Падение царского режима. Том 4/VI. Показания С. П. Белецкого от 20 июля

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 20 июля
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[508]
VI.
Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.
[Свидание Белецкого с Мануйловым. Укрепившееся значение Распутина и митрополита при дворе. Жалобы Мануйлова на изменившееся к нему отношение Штюрмера. Меры личной обороны Мануйлова против фрейлины Никитиной и Климовича и агитация против Штюрмера. Примирение Мануйлова со Штюрмером. Мысль о создании при Штюрмере особого сверх-департамента полиции. Удаление Климовича. Назначение А. А. Хвостова министром внутренних дел. Знакомство с ген. Сухомлиновым и полк. Мясоедовым. Неудачные попытки Мясоедова вернуться в корпус жандармов. Сближение Мясоедова с Сухомлиновыми. Вынужденный уход Мясоедова в действующую армию. Существо дел и поручений, дававшихся Мясоедову Сухомлиновым. Падение Сухомлинова. Влияние Распутина на дело Сухомлинова. Замена А. А. Хвостова А. А. Макаровым. Недовольство Распутина Штюрмером. Освобождение Сухомлинова от ареста. Замена А. А. Макарова Н. А. Добровольским. Арест Мануйлова. Заявление Штюрмера о его роли в деле договора с Румынией. Причины ухода Штюрмера из состава правительства. Борьба Протопопова с Треповым. Подрыв доверия царя к Трепову. (20 июля)]

Когда я, в конце мая, перед отъездом семьи на дачу на Кавказ приехал в Петроград и пожелал войти в курс новостей петроградской жизни, то я обратился к Мануйлову, которого я оставил, уезжая, в особой близости и доверии ко всем тем лицам, кои имели такое сильное влияние на ход внутренней политики того времени. Мануйлова я не узнал. Это был уже не тот скромный сотрудник, приходивший ко мне с докладом по разного рода делам, интересовавшим меня во время моей прежней службы и всегда державший себя корректно в отношении меня, а совершенно другой человек, понимавший силу своего влияния, с апломбом высказывавший свое мнение как государственный деятель, занимающий ответственное положение, по вопросам, имеющим серьезное значение для страны, и дававший понять, что в разрешении их он принимает видное участие; так его отношение ко мне изменилось, и я невольно вспомнил прошлое и ту характеристику, которую мне докладывал в целях предостережения о нем ген. Комиссаров. Из слов Мануйлова я вынес [509]заключение, что положение Распутина после истории с А. Н. Хвостовым еще более укрепилось, что значение и влияние владыки митрополита на высокие сферы значительно усилилось и что он, Мануйлов, пользуется особым к нему доверием Распутина и владыки, приблизился к А. А. Вырубовой, часто у нее бывает по поручениям Б. В. Штюрмера, вполне заручился ее благорасположением к себе и что Распутин теперь обойтись без него не может, так как Распутину очень понравилась установленная Мануйловым форма письменных, на пишущей машинке, сношений его, Распутина, с Царским Селом, о чем я уже ранее показывал, что эти доклады сделались регулярными, что он, Мануйлов, помещает в них все, что касается вопросов внутренней политики, могущих интересовать императрицу, придавая им отражение взглядов на них Штюрмера, а в некоторых и владыки, затем то, что находит нужным сообщить Распутин или он, Мануйлов, в интересах Распутина или Штюрмера из области текущей жизни, слухов, разговоров или отношений к императрице и Вырубовой тех или других лиц, занимающих видное положение и, наконец, то, что он, Мануйлов, считает необходимым довести до сведения, если не высоких сфер, то, в крайнем случае, Вырубовой.

Но затем, через некоторое время, Мануйлов сам уже пожелал свидеться со мною и, придя ко мне, стал мне, хотя и в осторожной форме, жаловаться на непонятную ему перемену в отношениях к нему со стороны Штюрмера, приписывая это вначале воздействию на Штюрмера со стороны ген. Климовича, через посредство товарища министра Степанова, всецело, якобы, подпавшего под влияние Климовича. При этом Мануйлов мне сообщил, что Штюрмер, не предупреждая его, откомандировал его от себя в распоряжение директора департамента полиции ген. Климовича, который его вызвал к себе, принял его довольно сухо, заявил ему об этом распоряжении Б. В. Штюрмера, спросил его о существе возлагавшихся на него, Мануйлова, поручений; когда же он ответил ему, что он, Мануйлов, понимает свое служебное положение лишь в форме исполнения поручений не департамента полиции, а лично министра внутренних дел Б. В. Штюрмера, который так ему и определил его обязанности, возвращая его на службу в министерство внутренних дел, то Климович сослался на совершенно иную обрисовку служебной роли его, Мануйлова, переданную ему Штюрмером, и, обещая еще раз переговорить о нем с министром, прибавил, что, во всяком случае, того содержания, которое ему, Мануйлову, было назначено А. Н. Хвостовым перед уходом со службы, ныне Мануйлов получать не будет, так как министр, вследствие напряженности средств департамента полиции, признал нужным уменьшить, в числе многих лиц, и Мануйлову оклад до 600 руб. в месяц. Передавая мне об этом, Мануйлов добавил, что его не столько взволновало сокращение ему содержания, так как для него лично денежный вопрос в настоящее [510]время значения особого не имеет, сколько сама форма передачи ему ген. Климовичем поручений Штюрмера, что он отказывается верить, чтобы сам Штюрмер после всего того, что он для него сделал и делает, мог так легко отказаться от него и его услуг, тем более, что гр. Борх,[*] ежедневно у него бывая и утром и вечером, уверяет его в привязанности к нему Штюрмера.

В ответ на это я напомнил Мануйлову мое предостережение не итти на государственную службу, которое я ему сделал на первых же днях вступления Штюрмера на должность председателя совета и посоветовал ему вернуться, пока не поздно, к газетной деятельности. Вслед за этим, Мануйлов снова пришел ко мне и уже в тоне явного неудовольствия на Штюрмера, заявил, что он в нем разочаровывается, так как Штюрмер, по видимости, хочет не только от него отмежеваться, но нарушить установленную через него свою связь с Распутиным, так как, в последнее время, Штюрмер начал вести свои переговоры и сношения с Распутиным при посредстве своей хорошей знакомой фрейлины Никитиной, старается войти в доверие к Распутину, который и стал, по просьбе Штюрмера, передавать через нее последнему и свои пожелания и просьбы и что фрейлина Никитина, в силу этого, начала приобретать постепенно в квартире Распутина положение лица, близкого к Распутину и его семье. При этом Мануйлов сообщил мне, что интриги со стороны Климовича против него не прекращаются и что причиною этого, как он думает, является опасение не только близости его, Мануйлова, к Штюрмеру, но и к Распутину из личной боязни Климовича за свое положение, так как Климовичу хорошо известны его, Мануйлова, издавно сложившиеся добрые отношения к ген. Спиридовичу, и поэтому ген. Климович опасается, как бы он, Мануйлов, пользуясь своим влиянием на Распутана, А. А. Вьгрубову и Штюрмера, также благожелательно относясь к Спиридовичу, не провел последнего на пост, занимаемый им, Климовичем.

В виду всего этого, Мануйлов счел нужным принять свои меры обороны как против фрейлины Никитиной, к которой он сумел уже заронить чувство подозрительности у Вырубовой, во время одного из своих посещений ее, и у семьи и близких к Распутину дам, так и против ген. Климовича, воспользовавшись чинимыми ген. Климовичем затяжками оплаты представленного им, Мануйловым, Штюрмеру счета в 300 руб. за прокат автомобиля, взятого им, Мануйловым, для поездки Распутина в Царское Село к Вырубовой для свидания с императрицей, так как в последнее время, во избежание разговоров о частых посещениях Распутиным дворца, императрица видится с Распутиным на квартире Вырубовой. По словам Мануйлова, когда он, при нежелании Климовича оплатить этот счет, рассказал Распутину, придав этому оттенок интриги Климовича лично против Распутина, чтобы подвести этим Штюрмера, то Распутин пришел в такое раздражение, что вызвал к телефону [511]Штюрмера, сделал ему в резкой форме замечание по этому поводу, потребовал немедленной оплаты счета, предоставления в его, Распутина, распоряжение постоянного и хорошего автомобиля, передал об этом Вырубовой в форме жалобы на Климовича, и с этого времени по внушению его, Мануйлова, начал называть Климовича не иначе, как «шпион» и «поляк». В заключение Мануйлов добавил, что он пожаловался на Штюрмера и владыке митрополиту, который также, в свою очередь, начал замечать, что Штюрмер, за последнее время, стал реже к нему ездить и переговаривать по делам по телефону. Вследствие этого, владыка, вызвав к телефону Штюрмера, дал ему понять, в очень определенных выражениях, что мне потом подтвердил и Осипенко, свое в нем разочарование. После этого и сам Мануйлов передал гр. Борху,[*] что перемена отношения Штюрмера к нему после получения им его, Мануйлова, стараниями поста премьера и министра внутренних дел, показывает ему неблагодарность и черствость Б. В. Штюрмера в отношении людей, ему преданных, и вынуждает его, Мануйлова, совершенно изменить свою линию поведения относительно Штюрмера.

