Похождения Тома Соуера (Твен; Воскресенская)/СС 1896—1899 (ДО)/Глава IV

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Похожденія Тома Соуера — Глава IV
авторъ Маркъ Твэнъ (1835—1910), пер. Софья Ивановна Воскресенская
Собраніе сочиненій Марка Твэна (1896—1899)
Языкъ оригинала: англійскій. Названіе въ оригиналѣ: The Adventures of Tom Sawyer. — Опубл.: 1876 (оригиналъ), 1896 (переводъ). Источникъ: Commons-logo.svg Собраніе сочиненій Марка Твэна. — СПб.: Типографія бр. Пантелеевыхъ, 1896. — Т. 3.

Редакціи

 Википроекты: Wikipedia-logo.png Википедія


[22]
ГЛАВА IV.

Солнце поднялось надъ мирной землею и посылало свои лучи, какъ благословеніе, на спокойный поселокъ. Послѣ завтрака тетя Полли устроила домашнее богослуженіе; оно начиналось молитвою, составленною цѣликомъ изъ прочныхъ библейскихъ текстовъ, связанныхъ между собою лишь легкимъ цементомъ самостоятельнаго мышленія, а съ вершины этого сооруженія, какъ бы съ Синайской горы, она прочла грозную главу изъ Моисеева Закона.

Послѣ этого Томъ, такъ сказать, опоясалъ чресла свои, то есть принялся «долбить стихи». Сидъ выучилъ свой урокъ уже за нѣсколько дней передъ тѣмъ. Томъ напрягъ всѣ свои силы на запечатлѣніе въ своей памяти пяти стиховъ, причемъ выбралъ часть Нагорной проповѣди, потому что не могъ отыскать стиховъ покороче.

Черезъ полчаса у него составилось смутное представленіе о содержаніи урока, но и только, — вслѣдствіе того, что духъ его носился въ это время по всему пространству, обнимаемому человѣческой мыслью, а руки были заняты разными развлекающими дѣлами. Мэри взяла у него книгу, чтобы спросить урокъ, и онъ началъ пытаться проложить себѣ дорогу среди тумана.

— Блаженны… мил… мил…

— Нищіе…

— Да, нищіе. Блаженны нищіе… мил…

— Духомъ…

— Блаженны нищіе духомъ, ибо они… они…

— Ихъ…

— Ибо ихъ. Блаженны нищіе духомъ, ибо ихъ… есть Царствіе небесное. Блаженны плачущіе, ибо они… они…

— Ут…

— Ибо они… мил…

— Утѣ…

— Ибо они утѣ… О, я не знаю, что это такое!

— Утѣш…

— О, утѣш… утѣш… Плачущіе… они… Да что же?.. Отчего ты не скажешь, Мэри? Зачѣмъ ты дразнишься?

— О, Томъ, бѣдная ты тупица, я вовсе не дразню тебя. Вовсе этого не хочу. Поучись-ка еще. Ты не сокрушайся, ты справишься. А если ты будешь знать, я подарю тебѣ что-то хорошенькое. Ну, будь же умникомъ! [23] 

— Хорошо… Только что же это, Мэри? Скажи!..

— Не разспрашивай. Ты знаешь, что если я уже говорю, что хорошая вещь, то и будетъ хорошая.

— Смотри же, Мэри… Ну, ладно. Буду зубрить опять!

И онъ принялся «зубрить», и, благодаря двойному воздѣйствію любопытства и надежды на подарокъ, достигъ даже самаго блестящаго успѣха.

Мэри дала ему новехонькій «барлоускій» ножикъ, стоящій двѣнадцать съ половиною центовъ; и восторгъ, охватившій Тома, потрясъ до основанія все его существо. Правда, что этимъ ножемъ нельзя было ничего перерѣзать, но это былъ «настоящій» барлоускій, что сообщало ему величіе недосягаемое, хотя было неизвѣстно, откуда мальчики на Западѣ почерпнули мысль о томъ, что подобные ножи могутъ подвергаться позорной поддѣлкѣ, и этотъ фактъ останется навсегда тайною, можетъ быть. Тому удалось произвести новымъ ножомъ насѣчки на шкафѣ и онъ приготовился поработать тѣмъ же порядкомъ надъ письменнымъ столомъ, но его позвали одѣваться, чтобы идти въ воскресную школу.

