице и в голосе маску лицемерия и простодушия, чем вводил в заблуждение тех, кто, не зная его (а таких было много, в особенности из состава правившей бюрократии), мечтал сделать из него послушное орудие для своих влияний на высокие сферы. В заключение я добавляю, что, присматриваясь к судьбе тех лиц, которые искали в Распутине той или иной поддержки, я видел или печальный исход влияния на них Распутина и всей окружавшей его порочной обстановки, или фатальный для них позор, как последствие сближения их с Распутиным, но не в силу демонизма Распутина, а, главным образом, вследствие свойства тех побуждений, которые их толкали итти к Распутину и заставляли, затем, поступаться многим в ущерб своей чести и достоинству, в исполнении желаний или, лучше сказать, требований Распутина.


Примечания[править]

  1. Пропуск в оригинале. Ред.
  2. Эта переписка, в виде перлюстрационного материала, была вшита в дело о Распутине, которое находилось в числе особо секретных дел, хранившихся у директора и было передано мною Н. А. Маклакову, согласно его требованию.