Граф Борх,[*] узнав от Мануйлова о телефонных разговорах с Штюрмером Распутина и владыки и поняв из настроения Мануйлова, что это первые раскаты приближающейся грозы против Штюрмера, начал жаловаться Мануйлову на Гурлянда, считая его и Климовича виновниками всего создавшегося неблагоприятного для Штюрмера положения, и, попросив Мануйлова примириться с Штюрмером, обещал серьезно поговорить с последним по этому поводу. Результатом разговора гр. Борха[*] с Штюрмером, по словам Мануйлова, было то, что Штюрмер сначала по телефону, а потом и лично, попросив к себе Мануйлова, принес ему свое извинение за все случившееся. Штюрмер обвинил во всем ген. Климовича, заявил, что вообще он недоволен последним, так как тот, будучи ставленником А. Н. Хвостова, не внушает к себе доверия со стороны его, Штюрмера, подвел его со своими двумя записками по польскому вопросу и по поводу деятельности союза земств и городов, хотя и секретно изданными, но разосланными такому значительному числу лиц, даже не входящих в состав правительства, как, например, мне, что эти записки попали в Государственную Думу и в прессу и могут послужить темою для запросов и что он, Штюрмер, оставляет Климовича на службе лишь потому, что последнего усиленно поддерживает товарищ министра Степанов, пока еще не вошедший в курс дела департамента полиции. Все мною только что изложенное, мне, затем, подтвердил лично и гр. Борх,[*] пришедший ко мне, как я понял по указанию Штюрмера, узнать, каково мое настроение в отношении Штюрмера, так как гр. Борх[*] усиленно старался подчеркнуть мне, что Б. В. Штюрмер очень сожалеет о всем случившемся со мною и питает ко мне снова старое чувство расположения и что во временном его, Штюрмера, охлаждении является виновником тот [512]же Гурлянд. При этом на мой вопрос о том, где теперь происходят свидания Штюрмера с Распутиным, гр. Борх[*] мне заявил, прося держать в секрете, что они встречаются у него, гр. Борха, на квартире, рядом с домом министра, на Фонтанке, № 18, во дворе, так как, несмотря на предложение Мануйлова, он, гр. Борх и Штюрмер считали неудобным продолжать дальнейшие свидания Штюрмера с Распутиным на квартире г-жи Орловой-Лерма.

Хотя примирение Мануйлова со Штюрмером состоялось, тем не менее, Мануйлов, борясь за свое положение, не мог примириться с тем, что все-таки около Распутина, в лице фрейлины Никитиной, находилось лицо, постоянно наблюдающее за Мануйловым и охраняющее интересы Штюрмера, а в лице ген. Глобачева и его филеров — человек, близкий и в служебном и в дружеском отношениях к Климовичу, который, хорошо зная Мануйлова и лично, и со слов Климовича и Комиссарова, мог держать Климовича в курсе всего того, что Мануйлов проводил через Распутина как в личных выгодах, так и в отношении ген. Климовича. Поэтому Мануйлов постарался заронить чувство подозрительности и в отношении Глобачева как у Распутина, так и у Вырубовой; но, зная мое расположение к Глобачеву, мне об этом ничего не сказал, и я узнал про это случайно.

Зайдя, после приезда своего, в воскресенье утром к Распутину по его приглашению, чтобы там повидать Вырубову, я, после чая, пошел с Вырубовой и Распутиным в отдельную комнату, и там Вырубова дала мне понять в форме упрека, как ей было неприятно узнать, что я при свидании в Ялте с А. В. Кривошеиным, приезжавшим на торжество открытия в Мисхоре в его память чинами ведомства земледелия и землеустройства лечебницы для раненых, в разговоре о влияниях Распутина, недостаточно твердо отстаивал ее, А. А. Вырубову, что, в действительности, и было, хотя я, говоря с Кривошеиным правдиво, ничего не позволил себе сказать дурного про Вырубову. Затем Вырубова спросила меня, можно ли верить и положиться на ген. Глобачева с точки зрения охраны Распутина, так как Штюрмер и Мануйлов, по словам последнего, относятся к Глобачеву с недоверием. Я постарался рассеять и у нее, и у Распутина чувство возникшей подозрительности к Глобачеву и, наоборот, закрепить у них доверие к нему; это чувство доверия к ген. Глобачеву, которому я передал этот мой разговор, осталось у Вырубовой и Распутина до смерти последнего. Затем Вырубова спросила меня про фрейлину Никитину, при чем Распутин старался вначале замять разговор о Никитиной, как бы чувствуя какую-то неловкость в отношении Вырубовой. Я, действительно, в этот раз в числе небольшого кружка лиц, бывавших у Распутина, как я показывал ранее, по воскресеньям, увидел в присутствии Вырубовой и фрейлину Никитину в костюме сестры милосердия, при чем и она, и я почувствовали некоторую неловкость, так как во время моего [513]директорства, мы принадлежали к кружку ген. Богдановича и горячо тогда поддерживали его в борьбе с Распутиным. Вырубова была в отношении к Никитиной сухо сдержана. На вопрос Вырубовой о роли фрейлины Никитиной в этот период, на-ходу подтвердил ей это обстоятельство, и тогда Вырубова, в виде упрека, сказала Распутину, что она была права, предостерегая его от М. И. Никитиной,[*] и просит его постараться отойти от нее и, во всяком случае, сделать так, чтобы она в следующие разы ее не видела, а когда уходила, провожаемая мною и Распутиным, то, подавая мне руку и некоторым другим лицам, вышедшим в переднюю ее провожать, Никитину не заметила. Но затем, впоследствии, бывая у Распутина, я заметил, что, на первое время, Распутин старался, во время приездов Вырубовой, отпускать Никитину ранее, до приезда Вырубовой, но когда, уже в сентябре, я приехал с дачи, то увидел, что фрейлина Никитина была у Распутина своим человеком, и Вырубова, хотя близкого расположения ей не оказывала, но с нею примирилась.

Агитация, поведенная Мануйловым, была так сильна, что Штюрмер под влиянием и личного своего нерасположения к Климовичу и вследствие указания Распутина и Вырубовой вызывал к себе сначала ген. Батюшина, которого его вниманию рекомендовал Мануйлов, предлагая ему должность директора департамента полиции, но Батюшин от этого предложения отказался, а затем полк. Резанова, на назначение коего, если не ошибаюсь, не согласился Степанов, всячески отстаивая Климовича.

Ген. Климович об этом знал как со слов моих, так и от Глобачева и Степанова и решил заручиться расположением Вырубовой. При одном из моих посещений Вырубовой, она мне передала о своем недоумении по поводу приезда к ней Климовича, предложившего принять в дар для нужд ее лечебного заведения участок земли в Керчь-Еникале, где Климович был до перехода в Ростов градоначальником, участок, который город предоставляет в его распоряжение на благотворительные нужды, о чем он сносился с заместителем его, полк. Модлем (Марковым). Не помню хорошо, но кажется А. А. Вырубова любезно отклонила это предложение, потому что, передавая мне об этом посещении ген. Климовича, она добавила, что в этом предложении его она усмотрела шаткость его служебного положения и желание ее поддержки, чего она не склонна ему оказывать, так как не видела в нем чувства того доброжелательства к Распутину с первых его шагов на посту директора, о которых он, Климович, ей говорил теперь.

В один из ближайших после этого дней, переговариваясь с Климовичем по телефону, я, не передавая ему того, что мне оттеняла Вырубова относительно ее мнения о нем, спросил его, между прочим, доволен ли он своим свиданием с Вырубовой. Слышно было по тону голоса, что такая моя осведомленность его поразила; поэтому я ему сказал, что мне Вырубова говорила о его посещении, и [514]вследствие этого Климович повторил мне существо своего предложения, сделанного Вырубовой; но, не указывая мотивов, заставивших его предложить это пожертвование города не на местные нужды, а именно Вырубовой, добавил, что он воспользовался настоящим случаем и откровенно высказал ей свои предостережения относительно Мануйлова и просил ее влияния на Распутина как в этом отношении, так в смысле отстранения от него лиц, имеющих на него дурное влияние.