Мэри дала ему жестяной тазъ съ водой и кусокъ мыла; онъ вышелъ съ этимъ на крыльцо и поставилъ тазъ на скамейку, обмокнулъ мыло въ воду, отложилъ его, засучилъ себѣ рукава, вылилъ осторожно воду на землю, вошелъ опять въ кухню и сталъ усердно вытирать себѣ лицо полотенцемъ, которое висѣло за дверью. Но Мэри отняла у него полотенце и сказала:

— Не стыдно тебѣ, Томъ? Можно-ли быть такимъ нехорошимъ? Отъ воды тебѣ больно не будетъ.

Томъ былъ нѣсколько озадаченъ. Въ тазъ снова налили воды; онъ простоялъ надъ нимъ въ этотъ разъ, собираясь съ духомъ въ продолженіи нѣкотораго времени, потомъ глубоко потянулъ въ себя воздухъ и принялся за дѣло. Когда онъ воротился въ кухню, зажмуря глаза и ища ощупью полотенца, то струи воды и обмылки на его лицѣ свидѣтельствовали съ почетомъ въ его пользу. Но когда онъ выглянулъ изъ полотенца, то оказался все же въ неудовлетворительномъ видѣ; чистая территорія заканчивалась у его подбородка и скулъ, какъ маска; остальное пространство оказывалось невоздѣланной ночной, покрывавшей темнымъ слоемъ его лобъ и всю шею вплоть до затылка. Мэри принялась сама за него, и когда покончила съ нимъ, онъ стадъ похожъ на человѣка — и брата нашего, безъ цвѣтныхъ различій. Она тщательно причесала его напомаженные волоса, приведя въ красивую симметрію его короткія кудряшки. (Онъ втайнѣ старался разглаживать ихъ, трудясь надъ этимъ очень упорно и притискивая волоса къ головѣ, [24]потому что считалъ локоны чѣмъ-то бабьимъ, и его собственная кудрявость приводила его въ отчаяніе). Потомъ Мэри вынула его платье, которое надѣвалось ему только по воскресеньямъ въ теченіе двухъ лѣтъ, — оно называлось просто «его другой костюмъ», что даетъ намъ понятіе о всемъ объемѣ его гардероба. Когда онъ одѣлся, она «привела его въ порядокъ»: застегнула его чистенькую блузу до самаго подбородка, отвернула широкій воротникъ его рубашки ему на плечи, почистила все на немъ и увѣнчала его шляпой изъ пестрой соломы. Томъ казался теперь несравненно изящнѣе, но тоже и угнетеннѣе; да и былъ онъ дѣйствительно угнетенъ, потому что вся эта одежда стѣсняла его, а опрятность ея просто его раздражала. Онъ надѣялся, что Мэри забудетъ о башмакахъ, но надежда оказалась тщетною: Мэри смазала ихъ саломъ, по обыкновенію, и подала ему. Онъ вышелъ изъ себя и сказалъ, что его всегда заставляютъ дѣлать то, что ему противно. Но Мэри проговорила убѣдительно:

— Ну, Томъ, будь умницей!

Онъ обулся, огрызаясь. Мэри собралась мигомъ, и всѣ трое дѣтей пошли въ воскресную школу, — мѣсто, ненавидимое Томомъ отъ всей души; а Сидъ и Мэри очень любили ее.

Занятія въ воскресной школѣ продолжались съ девяти до половины одиннадцатаго; затѣмъ слѣдовала церковная служба. Мэри и Сидъ оставались добровольно на проповѣдь; Томъ оставался тоже, но по причинамъ, независящимъ отъ него. Церковныя, необитыя ничѣмъ, скамьи съ высокими спинками могли вмѣщать до трехсотъ человѣкъ; самый храмъ былъ маленькое, простое зданьеце съ какою-то клѣтушкою надъ нимъ вмѣсто колокольни. При входѣ Томъ отсталъ на шагъ и спросилъ у одного товарища, одѣтаго по праздничному:

— Слушай, Билль, есть у тебя желтый билетикъ?

— Есть.

— За сколько отдашь?

— А что ты даешь?

— Кусокъ лакрицы и крючекъ на удочку.

— Покажи-ка.

