Страница:Андерсен-Ганзен 2.pdf/233

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Эта страница была вычитана

о смерти жениха и о томъ, что „лишь на слѣдующее утро услышали съ берега отчаянные вопли невѣсты“.

Но „Путеводитель“ ничего не говоритъ о замкнутой, тихой жизни Бабетты у своего отца—не на мельницѣ,—тамъ живутъ теперь чужіе, но въ хорошенькомъ домикѣ близъ вокзала. Часто стоитъ она вечерами у окошка и смотритъ черезъ верхушки каштановыхъ деревьевъ на снѣжныя горы, по которымъ карабкался когда-то Руди, смотритъ на альпійское зарево—сіяніе распростертыхъ крылъ дѣтей солнца, поющихъ о путникѣ, съ котораго вѣтеръ сорвалъ плащъ; оболочку унесъ онъ, а не самого человѣка.

На снѣгахъ горитъ розовый отблескъ зари; ясная заря горитъ и въ каждомъ человѣческомъ сердцѣ, которое вѣритъ, что „Богъ все устраиваетъ къ лучшему для насъ!“ Но не всегда это бываетъ намъ открыто, какъ было открыто во снѣ Бабеттѣ.


Тот же текст в современной орфографии

о смерти жениха и о том, что «лишь на следующее утро услышали с берега отчаянные вопли невесты».

Но «Путеводитель» ничего не говорит о замкнутой, тихой жизни Бабетты у своего отца — не на мельнице, — там живут теперь чужие, но в хорошеньком домике близ вокзала. Часто стоит она вечерами у окошка и смотрит через верхушки каштановых деревьев на снежные горы, по которым карабкался когда-то Руди, смотрит на альпийское зарево — сияние распростёртых крыл детей солнца, поющих о путнике, с которого ветер сорвал плащ; оболочку унёс он, а не самого человека.

На снегах горит розовый отблеск зари; ясная заря горит и в каждом человеческом сердце, которое верит, что «Бог всё устраивает к лучшему для нас!» Но не всегда это бывает нам открыто, как было открыто во сне Бабетте.



МОТЫЛЕКЪ.



Мотылекъ вздумалъ жениться. Конечно, ему хотѣлось взять за себя хорошенькій цвѣточекъ.

Онъ посмотрѣлъ кругомъ: цвѣточки сидѣли на своихъ стебелькахъ тихо, скромно, какъ и подобаетъ еще непросватаннымъ барышнямъ, но выбрать было ужасно трудно—такъ много ихъ было.

Мотыльку скоро надоѣло раздумывать, и онъ порхнулъ къ полевой ромашкѣ. Французы зовутъ ее маргариткой и увѣряютъ, что она умѣетъ ворожить. По крайней мѣрѣ, влюбленные всегда прибѣгаютъ къ ней, обрываютъ лепестокъ за лепесткомъ и приговариваютъ: „Любитъ всѣмъ сердцемъ? всею душою? очень? чуть-чуть? ни капли?“, или нѣчто въ этомъ родѣ; всякій, вѣдь, спрашиваетъ по-своему. И мотылекъ тоже обратился къ ромашкѣ, но не сталъ обрывать лепестковъ, а перецѣловалъ ихъ, думая, что всегда лучше дѣйствовать добромъ.

— Матушка-маргаритка, полевая ромашка, мудрѣйшая изъ цвѣтовъ!—сказалъ онъ.—Вы умѣете ворожить! Укажите же мнѣ мою суженую! Тогда, по крайней мѣрѣ, я сразу могу посвататься.

Но ромашка молчала,—она обидѣлась; она была дѣвицей, а ее вдругъ назвали матушкой—какъ вамъ это нравится?


Тот же текст в современной орфографии


Мотылёк вздумал жениться. Конечно, ему хотелось взять за себя хорошенький цветочек.

Он посмотрел кругом: цветочки сидели на своих стебельках тихо, скромно, как и подобает ещё непросватанным барышням, но выбрать было ужасно трудно — так много их было.

Мотыльку скоро надоело раздумывать, и он порхнул к полевой ромашке. Французы зовут её маргариткой и уверяют, что она умеет ворожить. По крайней мере, влюблённые всегда прибегают к ней, обрывают лепесток за лепестком и приговаривают: «Любит всем сердцем? всею душою? очень? чуть-чуть? ни капли?», или нечто в этом роде; всякий, ведь, спрашивает по-своему. И мотылёк тоже обратился к ромашке, но не стал обрывать лепестков, а перецеловал их, думая, что всегда лучше действовать добром.

— Матушка-маргаритка, полевая ромашка, мудрейшая из цветов! — сказал он. — Вы умеете ворожить! Укажите же мне мою суженую! Тогда, по крайней мере, я сразу могу посвататься.

Но ромашка молчала, — она обиделась; она была девицей, а её вдруг назвали матушкой — как вам это нравится?