Мануйлов не успокоился и, как выяснилось уже впоследствии на основании арестованного у него Климовичем при обыске одного документа, в руки следственной власти не переданного, но мне Климовичем показанного, убедил Штюрмера в необходимости создать при нем, Штюрмере, как при председателе совета министров, подобно тому, как это было при Плеве, но с более широкими заданиями, как бы особый сверх-департамент полиции — учреждение, совершенно законспирированное от всех высших правительственных лиц и установлений, в том числе, в особенности, от департамента полиции, который, имея во главе, в качестве руководителя, полк. Резанова и Мануйлова в роли его помощника, пользуясь особым широким кредитом из военного фонда, и притом зашифрованным, мог бы, при помощи огромной сети своей агентуры, освещать для председателя совета не только политическое и общественное настроение империи, но и сферу дипломатическую (не исключая, и дружественных нам держав, в особенности Англии), торгово-промышленность, печать русскую и заграничную, все, касающееся министерств и законодательных палат, а также настроение армии и флота как на театре военных действий, так и внутри империи, и широко поставленный контр-шпионаж. Судя по тому, что мне впоследствии передавал Мануйлов, эта мысль была близка к осуществлению Штюрмером, имевшим по этому поводу ряд совещаний с Резановым и Мануйловым, нравилась Распутину, с которым Мануйлов, как равно и с Вырубовой, познакомил полк, Резанова, и только арест Мануйлова, а затем последовавшая в скорости после этого смена Штюрмера на посту министра внутренних дел приостановили приведение ее в исполнение.

Неудовольствие Штюрмера Климовичем накопилось и, в конце концов, вылилось в бесповоротное решение, путем уступки настояниям Мануйлова и Распутина, удалить Климовича с должности директора, с назначением, как мне затем передавал Мануйлов, директором Резанова, а его, Мануйлова, заведующим политическим отделом в той формации, как он проектировал. Заступничество за Климовича со стороны Степанова помогло Климовичу только в том отношении, что Штюрмер согласился на назначение Климовича в сенат и, по этому поводу, вошел в сношение с министром юстиции, который обещал, как вследствие просьбы Степанова, так и личного расположения А. А. Хвостова к Климовичу, свое [515]содействие, о чем мне Климович и сообщил. Но уход Климовича в сенат в ту пору не состоялся вследствие неожиданных как для самого Штюрмера, так и для А. А. Хвостова перемещений в составе кабинета. По словам Климовича, передававшего мне этот эпизод на Кавказе летом, во время посещения им лечившейся в Ессентуках жены, Штюрмер в день получения из ставки указа о назначении его министром иностранных дел, еще не зная об этом указе и о состоявшемся назначении на пост министра внутренних дел А. А. Хвостова, обратился к последнему, если не ошибаюсь, в присутствии Степанова, с просьбой об ускорении назначения в сенат Климовича и от А. А. Хвостова узнал, что Хвостов уже не министр юстиции и, взволновавшись, просил его немедленно приехать к нему и рассказать подробности перевода его, А. А. Хвостова, на пост министра внутренних дел. А. А. Хвостов мог показать Штюрмеру обмен телеграмм между государем и им, А. А. Хвостовым, по этому поводу. Телеграмма государя была лаконическая и содержала в себе просьбу принять портфель министра внутренних дел и надежду, что он в такое ответственное время эту просьбу исполнит; в своей ответной телеграмме А. А. Хвостов, подчиняясь воле его величества, доложил о своей неподготовленности для занятия этой должности и о своем болезненном состоянии, которое может помешать ему нести эти новые обязанности с должным напряжением всех своих сил, а затем последовал указ. Штюрмер получил указ о своем назначении, как мне передавал Климович, после этого разговора с Хвостовым.

Для того, чтобы уяснить себе ход предшествовавших этому переводу перемещений, я, по приезде, спросил по этому поводу Распутина и узнал от него, в дополнение к тому, что я раньше знал, некоторые подробности, делавшие для меня понятными мотивы перевода А. А. Хвостова, а не обратного возвращения его в члены государственного совета, сущность которых заключалась в деле Сухомлинова. Так как по этому делу я был вызван в качестве свидетеля в суд, то я считал[*] долгом несколько подробнее на нем остановиться, в дополнение к тому, что мною частично было доложено о ген. Сухомлинове, в связи с обрисовкой личности кн. Андроникова. Сухомлинова я знал еще со времени моей службы в Киеве при генерал-губернаторе М. И. Драгомирове, затем, как киевлянин, приезжая к родным, я слышал много хороших отзывов о Сухомлинове как администраторе, когда он занимал должность киевского генерал-губернатора и, наконец, здесь в Петрограде мне пришлось встретиться с Сухомлиновым как военным министром и, будучи директором департамента полиции, входить с ним в общение служебное, а затем бывать у него в качестве знакомого, хотя и не частого гостя и обращаться изредка к нему с просьбами частного характера, которые он всегда любезно исполнял, не выходя из пределов служебных полномочий. [516]

Из дел, особо интересовавших Сухомлинова, в бытность мою директором департамента полиции, насколько я помню, было три: 1) по поводу урегулирования вопроса о постановке агентуры в войсках, где он стоял на стороне командующих войсками, 2) о волнениях в Туркестанском лагере, в коих он обвинял ген. Самсонова и воспользовался данными департамента полиции для командирования на место беспорядков, по высочайшему повелению, ген. Звонникова,[*] и 3) о Мясоедове. Полковник Мясоедов, после виленского процесса, кажется, 1905 г., где он, как свидетель, давая показание на суде, разоблачил роли и значение командированных департаментом полиции чинов для выяснения путей получения революционными организациями из заграницы автоматического оружия и боевых припасов,[*] тщетно пытался, прибегая к высоким связям, вернуться обратно на службу в корпус жандармов, откуда он был уволен, при ген. Курлове, распоряжением покойного П. А. Столыпина.

Полк. Мясоедова я знал еще по своей службе в Ковенской губернии, когда мне приходилось, как и всем чинам судебного и других ведомств, при поездках в Кретинген, Тауроген и другие наши пограничные пункты для ревизии пограничных полицейских чинов, проезжать, но с установленным бесплатным паспортом, вержболовскую границу, где состоял на службе в ту пору Мясоедов в качестве старшего жандармского офицера, осуществлявшего наблюдение как за проезжающими через эту границу лицами, так и по секретным поручениям департамента полиции и корпуса жандармов. В этом пункте Мясоедов служил долгое время, сумел быть полезным многим высокопоставленным лицам, в особенности их женам во время возвращения в Россию с купленными заграницею вещами, был в самых лучших отношениях со всеми пограничными властями Германии, состоявшей в ту пору в дружеских отношениях с Россией, пользовался особым вниманием к себе со стороны императора Вильгельма, всегда приглашавшего его на свои охоты в окрестностях, прилегающих к русской границе, в особенности в Фортеторийске и вблизи Полангена, принимал участие, в качестве пайщика, в экспедиторских конторах германских в Кибортах[*] и русских в Вержболове, и неоднократно, в силу этого, был на особом замечании чинов у таможни и министерства финансов, имевшего даже по поводу неблаговидных в этом отношении действий Мясоедова ряд переписок с штабом корпуса жандармов, отстаивавшим Мясоедова. Затем, когда я был вице-директором департамента полиции, то, в качестве заведующего законодательной частью, занимаясь в ту пору разработкой вопроса о коренном изменении паспортной системы на началах отмены обязательности паспортов, я был приглашен к участию в работах, совета по делам торговли и мореплавания по расширению добровольного флота с точки зрения создания мощного русского коммерческого флота, который мог бы, в случае войны с Германией, быть сильным подспорьем для нашего военного флота. [517]С этой целью имелось в виду принять со стороны правительства все меры к тому, чтобы убить частную конкуренцию в лице восточно-азиатского общества и других предприятий, созданных немецкими акционерами, при широкой поддержке германского производства, для перевоза через немецкие границы и порты наших русских эмигрантов. При этом, в числе мер для поддержки национального флота, имелось в виду, — и в этом отношении я получил самые широкие полномочия, — коренным образом изменить всю систему отношений правительства к эмигрантам, узаконить это отражение условий жизни того времени, снять все формальности, в особенности паспортного и фискального характера и дать возможность огромной массе рабочего люда и еврейской бедноте не тайно, а явно, вне определения срока времени пребывания заграницей, уезжать из России не только по русским железнодорожным путям и на русских пароходах. Во время продолжительных заседаний, при рассмотрении выработанного по сему поводу правительственного законопроекта, мне пришлось вступать неоднократно, при председателе — товарище министра, а потом Барке,[*] в самые горячие дебаты с полк. Мясоедовым, являвшимся одним из главных представителей восточно-азиатского пароходного общества.