Томъ показалъ. Товаръ былъ хорошъ и перешелъ изъ рукъ въ руки. Послѣ того Томъ обмѣнялъ пару бѣлыхъ «сплавокъ» на три красныхъ билетика, и отдалъ еще разную мелочь за пару синихъ. Онъ обобралъ такимъ образомъ многихъ подошедшихъ еще мальчиковъ, покупая билетики всякихъ цвѣтовъ въ продолженіи десяти или пятнадцати минутъ, послѣ чего вошелъ въ церковь съ цѣлою толпой чисто одѣтыхъ мальчиковъ и дѣвочекъ, добрался до своего мѣста и завелъ ссору съ первымъ [25]попавшимся ему мальчикомъ. Учитель, пожилой, степенный человѣкъ, рознялъ ихъ, но лишь только повернулся къ нимъ спиной, Томъ дернулъ за волосы мальчика, сидѣвшаго на ближайшей передъ нимъ скамьѣ, представясь совершенно погруженнымъ въ свою книгу, когда тотъ обернулся; потомъ укололъ булавкой другого мальчика, чтобы услышать, какъ онъ вскрикнетъ: — «Ой!» и подвергся новому выговору отъ учителя. Весь классъ Тома былъ на одинъ образецъ: неспокойные, шумливые, надоѣдливые ребята. Когда у нихъ спрашивали уроки, ни одинъ изъ нихъ не зналъ ничего твердо; каждому приходилось подсказывать все время. Но, какъ никакъ, а все же они плелись и вознаграждались синими билетиками съ отпечатаннымъ на нихъ священнымъ текстомъ; каждый синій билетикъ выдавался за выученные два стиха, а десять синихъ билетиковъ равнялись одному красному и могли быть обмѣнены на него; десять красныхъ были опять равномѣрны одному желтому, а за десять желтыхъ выдавали ученику Библію въ очень простомъ переплетѣ (стоила она только сорокъ центовъ въ тѣ блаженныя времена). У многихъ-ли изъ моихъ читателей хватитъ способности и охоты выучить двѣ тысячи стиховъ, даже и Библію съ иллюстраціями Доре? И, однако же, Мэри получила двѣ Библіи такимъ образомъ, усердно трудясь два года, а одинъ мальчикъ нѣмецкаго происхожденія заработалъ себѣ даже четыре или пять. Онъ проговорилъ однажды три тысячи стиховъ безъ передышки, но такое умственное напряженіе оказалось слишкомъ сильнымъ и, съ этого самого дня онъ сталъ полуидіотомъ, что было большою потерею для школы, потому что во всѣхъ торжественныхъ случаяхъ, при публикѣ, вызывали этого мальчика и заставляли его, по выраженію Тома, «распускать хвостъ». Одни только старшіе ученики дорожили своими билетиками и корпѣли надъ своею скучною задачей съ цѣлью заполучить Библію, и потому выдача этой преміи была рѣдкимъ и достопамятнымъ событіемъ. Ученикъ, добившійся ея, такъ возвеличивался въ этотъ день, что сердца всѣхъ прочихъ загорались тутъ же живѣйшимъ соревнованіемъ, которое не потухало, зачастую, даже въ теченіе двухъ недѣль. Весьма вѣроятно, что духовный желудокъ Тома не алкалъ никогда въ дѣйствительности этой награды по существу, но несомнѣнно, что мальчикъ стремился всѣмъ существомъ своимъ къ той славѣ и блеску, которые она приносила съ собою.

Въ должное время суперинтендентъ взошелъ на каѳедру съ закрытымъ молитвенникомъ въ рукѣ и указательнымъ пальцемъ между листками. Онъ пригласилъ всѣхъ къ вниманію. Когда какой-нибудь суперинтендентъ произноситъ свою небольшую обычную [26]проповѣдь въ воскресныхъ школахъ, то молитвенникъ у него въ рукѣ также неизбѣженъ, какъ листокъ съ нотами у солиста, поющаго на концертной эстрадѣ. Почему это неизбѣжно, — остается тайной, такъ какъ ни молитвенникъ, ни нотный листокъ вовсе не нужны исполнителямъ. Суперинтендентъ былъ худощавое созданье, лѣтъ тридцати пяти, съ рыжей бородкою и рыжими короткими волосами. На немъ былъ тугой стоячій воротникъ, верхній край котораго доставалъ ему почти до ушей, а острые концы загибались впередъ къ самому рту, что составляло родъ забора, черезъ который онъ могъ смотрѣть прямо впередъ, но принужденъ былъ поворачиваться всѣмъ тѣломъ, если приходилось взглянуть въ сторону. Подбородокъ его упирался въ разстилавшійся галстухъ, длиною и шириною въ банковый билетъ и съ бахромкою на концахъ; сапоги были по модному, съ вздернутыми носками, на подобіе лыжъ. Такой эффектъ достигается молодыми людьми, сидящими по нѣскольку часовъ сряду, терпѣливо и неустанно держа носки прижатыми къ стѣнѣ. Мистеръ Уальтерсъ былъ очень строгъ съ виду, очень прямодушный и честный; и онъ такъ чтилъ священныя мѣста и вещи, такъ отдѣлялъ ихъ отъ всего мірского, что, безсознательно для него самого, его воскресно-школьный голосъ пріобрѣлъ особую интонацію, совершенно чуждую ему въ остальные дни недѣли. Онъ началъ такъ:

— Ну, дѣти, прошу васъ сидѣть такъ прямо и смирно, какъ только можете, и слушать меня внимательно съ минуточку или двѣ. Вотъ, такъ. Именно такъ требуется отъ хорошихъ маленькихъ мальчиковъ и дѣвочекъ… Я замѣчаю, что одна маленькая дѣвочка смотритъ въ окно… Чего добраго, она думаетъ, что я гдѣ-нибудь тамъ… на какомъ-нибудь деревѣ, можетъ быть, и держу рѣчь маленькимъ птичкамъ. (Одобрительное хихиканье). Мнѣ хочется сказать вамъ, до чего я доволенъ, видя столько веселыхъ, чистенькихъ рожицъ, собранныхъ въ такомъ мѣстѣ для поученія правдѣ и добру.

И такъ далѣе, и такъ далѣе. Нѣтъ надобности приводить остальную часть рѣчи. Она была выкроена по неизмѣняемому никогда образцу и потому извѣстна всѣмъ намъ.

Послѣдняя треть рѣчи была помрачена возобновившимися драками и другими развлеченіями между нехорошими мальчиками и перешептываніемъ и всякою вознею, разлившимися по всей мѣстности, даже до подошвы такихъ одинокихъ и непоколебимыхъ утесовъ, какъ Мэри и Сидъ. Но весь шумъ стихъ при пониженіи голоса мистера Уальтерса и заключеніе рѣчи было встрѣчено всѣми порывомъ безмолвной признательности.

Перешептываніе было вызвано отчасти болѣе или менѣе [27]рѣдкимъ событіемъ, а именно, появленіемъ новыхъ лицъ: судьи Татшера, котораго сопровождалъ какой-то очень старый, разслабленный человѣкъ, — самъ судья былъ красивый, статный джентльменъ среднихъ лѣтъ, съ просѣдью, — и представительной леди, очевидно, супруги судьи. Эта дама вела за руку дѣвочку. Томъ волновался все время, колебался, раскаивался, мучился угрызеніями совѣсти, не смѣлъ взглянуть на Эми Лауренсъ, не могъ перенести ея любовнаго взгляда. Но едва только онъ увидѣлъ вошедшую дѣвочку, душа его мгновенно переполнилась блаженствомъ, и онъ тотчасъ же началъ «выставляться», какъ только могъ, то есть мучилъ мальчиковъ, дергалъ ихъ за волосы, строилъ гримасы, словомъ, продѣлывалъ все, что только можетъ прельстить дѣвицу и вызвать ея одобреніе. Къ его восторгу примѣшивалась только одна горечь: воспоминаніе объ униженіи, испытанномъ имъ въ саду этого ангела; но и этотъ песочный наносъ смывался волнами нахлынувшаго и затоплявшаго его благополучія. Посѣтителямъ была отведена почетная скамья, и м-ръ Уальтерсъ, покончивъ свою рѣчь, тотчасъ же представилъ имъ школу. Джентльменъ среднихъ лѣтъ оказался высокопоставленною особой: онъ былъ не менѣе, какъ самъ областной судья, — самое высшее изъ существъ, когда-либо встрѣчавшихся дѣтямъ, — и они старались представить себѣ, изъ чего такіе бываютъ, и имъ почти хотѣлось, чтобы онъ зарычалъ, хотя въ тоже время они и побаивались этого. Онъ прибылъ изъ Константинополя, стало быть, изъ-за двѣнадцати миль, — поѣздилъ, повидалъ свѣтъ, значитъ, — вотъ, этими самыми глазами смотрѣлъ на областную судебную палату, у которой, разсказываютъ, крыша выложена жестью. О благоговѣніи, внушаемомъ такими мыслями, явно свидѣтельствовали выразительная тишина и ряды уставившихся глазъ. Это былъ самъ главный судья Татшеръ, брать здѣшняго стряпчаго! Джэффъ Татшеръ выскочилъ тотчасъ впередъ, чтобы выказать свою короткость съ великимъ человѣкомъ и внушить зависть всей школѣ. Какой мелодіей прозвучали бы для него перешептыванія:

— Смотри на него, Джимъ! Онъ идетъ туда… Гляди же, говорятъ! Онъ хочетъ пожать у него руку… Вотъ и жметъ руку… Ахъ, чтобъ его!.. Хотѣлось бы тебѣ быть на его мѣстѣ?…

М-ръ Уальтерсъ сталъ «выставляться» посредствомъ всякой оффиціальной суеты и дѣятельности, дѣлалъ распоряженія, произносилъ приказанія, выстрѣливая этимъ по всѣмъ направленіямъ, туда, сюда и всюду, гдѣ только представлялась ему мишень. Библіотекарь «выставлялся», носясь во всѣ стороны съ кипами книгъ, и егозя съ обычнымъ наслажденіемъ всякаго мелкотравчатаго начальства. Молодыя учительницы «выставлялись», нѣжно [28]склонясь надъ учениками, которыхъ трепали еще очень недавно, ласково грозили пальчикомъ непокорнымъ и гладили по головкѣ послушныхъ съ любовью. Молодые учителя «выставлялись», выражая легкими выговорами и другими признаками соблюденіе своего авторитета и точное пониманіе дисциплины. При этомъ большинству наставниковъ обоего пола вдругъ понадобилось заглядывать въ библіотеку, по сосѣдству съ каѳедрой, и даже повторять это по два и по три раза (съ явною досадою на лицѣ). Маленькія дѣвочки «выставлялись» на разные лады, а мальчики такъ, что воздухъ скоро наполнился бумажными пыжами и шумомъ возни. И превыше всего этого возсѣдалъ великій мужъ и озарялъ все помѣщеніе своею величественною судейскою улыбкой и грѣлся подъ солнцемъ своей собственной вельможности, потому что, вѣдь, и онъ самъ «выставлялся». Для полнаго блаженства м-ра Уальтерса не хватало только возможности наградить кого-нибудь Библіей-преміей и вывести на сцену чудо-ученика. У нѣкоторыхъ дѣтей были желтые билетики, но въ недостаточномъ количествѣ; онъ уже навелъ справки между перворазрядниками. Чего не далъ бы онъ теперь за того нѣмецкаго мальчика, разумѣется, не поврежденнаго еще!

И вотъ, въ эту минуту, когда всякая надежда уже пропала, Томъ Соуеръ выступилъ впередъ съ девятью желтыми билетиками, девятью красными, десятью синими и потребовалъ Библію! Это былъ громовой ударъ среди яснаго неба. Уальтерсъ не ожидалъ бы такого требованія отъ подобнаго лица въ теченіе десяти лѣтъ! Но дѣлать было нечего: предъявлялись подлинные билетики, отвѣчавшіе за себя. Томъ былъ поэтому приведенъ туда, гдѣ сидѣли судья и другіе избранники, и великая вѣсть была возвѣщена изъ этого главнаго штаба. Это было самою ошеломляющею новостью за послѣдніе десять дней и произведенное ею впечатлѣніе было такъ сильно, что оно вознесло новаго героя на одну высоту съ представителемъ правосудія, и школѣ пришлось созерцать два чуда, вмѣсто одного. Всѣ мальчики терзались завистью, причемъ испытывали наибольшую горечь тѣ, которые поняли слишкомъ поздно, что сами способствовали этой ненавистной побѣдѣ, продавъ Тому свои билетики за тѣ сокровища, которыя онъ набралъ, торгуя позволеніями на окраску забора. Они презирали самихъ себя, какъ простаковъ, подавшихся низкому обману, ковамъ змѣи подколодной!