Роль и значение в особенности этого общества была широко очерчена в «Торгово-промышленной газете» еще в 1905—1906 г.; она разоблачала деятельность этого и подобного рода пароходных предприятий, работавших в водах, омывающих Прибалтийский край, не столько с коммерческими, сколько с стратегическими и обследовательными в интересах Германии целями. В виду всех этих причин, попытки Мясоедова вернуться в корпус оканчивались неудачей. Вследствие этого Мясоедов, не оставляя своего желания снова вступить в состав офицеров русской армии, как мне передавали, сблизился заграницей с супругой Сухомлинова, на почве оказания ей услуг, а затем и с ним самим во время лечения их на водах, сумел войти к ним в особое доверие и при приезде в Россию стал часто бывать у Сухомлиновых, в виду чего, когда он выразил желание поступить в генеральный штаб для борьбы с контр-шпионажем, Сухомлинов изъявил свое согласие и, получив ответ от министерства внутренних дел, в общих чертах дающий неодобрительный отзыв о Мясоедове, лично обратился к министру внутренних дел А. А. Макарову с просьбой пересмотреть это дело. Когда А. А. Макарову была представлена мною в подробностях вся справка о Мясоедове, то он поручил мне отправиться к Сухомлинову и подробно с нею его ознакомить. Так как в этой справке явных улик, изобличающих Мясоедова как лица, служащего интересам иностранной державы, не было, а было выставлено лишь много косвенных соображений, внушающих подозрение к нему, то Сухомлинов, узнав от меня, что эту справку составлял заведующий политическим отделом департамента полиции [518]полк. Еремин, которого ген. Сухомлинов хорошо знал еще по Киеву во время службы Еремина в должности начальника киевского охранного отделения в дни революции, просил меня поручить полк. Еремину прийти к нему со всеми подлинными переписками, относящимися к делу Мясоедова.

Просмотрев все представленные Ереминым дела и выслушав доклад последнего об опасности допуска Мясоедова к делам особо секретного свойства генерального штаба, Сухомлинов, тем не менее, остался при своем первоначальном решении, и приказ о прикомандировании Мясоедова к генеральному штабу по отделу о контрразведке (наименования должности точно не помню) через некоторое время состоялся. После этого Мясоедов явился ко мне и дал мне понять, что хотя департамент полиции и чинил ему препятствия к его назначению, но, тем не менее, этим самым только укрепил доверие к нему со стороны ген. Сухомлинова, давшего ему такое ответственное поручение, и просил меня допустить его к делам секретного свойства по политическому отделу для ознакомления с данными, могущими быть ему полезными в новой его должности. Получив от меня ответ, что все из интересующей его области департамент полиции, от имени министра внутренних дел, сообщает особо секретными письмами министру военному, Мясоедов, тем не менее, просил меня о разрешении, от поры до времени, заходить в особый отдел департамента полиции для наведения или проверки необходимых ему справок или для личного ознакомления с переписками, сославшись на то, что, в данном случае, эта просьба исходит не от него, а военного министра. Хотя военный министр потом попросил министра внутренних дел оказывать в этом отношении содействие полк. Мясоедову, но министр внутренних дел, которому я передал о своем опасении допуска Мясоедова к делам политического отдела, поручил мне продолжать старую систему сношения по делам о контр-шпионаже с министром военным, и поэтому я, переговорив с полк. Ереминым и Виссарионовым, установил, чтобы во время заходов к Еремину полк. Мясоедова, Еремин в вежливой форме, не обижая его, узнав о существе его просьб для последующего затем, если в департаменте полиции имеются сведения, сообщения начальнику генерального штаба или военному министру, отговаривался неимением в распоряжении департамента этих данных. С своей стороны и ген. Поливанов принял, как мне известно было из наведенной мною справки, ту же систему недопуска Мясоедова к делам и планам особо важного значения в деле обороны по генеральному штабу, что вызвало, по жалобе Мясоедова, личное вмешательство ген. Сухомлинова и, если я не ошибаюсь, изменение, по его приказанию, заведенного ранее в этой области порядка в выделении известной группы дел в личное заведывание полк. Мясоедова, под его, министра, руководством. [519]

После выступления А. И. Гучкова против Сухомлинова, вместе с тем, и по поводу приглашения последним на службу полк. Мясоедова и разоблачающей деятельность Мясоедова статьи Б. Суворина в «Вечернем Времени», Мясоедов принужден был уйти в действующую армию в отряд ген. Ренненкампфа, я точно не знаю, но слышал, что это назначение состоялось, будто бы, помимо Сухомлинова, по просьбе его жены, о чем даже не знал сам Сухомлинов, но я этому не верил, зная лично расположение к Мясоедову ген. Сухомлинова; со слов же Ренненкампфа, который считал Сухомлинова виновником в его отозвании от командования в действующей армии, знаю, что Ренненкампф, знакомству которого с А. И. Гучковым Сухомлинов придавал особое значение, при явке к нему полк. Мясоедова был очень удивлен этому назначению, зная историю Мясоедова и со слов Поливанова, и А. И. Гучкова, и поэтому все время относился к нему подозрительно, следил за ним, а затем поставил к нему агентуру, пользуясь указаниями полк. Ерандакова, заместившего Мясоедова при штабе. Наконец, во время моего посещения ген. Сухомлинова после его ухода, Сухомлинов, после повешения Мясоедова, мне передавал, что один из военных судей, его знакомый (фамилии не сообщил) ему писал о вынесенном им от судебного материала впечатлении о недостаточности, якобы, улик, послуживших к обвинению Мясоедова по ст. 1084.[*]

Чтобы понять существо дел, которыми заведывал полк. Мясоедов, я оттеняю, что его заместитель, полк. Ерандаков, до выхода его из состава корпуса жандармов, состоя в прикомандировании к военному министру, лично только ген. Джунковскому и мне докладывал о существе поручений, даваемых ему ген. Сухомлиновым, сущность которых, главным образом, сводилась к шпионажу посольскому в самой широкой его постановке вплоть до ознакомления с курьерскими портфелями. Эта область обследования, действительно, была поставлена Ерандаковым образцово, но стоила многих денег, в частности же Ерандаков, по поручению Сухомлинова, ставил наблюдение за высшими чинами военного министерства и лицами, коих ген. Сухомлинов заподозревал в их недоброжелательстве к нему.

Перехожу далее. Затем, когда я ушел из департамента полиции, я изредка заходил с визитами к Сухомлинову, или, вернее сказать, к его жене, а после его падения, будучи ему обязан принятием брата в Медицинскую академию, не счел себя вправе прекратить знакомство с человеком, над которым стряслось горе, и был у него до его заключения в крепость два раза. После этого я у Сухомлинова не был. До заключения его, Сухомлинова, в крепость я о ценности обвинительного против него материала не знал, так как с первых же дней войны, по высочайше утвержденной инструкции по контр-шпионажу министерство внутренних [520]дел и его органы не имели права вмешиваться в эту область по собственной инициативе и должны были, в случае поступления сведений по этому предмету, немедленно передавать их органам контр-разведки и исполнять только их поручения; даже офицеры корпуса жандармов, откомандированные в контр-разведочные отделы, были изолированы от влияния на них департамента полиции и штаба корпуса жандармов. Кроме того, мне было известно, что тогдашний помощник военного министра ген. Беляев бывал у Сухомлинова, как равно и некоторые другие из высших чинов военного министерства, а также я знал, что министр двора гр. Фредерикс, ген. Воейков, ген.-адъютант Максимович и некоторые другие из придворных лиц продолжали откоситься к ген. Сухомлинову с прежним благорасположением, не веря, чтобы он мог быть сознательным изменником родины.

Зная характер Сухомлинова и, некоторым образом, порабощение его женою, я допускал возможность, что он, по просьбе жены, мог оказывать доверие лицам, преследовавшим и цели шпионажа, так как супруга ген. Сухомлинова была, с моей точки зрения, неразборчива в изыскании средств для фонда, обслуживавшего все организации, созданные ею в широких размерах в связи с военными обстоятельствами, и зачастую знакомилась и оказывала внимание почти незнакомым ей лицам, прибегавшим путем благотворительных взносов к ее влиянию и поддержке в преследовании личных выгод. Затем, в первое мое посещение Сухомлинова, он показал мне письмо, лично написанное ему самим государем, в котором его величество в очень доброжелательных выражениях изъявлял свое прежнее доверие Сухомлинову, свою благодарность за его службу и свое сожаление, что только напор общественных требований заставил его, государя, с ним расстаться.

Во второе же мое посещение, когда я его спросил про Думбадзе, после суда над последним, о том, как он, ген. Сухомлинов, мог быть так доверчив к нему, что даже привлек его к изданию книги о заслугах своих и жены во время войны и приблизил его к себе, Сухомлинов мне сказал, что Думбадзе был его агентом, лично ему известным и что он посылал его в период войны в Германию с секретным поручением с высочайшего согласия, о чем имеются следы в делах военного министерства, где по этому поводу составлялся всеподданнейший доклад, и что если Думбадзе превысил свои полномочия, хотя он этого и не знает, то, в таком случае, он действовал помимо его, Сухомлинова, указаний. Одно впечатление я вынес из разговоров с Сухомлиновым, что его волновало обвинение в неподготовленности армии к войне, потому что он мне жаловался на верховную ставку (при в. к. Николае Николаевиче), предъявляющую к нему непомерные требования как в смысле увеличения комплекта армии, так и боевого ее снаряжения, вызывавшие с его стороны даже обращения на них [521]августейшего внимания, и намекал мне довольно ясно, что в подрядном по артиллерийским заказам деле военное министерство было стеснено вмешательством в. к. Сергея Михайловича.

У меня лично в этом вопросе, насколько я знал обстановку того времени, сложилось убеждение, что ген. Сухомлинов не предусмотрел возможности войны в той затяжной форме, в какую она вылилась, и в своем распоряжении не имел данных о замыслах и силах противника.

В этот период времени, когда я был у Сухомлинова, несмотря на влиятельные связи его лично к указанным мною выше лицам, пользовавшимся доверием государя, особого вмешательства в ход судебного расследования не было, хотя, как мне передавали чины судебного ведомства, доклады о данных расследования государю министром А. А. Хвостовым делались неоднократно по высочайшим требованиям. Отношение к супруге ген. Сухомлинова со стороны императрицы и А. А. Вырубовой было, под влиянием отчасти и интриг Андроникова, недоброжелательное, и как сам Сухомлинов, так и его жена, за мой служебный период времени, с Распутиным знакомы не были, что же касается наблюдения за женою ген. Сухомлинова, то оно состоялось уже не по моему, а ген. Климовича распоряжению. Наблюдение это в скорости женою Сухомлинова было обнаружено, так как, видимо, было неумело организовано, потому что она, заметив проследку филера за собой, пригласила его в свой автомобиль и лично доставила ген. Климовичу, что мне потом передавал сам Климович, придерживавшийся того же, как и я, взгляда на Сухомлинова, и я посоветовал Климовичу осуществить наблюдение за нею более умело.

В этот период времени я часто отлучался из Петрограда и начала сближения Сухомлиновых с Распутиным не знаю. Но думаю, что сгустившиеся над ними тучи заставили их прибегнуть к той оси, на которой вращались в ту пору судьбы России — к Распутину, и, как только они нашли способ заручиться его особым к ним расположением, положение дела Сухомлинова и отношение высоких сфер к чете Сухомлиновых резко изменилось, и супруге Сухомлинова было обещано оказание содействия в деле ее мужа. Так как министр юстиции А. А. Хвостов, несмотря на все обращенные к нему просьбы Сухомлиновой и влияния на него со стороны многих лиц, в том числе и Б. В. Штюрмера, не шел ни на какие компромиссы в деле Сухомлинова и даже отклонил ходатайство Сухомлиновой об изменении меры пресечения относительно ее мужа, хотя медицинское свидетельство и показывало болезненное состояние здоровья последнего, то, под влиянием Распутина, положение А. А. Хвостова сильно пошатнулось, тем более, что Штюрмер, в лице А. А. Хвостова, видел друга Горемыкина, и, как мне говорил Распутин, в направлении дела Сухомлинова все время обвинял исключительно А. А. Хвостова. Поэтому, [522]хотя государь и исполнил просьбу Штюрмера о замене А. А. Хвостова на посту министра юстиции А. А. Макаровым, но, тем не менее, относясь лично к А. А. Хвостову с доверием и не желая, чтобы в факте ухода в государственный совет А. Н. Хвостова[*] видело общественное мнение немилость к А. А. Хвостову за дело Сухомлинова, дал А. А. Хвостову другое, неожиданное для Штюрмера назначение. Штюрмер проводил кандидатуру А. А. Макарова секретно от Распутина и от двора, потому что к Макарову и А. А. Вырубова, и Распутин, и императрица относились с предубеждением, как я уже показывал ранее, за письма Распутина, представленные Макарову Родионовым и переданные им, в мое директорство, государю. За это Штюрмер и сам был наказан переводом в министры иностранных дел, после ухода, по его же настоянию, Сазонова.

Распутин в это время был недоволен Штюрмером, ибо он, хотя и передавал через фрейлину Никитину свои письма и прошения Штюрмеру, но последний или не считался с ним, или замедлял по ним исполнение, а Мануйлов, интригуя против Никитиной, еще более возбуждал недовольство Распутина, которое Распутин перенес не на Никитину, а на Штюрмера, веря в этом отношении больше оценке Симановича, чем Мануйлова. Дело дошло до того, что, как мне передавал Мануйлов, а затем подтвердил и Распутин, последний вызвал к телефону Штюрмера и в самой непозволительной резкой форме потребовал исполнения прошения по департаменту общих дел, когда же Штюрмер начал говорить, что он исполнит только некоторые из этих просьб, то Распутин не только настоял на исполнении всех, но еще надбавил новые прошения. Хотя после этого Штюрмер стал чаще встречаться с Распутиным в помещении Никитиной в Петропавловской крепости, но раз зароненное подозрение сделало свое дело, и об изменившемся отношении Штюрмера к Распутину стало известным во дворце, и в переводе его на пост министра иностранных дел я лично видел первое предостережение ему, как смотрел на это и ген. Климович, беседовавший со мною по этому поводу, как я показывал, уже на Кавказе.

Если Штюрмер предполагал, что он, находясь в хороших отношениях с А. А. Макаровым, может повлиять на последнего в смысле изменения министерством юстиции взгляда на ход следствия по делу Сухомлинова, то он в этом глубоко ошибся, так как Макаров в отношении этого дела следовал политике своего предшественника А. А. Хвостова. Когда я вернулся осенью в Петроград и встретился в воскресение у Распутина с Вырубовой, то как Распутин, так и она выразили свое неудовольствие по поводу того, что А. А. Макаров не желает итти навстречу пожеланию императрицы в деле изменения меры пресечения относительно Сухомлинова, хотя и имеет в своих руках доказательства болезненного [523]состояния последнего и просили меня по этому поводу поговорить с Макаровым. Будучи вслед за этим с визитом у Макарова, я передал ему просьбу Вырубовой и узнал от него, что он, в интересах государя, оберегая его имя, не считает себя в праве вмешиваться в следственные действия сенатора Кузьмина, о чем он, Макаров, и докладывал уже его величеству. При этом Макаров, не посвящая меня в существо улик, добытых дознанием, так как я его об этом и не спрашивал, добавил, что все меры к ускорению окончания следствия по этому делу сенатором Кузьминым приняты.

В таком духе я и передал Вырубовой ответ Макарова. Освобождение Сухомлинова из-под ареста последовало помимо Макарова и, как я потом узнал, Распутин приписывал своему влиянию последовавшее по этому поводу из ставки высочайшее повеление на имя председателя совета министров Штюрмера. Но я лично предполагал, что в данном деле могли повлиять на такое решение государя доклады и других лиц, благорасположенных к ген. Сухомлинову, в том числе доклад Протопопова, по возвращении его из парламентарной поездки заграницу, устроенный ему Штюрмером. Протопопов был одним из близких и хорошо относившихся к Сухомлинову лиц, вследствие чего, в свою пору, во время комплектования состава следственной комиссии ген. Петрова, по расследованию виновности Сухомлинова, я посоветовал Протопопову, бывшему тогда старшим товарищем председателя Государственной Думы, отказаться в пользу второго товарища от выбора в эту комиссию. Затем, Протопопов, по возвращении своем из заграницы, говорил мне, что он, во время посещения Франции и Англии, счел своим долгом, не веря виновности Сухомлинова, в соответствующих правительственных кругах этих государств, рассеять предубеждения их в отношении ген. Сухомлинова. В виду этого, я думаю, что, представляя государю отчет по поводу поездки парламентариев в союзные государства, Протопопов, как в интересах Сухомлинова, так и зная отношение к последнему государя и поддерживающей Сухомлинова придворной влиятельной партии, не мог не коснуться в своем докладе государю и отмеченного мною обстоятельства, выгодно оттенявшего в глазах государя его позицию в отношении Сухомлинова.