Премія была выдана Тому со всею торжественностью, которую суперинтендентъ могъ только измыслить въ данныхъ обстоятельствахъ, но въ ней была нѣкоторая натянутость, потому что бѣдняга чувствовалъ инстинктивно, что тутъ было что-то неладно, [29]какая-то тайна, которая, быть можетъ, и не вынесла бы свѣта. Было просто немыслимо предположить, чтобы этотъ мальчикъ могъ собрать двѣ тысячи сноповъ библейской мудрости въ свою житницу… ему не управиться бы и съ одною дюжиной, это было внѣ сомнѣнія. Эми Лауренсъ радовалась и гордилась, и старалась, чтобы Томъ замѣтилъ это у нея на лицѣ; но онъ не смотрѣлъ на нее. Она изумлялась, потомъ смутилась… въ душу ей закралось легкое подозрѣніе; оно изгладилось… появилось снова… Она стала наблюдать… одинъ мимолетный взглядъ открылъ ей многое… и тогда сердце у нея надорвалось, она почувствовала ревность, злобу, слезы выступили у нея, она возненавидѣла всѣхъ, и Тома въ особенности, какъ ей казалось.

Томъ былъ представленъ судьѣ, но языкъ прилипъ у него къ гортани, дыханіе захватило, сердце замирало… частью по причинѣ подавляющаго величія этого человѣка, главнымъ же образомъ потому, что это былъ «ея» отецъ. Онъ былъ готовъ упасть ницъ передъ нимъ и поклоняться ему, какъ божеству, будь только это незамѣтно. А судья положилъ ему руку на голову, назвалъ его славнымъ мальчуганомъ и спросилъ какъ его зовутъ? Онъ запнулся, подавился и выговорилъ насилу:

— Томъ.

— О, нѣтъ, не Томъ… какъ надо?..

— Томасъ.

— Вотъ, это такъ. Но къ этому еще что-нибудь, думаю я? Оно хорошо, но есть же у тебя еще названіе и ты скажешь его мнѣ, не такъ-ли?

— Скажи свою фамилію, Томасъ, и говори этому джентльмену «сэръ», — сказалъ Уальтерсъ. — Не забывай приличія.

— Томасъ Соуеръ… сэръ.

— Вотъ оно! Ты хорошій мальчикъ. Прекрасный мальчикъ. Настоящій молодчина. Двѣ тысячи стиховъ, это не шутка; это даже очень, очень много. Но тебѣ никогда не придется раскаиваться въ томъ, что ты трудился ихъ заучивать, потому что знаніе дороже всего на свѣтѣ; только оно создаетъ великихъ людей и добрыхъ людей, и ты самъ будешь когда-нибудь великимъ и добрымъ человѣкомъ, Томасъ, и тогда ты оглянешься на прошлое и скажешь: «Я обязанъ всѣмъ этимъ моей дорогой воскресной школѣ въ моемъ дѣтствѣ; моимъ любезнымъ наставникамъ, которые пріохотили меня къ ученью; моему доброму суперинтенденту, ободрявшему меня и надзиравшему за мной, и подарившему мнѣ прекрасную Библію, роскошную и изящную Библію въ мое полное употребленіе и мою личную собственность. Да, я обязанъ всѣмъ данному мнѣ правильному направленію!» Вотъ, что ты скажешь, [30]Томасъ, и ты не промѣняешь этихъ двухъ тысячъ стиховъ ни на какія деньги… нѣтъ, никакъ не захочешь!.. — Ну, а теперь ты не откажешься разсказать мнѣ и этой леди что-нибудь изъ того, чему ты учился?.. — Я знаю, что не откажешься… потому что мы радуемся на маленькихъ мальчиковъ, которые хорошо учатся. Такъ, вотъ: ты знаешь, разумѣется, имена всѣхъ двѣнадцати апостоловъ. Можешь ты мнѣ назвать двухъ, избранныхъ первыми?

Томъ тормошилъ себѣ пуговицу и стоялъ насупясь. Онъ краснѣлъ и уставился въ полъ. Сердце м-ра Уальтерса дрогнуло; онъ думалъ: — Этотъ мальчикъ не способенъ отвѣтить на малѣйшій вопросъ. Что это судьѣ вздумалось экзаменовать его?.. — Онъ сознавалъ, однако, что ему надобно что-нибудь сказать, и проговорилъ:

— Отвѣчай же джентльмену, Томасъ… Не бойся.

Томъ продолжалъ только горѣть.

— Ну, я знаю, что онъ отвѣтитъ мнѣ, — сказала леди.

— Первыхъ двухъ учениковъ звали…

— Давидъ и Голіафъ!

Опустимъ завѣсу милосердія на остальную часть сцены.