Затем, будучи у Распутина незадолго до его смерти, по поручению Вырубовой, встревоженной распространившимся как в Петрограде, так и в провинции слухами, дошедшими и до меня, о подготовлении убийства Распутина и потому просившей меня повлиять на Распутина быть осторожным в своих знакомствах и секретных выездах, я в разговоре с Распутиным узнал от него, что он не успокоится до тех пор, пока не добьется прекращения дела Сухомлинова, и что императрица и он считают А. А. Макарова единственным виновником того, что государь нейдет навстречу [524]исполнения этой его просьбы; при этом Распутин мне сообщил, что императрица не считает Макарова расположенным к ней человеком как в силу недоверия ее за прошлое к Макарову, так и потому, что он и в эту пору не пожелал исполнить ни одной ее просьбы, с которыми она к нему обращалась через гр. Ростовцева,[*] в виду чего императрица не пожелала принять представления ей Макарова. В заключение Распутин добавил, что, по его настоянию, Макаров будет сменен, и его должность займет Н. А. Добровольский, которого он уже рекомендовал вниманию императрицы и государя, так как он, зная Добровольского как лично, так и со слов Симановича, уверен, что Добровольский примет все меры к скорейшей ликвидации дела Сухомлинова.

О предстоящем назначении Н. А. Добровольского на пост министра юстиции мне сообщил также и Симанович, от которого я узнал и о времени выезда Добровольского в Царское Село для представления государыне. Вследствие этого, будучи расположен к А. А. Макарову, я счел долгом его об этом предупредить, как равно и о том, что Протопопов также в последнее время стал интриговать против него, Макарова, обвиняя его в том, что он не поддержал его в вопросе о передаче в руки министерства внутренних дел всего продовольственного дела. На это мне Макаров ответил, что он своей точки зрения на дело Сухомлинова не изменит и что к уходу своему с поста министра юстиции он уже подготовлен силою всех сложившихся обстоятельств; при этом, касаясь отношения своего к Протопопову, А. А. Макаров, одобрив мой отказ от предложения Протопопова принять участие, в качестве одного из проектированных им главноуполномоченных по борьбе с дороговизной, сообщил мне свой взгляд на Протопопова, как на министра внутренних дел, который не отдает себе отчета в целесообразности тех мероприятий по вопросам важного значения, которые он представляет вниманию совета министров, в виду чего его проекты не встречают поддержки среди членов совета. При этом я узнал, что по делу Сухомлинова А. А. Макаров заготовлял для государя специальный письменный доклад.

Назначение Н. А. Добровольского состоялось уже после смерти Распутина, так как А. Ф. Трепов выставил против кандидатуры Добровольского несколько соображений, касавшихся как либеральных взглядов Добровольского, в особенности по инородческому вопросу, так и обвинения в пристрастном, якобы, отношении последнего к проходившему по первому департаменту правительствующего сената, в бытность Добровольского обер-прокурором этого департамента, делу одного акционерного предприятия, во главе которого состоял родственник бывшего французского президента Карно, относительно земельного спора, представлявшего крупный имущественный интерес для этого общества. Так как А. А. Вырубова просила меня проверить, насколько [525]основательны эти обвинения, то я, узнав от А. В. Маламы, что относительно последнего дела еще И. Г. Щегловитовым было произведено негласное расследование, не давшее существенных результатов к обвинению Н. А. Добровольского в служебной недоброкачественности, передал об этом Вырубовой, добавив от себя, зная Добровольского как по совместной службе в сенате, так и в частной жизни, что он всегда придерживался более широких взглядов в вопросах отношения к инородцам, в особенности к евреям и полякам, проводя свою точку зрения в своих выступлениях и в кружке Штюрмера, вследствие того, что он вынес эти впечатления из своей административной службы на западной окраине России. После того как состоялось назначение Добровольского, я был у него несколько раз по новому своему назначению к присутствованию в сенате и из обмена с ним мнений по делу Сухомлинова вынес впечатление, что и он преемственно не считал себя вправе возбуждать перед государем вопрос о прекращении дела Сухомлинова, хотя и знал точку зрения на это дело императрицы и Вырубовой, указывая мне те же мотивы, какие выставлял мне и А. А. Макаров.

Возвращаясь снова к Б. В. Штюрмеру, считаю долгом доложить, что по моем возвращении осенью в Петроград, гр. Борх,[*] явившись ко мне, начал мне выражать от имени Штюрмера глубокое сожаление последнего по поводу моего отсутствия из Петрограда во время произведенного ген. Климовичем ареста Мануйлова, лишившее Штюрмера возможности обратиться ко мне за советом по этому поводу. Из слов Борха,[*] я заключил, что арест Мануйлова сильно озабачивал Штюрмера, и всю в этом деле вину Штюрмер приписывал интригам против него Климовича и двойственному поведению товарища министра внутренних дел Степанова, который, будучи им приглашен на эту должность, тем не менее, не предупредил его о цели командировки его в ставку А. Н. Хвостовым[*] и тем самым лишил его возможности своевременно принять меры к ликвидации дела Мануйлова. При этом гр. Борх[*] выразил мне желание Штюрмера со мною повидаться и посоветоваться по делу Мануйлова. Арест Мануйлова, действительно, последовал во время моего отсутствия из Петрограда, и с подробностями его я познакомился как из отчетов «Русского Слова», так по приезде, со слов дочери Мануйлова, его жены Деринговской и Климовича, пожелавшего узнать мой взгляд на это дело и рассказавшего мне много из прошлой жизни Мануйлова, в департаменте полиции в качестве заведующего особым отделом, чего я не знал и что было ему известно по прежней службе и в этот момент при собрании, пред арестом Мануйлова, подробных о нем сведений. К этому времени я сам уже убедился во многих отрицательных чертах Мануйлова, но, тем не менее, способ постановки обличения Мануйлова в недобросовестных его [526]отношениях к И. Хвостову, в чем я видел наводящую руку А. Н. Хвостова, сокрытие от Штюрмера ареста Мануйлова, несмотря на то, что последний состоял в прикомандировании к Штюрмеру как председателю совета министров и взятие при обыске писем Распутина, карточки митрополита и Вырубовой, — все вместе взятое давало мне основание предполагать, что, в данном случае, Климовичем руководило желание, путем разоблачения Мануйлова во всей совокупности неблаговидных сторон его деятельности, скомпрометировать Штюрмера не только близостью к нему Мануйлова, но и в глазах Вырубовой, которой Штюрмер аккредитовал Мануйлова как особо доверенное им лицо, часто посылая его к Вырубовой с своими секретными поручениями. Вместе с тем, близость Мануйлова к Распутину и митрополиту и знание им многих сторон закулисных влияний того времени бесспорно не могли не привлечь общественного внимания к этому процессу; при этом для меня было несомненным и то обстоятельство, что Мануйлов не будет разборчив в способах защиты и, чтобы избежать постановки дела о нем на суд, прибегнет к воздействию на лиц, ему покровительствовавших, не только путем просьб о заступничестве за него, но и застращиванием их своими показаниями следственной власти, что впоследствии и случилось. Об этой своей точке зрения на арест Мануйлова я сказал и ген. Климовичу, с которым я был солидарен в отношении оценки Штюрмера и отношений Вырубовой к Распутину.

Когда я пришел к Штюрмеру в дом министерства иностранных дел, то был встречен им с знаками прежнего его внимания ко мне, которыми он старался подчеркнуть не только возврат его доверия ко мне, но и чувство его искреннего расположения ко мне и желание его снова содействовать моему возвращению к активной деятельности в рядах правительства. Переходя, затем, к делу Мануйлова, Б. В. Штюрмер повторил мне те же обвинения против А. Н. Хвостова, Климовича и Степанова, которые мне с его слов, передал гр. Борх,[*] и добавил, что он, понимая значение общественного интереса к процессу Мануйлова, которым встревожен не только Распутин, владыка митрополит и Вырубова, и императрица, стремится, помимо личного своего расположения к Мануйлову, к недопущению постановки этого дела на суд и был бы благодарен мне, если бы я ему указал какой-либо выход из того тупика, в котором он ныне находится при изыскании способов погасить это дело, так как А. А. Макаров не подал ему никаких надежд на возможность прекращения дела Мануйлова, по 187 ст.[*] уст. угол. суд. и лишь обещал переговорить с председателем суда о ведении судебного следствия в рамках поставленного Мануйлову обвинения.

Так как точку зрения А. А. Макарова на дело Мануйлова я знал, ибо по просьбе А. А. Вырубовой я лично выяснял его взгляд [527]на процесс Мануйлова, то я посоветовал Штюрмеру переговорить с ген. Алексеевым, выяснить ему опасность постановки этого дела на суд вследствие причин, мною раньше отмеченных, и добиться передачи производства расследования по этому делу военному суду путем предоставленного по закону главнокомандующему (в данном случае ген. Рузскому) права изъятия, на основании военного положения, тех или других дел из общесудебного порядка. На это мне Штюрмер, изменившись в лице при упоминании мною имени ген. Алексеева, заявил, что он не считает возможным обращаться по этому поводу к Алексееву, так как из последовавшего, по распоряжению последнего, ареста Мануйлова, он усматривает чувство личного нерасположения Алексеева к нему; при этом Штюрмер сообщил об имеющихся в его распоряжении, в копиях, двух письмах А. И. Гучкова к Алексееву по поводу обвинения Гучковым ген. Беляева и Кузьмина-Караваева (начальника главного артиллерийского управления) в умышленном отклонении ими выгодных для правительства предложений о своевременном приобретении необходимых для армии предметов, боевого снабжения. Письма эти, по словам Штюрмера, в агитационных целях широко были распространяемы Гучковым в среде депутатов и общественных деятелей, и потому обращения А. И. Гучкова к ген. Алексееву свидетельствовали о взаимных личных их между собою хороших отношениях, что вполне выяснило ему, Штюрмеру, позицию ген. Алексеева в отношении его к императрице и всем тем, кто, так или иначе, близок к ее величеству, вследствие чего он считает своим долгом с содержанием этих писем познакомить, для расшифрования ген. Алексеева, как государыню, так и его величество. Затем Б. В. Штюрмер добавил, что он лично, как министр иностранных дел, сделал, с своей стороны, все, чтобы облегчить задачи нашей армии в войне с Германией и Австрией, путем отстояния наших интересов в будущем относительно судьбы Константинополя, а главным образом путем привлечения на нашу сторону Румынии. В этом последнем деле, по словам Штюрмера, он видит исключительно личную свою заслугу, так как ему пришлось приложить много усилий к исправлению ошибок в этом вопросе своего предшественника, — но все труды его не дали желательных результатов исключительно по вине ген. Алексеева, не сумевшего солидарным планом кампании и своевременной поддержкой использовать в благоприятном для России исходе выступление Румынии против Австрии.

Настоящее заявление Штюрмера о его роли в деле заключения договора с Румынией и относительно Константинополя для меня было неожиданно, так как в недавнюю пору, когда я был в составе правительства, я знал, какое огромное значение этим двум вопросам придавал Сазонов, неоднократно в моем присутствии делавший по этому поводу свои доклады в закрытых [528]заседаниях совета министров, и потому я считал, что Штюрмер воспринял, в удачный для себя момент вступления в должность министра иностранных дел, окончательные результаты дипломатических переговоров по этим делам Сазонова. Что же касается Румынии, то мне было известно со слов ген.-адъютанта кн. Сумарокова-Эльстона, ездившего, по высочайшему повелению, в Румынию для воздействия через румынскую королеву[*] о присоединении этого государства к четверному согласию в дни нашего закрепления в Галиции, что, в эту пору, Сумарокову удалось склонить и короля и правительство, хотя и с большими усилиями, на открытое выступление их на арену военных действий в помощь России и только нерешительность Нератова, временно управлявшего министерством иностранных дел, затянула оформление этого соглашения официальным путем до последовавшего в скорости после этого нашего отступления из Галиции, после чего Румыния взяла обратно свое первоначальное обещание.

Прощаясь со мною, Штюрмер просил меня поддерживать с ним старые отношения и сообщать ему сведения о предположениях семьи Мануйлова в деле освобождения его из-под ареста. Как дочь Мануйлова, так и жена его, и Лерма в этот период времени почти ежедневно посещали Распутина, добились, через посредство последнего, свидания с Вырубовой, прибегли, при содействии Осипенко, к заступничеству за Мануйлова со стороны владыки и достигли, в конце концов, того, что Штюрмер, которого они обвиняли в нежелании реально помочь Мануйлову, искренно служившему его интересам, вынужден был принять меры к изменению способов пресечения Мануйлову возможности уклониться от следствия путем замены нахождения его под стражею в доме предварительного заключения домашним арестом, в виду его действительной болезни, на почве нервного расстройства, хотя Распутина, по выходе Мануйлова из тюрьмы, и сумели убедить в необходимости отказаться от услуг Мануйлова, в силу болезненного состояния последнего, но, тем не менее, Мануйлов, скоро оправившись от нервного удара, ежедневно посещал Распутина и, возобновив свои связи с Осипенко и гр. Борхом,[*] настолько охладил отношения к Штюрмеру на почве своего дела со стороны владыки митрополита, Распутина и Вырубовой, что Штюрмер, не имея возможности прекратить дело Мануйлова при посредстве Макарова, сделал ответственным за него в глазах государя министра внутренних дел А. А. Хвостова, Степанова и Климовича и тремя докладами у государя постепенно добился неожиданного для всех этих трех лиц оставления ими своих постов.

О результатах этих докладов я знал своевременно со слов Мануйлова и Борха,[*] который в особенности был вооружен против Климовича, и имел возможность заранее его предупредить. Как товарищ министра внутренних дел Степанов, так и ген. Климович, [529]при содействии ген. Глобачева, устроили свидание, каждый в отдельности, у себя на квартирах с Распутиным, причем Климович, как мне потом передавал Распутан и подтвердил сам Климович, виделся с ним два раза. Распутин охотно пошел хотя и на запоздалое сближение с Степановым и Климовичем. В этом сказалась отличительная особенность характера Распутина, психологически учитывавшего наиболее выгодный для него момент в минуты нервного подъема чувства некоторой обиды у лица, оставляющего свой пост для получения от него откровенных сведений по интересующему Распутина делу. Единственный человек, с которым Распутин побоялся свидеться после оставления должности, был ген. Комиссаров, против которого, боясь восстановления влияния Комиссарова на Распутина, настроил последнего, главным образом, кроме Мануйлова, тибетский врач Бадмаев, уверивший Распутина, путем свидетельских показаний своей прислуги, что, будто бы Комиссаров, во время завтрака у Бадмаева на его даче, снимая мясо с сига, которым закусывал, сказал, что таким же образом он снимет кожу с Распутина. Распутин до самой смерти не мог забыть Комиссарову истории с котом и сигом.

Свидания Степанова и Климовича с Распутиным не привели к желаемым ими результатам, но дали Распутину материал к обрисовке личности как Штюрмера, так и Мануйлова. Если Распутин и после этого до своей смерти поддерживал Мануйлова в его домогательствах о прекращении о нем дела, то действовал, в данном случае, не в силу особого своего расположения к Мануйлову и не под влиянием полученного им от Мануйлова подарка в 5 тысяч рублей, бриллиантового кольца, купленного для старшей дочери Распутина Мануйловым у Симоновича,[*][*] после выбора бриллианта Вырубовой, как мне рассказывал потом Мануйлов, а исключительно в своих личных интересах, боясь каких-либо о себе разговоров на суде. Вследствие этого Распутин, незадолго до своей смерти, все-таки настоял на прекращении дела Мануйлова: почти накануне судебного разбирательства процесса Мануйлова, А. Ф. Трепов получил из ставки высочайшее повеление по этому поводу и, в силу этого, А. А. Макаров должен был, во избежание широкой огласки этого повеления, принять экстренные меры, по соглашению с председателем суда Рейнботом, к отложению, под благовидным предлогом, рассмотрения этого дела. Таким благовидным предлогом суд признал неявку свидетелей, показания коих имели существенное для дела значение. В числе этих свидетелей значился и я. В этот раз я на суд не явился, действительно, по болезни, так как у меня был карбункул на щеке, полученный мною во время моей служебной командировки по комитету в Закавказье, и меня лечил проф. Зиманский,[*] ассистент которого и написал соответствующее свидетельство. Мое [530]присутствие на суде по делу Мануйлова никакого существенного значения не имело, так как ни одного из инкриминируемых Мануйлову дел я не знал, но Мануйлов хотел, путем свидетельского моего показания, установить факт первого знакомства его с И. С. Хвостовым у меня в моем служебном помещении, а также получить одобрительную характеристику его деятельности, что совершенно не входило в мои планы, так как я должен был на суде коснуться того времени, воспоминание о котором лично для меня было тяжело и упоминание о котором на суде могло бы снова дать повод к нежелательным для меня разговорам, связанным с моим именем.

Когда я получил повестку о вызове меня на суд по этому делу, то я поставил Мануйлову категорическое требование заявить об отказе от вызова меня, что он и обещал мне при Комиссарове, но не сделал; в виду этого, при вторичном рассмотрении этого дела, я настоял на исполнении Мануйловым этого требования и, не веря больше ему, проверил о сделанном им заявлении о невызове меня в суд не только у защитника Мануйлова, Г. И. Аронсона,[*] но и у председателя суда Рейнбота.

Что касается причин ухода Штюрмера из состава правительства, то, кроме общих условий того времени, связанных с выступлением против императрицы и Штюрмера в Государственной Думе, немалую роль сыграл, по выходе из тюрьмы, тот же Мануйлов, который принимал участие и при назначении Штюрмера только с тою разницей, что, в данном случае, против Штюрмера были все те лица, которые раньше были благожелательно к нему настроены. В числе этих лиц находился и я. Вопрос об уходе Штюрмера был решон, чего Штюрмер не знал, сейчас же после ухода А. А, Хвостова и назначения Протопопова на пост министра внутренних дел вопреки выдвинутой Штюрмером кандидатуры бывшего харьковского губернатора, приглашенного Штюрмером к заведыванию делом борьбы с дороговизною, кн. Оболенского, ибо, в этот период времени, Распутин уже лично обратился ко мне с просьбой устроить ему снова свидание с И. Г. Щегловитовым, сейчас же по приезде последнего и даже, если возможно, то ускорить приезд его, причем в этот раз он не скрыл от меня о том, что в числе намеченных к замещению Штюрмера лиц значится Щегловигов. Но, так как Щегловитов был задержан в имении своем в Черниговской губ. болезнью дочери, находившейся замужем за М. И. Трусевичем, то в этот период времени свидание с ним Распутина не состоялось; я же выехал снова с женою на Кавказ в служебную командировку и уже на Кавказе в телеграммах прочитал о назначении А. Ф. Трепова и, зная отношение Трепова к Распутину и последнего к Трепову, понял, что данное назначение последовало помимо влияния Распутина и императрицы. [531]

Когда я вернулся в Петроград, то я застал начавшуюся уже борьбу Трепова с Протопоповым и от А. А. Макарова узнал, что Протопопов, несмотря на первоначальные предуказания, полученные Треповым, и на просьбы, к нему обращенные в совете министров некоторыми членами совета вместе с Треповым, тем не менее, решил своего поста не покидать. При посещении же Протопопова, я нашел его сильно изменившимся, в подавленном состоянии, возлагавшим все свои надежды на поддержку со стороны императрицы и Распутина. Он мне показал копию своего секретного личного письма к государю, в котором он докладывал его величеству, что вся интрига, против него направленная, в корне своем покоится на единственном стремлении добиться его ухода из должности министра внутренних дел в виду проявления им стойкости в отстаивании прерогатив трона и что он, Протопопов, будучи предан не за страх, а за совесть интересам его величества, подчинится всякому приказанию государя, но думает, что политика уступок Государственной Думе и общественности, по непонятным не только ему, но и влиятельным правым группам причинам, проводимая А. Ф. Треповым, не приведет к умиротворению, а наоборот, послужит основанием к настойчивым домогательствам к изменению порядка государственного управления, что может вызвать большие потрясения в стране. При этом Протопопов мне сказал, что он ждет вызова к императрице, которая, стоя на той же точке зрения, своим письмом поддержала его у государя. Во время этого разговора, действительно, Протопопов получил телефонную передачу от Вырубовой, пригласившей его приехать в Царское и сразу переменился, сделался оживленным и сказал мне, прощаясь, «что мы еще поборемся».

Это был поворотный момент в борьбе Трепова с Протопоповым, так как после этого Протопопов укрепился, а все первоначальные предположения Трепова о переменах в составе кабинета, клонившихся к уходу министров, близко стоящих к Распутину, были приостановлены. Что же касается Распутина то он, при свидании со мною, снова обратился ко мне с просьбой передать И. Г. Щегловитову его желание с ним повидаться сейчас же по его приезде в Петроград. Щегловитов к этому времени, судя по полученным в его квартире известиям, ожидался в Петроград со дня на день и, по приезде, немедленно позвонил ко мне.

Когда я к нему приехал в тот же день вечером и, поставив его в курс политических новостей того момента, передал ему о настойчивых попытках Распутина с ним свидеться, высказав свое предположение о возможности скорого ухода А. Ф. Трепова и предложения ему поста председателя совета министров на основании моего первоначального разговора с Распутиным, то Щегловитов мне с видимою откровенностью заявил, что в этот момент обостренной борьбы Государственной Думы с правительством в его [532]личные интересы не входит принятие на себя обязанностей председателя совета без реальной власти и что он мог бы принять этот пост при условии соединения этой должности или с должностью министра внутренних дел, что в данном случае, при наличности оказываемого Протопопову доверия, является неприемлемым, или с портфелем министра юстиции для солидарной с Протопоповым борьбы всеми имеющимися в распоряжении этих двух ведомств средствами с надвигающейся революцией, но что и эта возможность в настоящий момент исключается, раз Распутин проводит на этот пост своего человека. При этом Щегловитов сказал мне, что он всячески будет стараться уклониться от принятия должности председателя совета министров, в виду частых смен в составе правительства в последнее время, и предполагает, если его вызовет государь или ее величество, высказать свои соображения по поводу необходимости усилить влияние правой группы в государственном совете в борьбе с Государственной Думою.

Затем Щегловитов очень подробно меня расспрашивал о Протопопове, выразил свое желание с ним сойтись поближе, чтобы оказывать ему необходимую поддержку в государственном совете, о чем я, затем, и передал Протопопову и, в заключение, просил передать Распутину, что он будет рад принять его у себя и назначил время свидания с ним. Я об этом передал по телефону Распутину; затем я уехал в командировку, после приезда заболел и, за весь период управления А. Ф. Треповым, у него ни разу не был. Поправившись, хотя и в перевязках, я был у Распутина поздно вечером, незадолго до смерти его, по поручению, как я уже показал, Вырубовой, и, в присутствии Мануйлова, интересуясь ближайшими причинами подрыва доверия со стороны государя к Трепову, имевшему очень влиятельную поддержку в придворной, близкой к государю, сфере и в ставке и пользовавшемуся постоянным личным к себе вниманием государя, спросил об этом у Распутина, предполагая, что, в данном случае, не обошлось без его участия, так как я знал, что Распутин, называя Трепова «железным» (по должности министра путей сообщения), был рьяным противником последнего, будучи недоволен на Трепова за нежелание последнего с ним сблизиться.

На этот мой вопрос Распутин мне расказал, что к нему, сговорившись по телефону, приходил ген. А. А. Мосолов, после назначения своего послом в Румынию (бывший директор канцелярии министра двора Фредерикса) и, принеся с собою вина, во время выпивки, начал убеждать Распутина, по поручению А. Ф. Трепова, отказаться от всякого вмешательства в дела управления и в назначение министров, предложив ему от имени А. Ф. Трепова тридцать тысяч, которые ему Трепов обещает ежегодно давать, пока он будет находиться у власти. Передавая мне [533]об этом, Распутин добавил, что он, терпеливо выслушав это предложение и отказавшись от него, передал государыне, а затем и государю о сделанном ему Треповым предложении в доказательство желания Трепова купить этим путем его замолчание[*] пред государем всего того, что он, Распутин, считает неотвечающим интересам августейшей семьи; при этом Распутин мне сообщил, что когда он в этой форме доложил об этом государю, то государь и государыня увидели в его, Распутина, отказе от получения 30 тысяч от Трепова знак его неподкупной им преданности и, с этого момента, государь всецело перешел на сторону Протопопова и изменил свое мнение о Трепове.

Этому рассказу Распутина я не мог не поверить, так как он вполне отвечал всему складу его отношений к августейшей семье и к лицам, против которых он был настроен. Доложив государю о предложении А. Ф. Трепова в той именно форме, какая отвечала его, Распутана, личным интересам, последний, тем самым, укреплял расположение к себе государя, возбуждал чувство подозрительности у его величества к такому поступку со стороны лица, коему государь доверял, оказал в этом отношении крупную поддержку Протопопову, как близкому к нему человеку и бесспорно получил от Протопопова соответствующую компенсацию за свой отказ от предложения Трепова.

Степан Петрович Белецкий.

20 июля 1917 года.