ЭСБЕ/Щедрование

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Щедрование
Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Brockhaus Lexikon.jpg Словник: Шуйское — Электровозбудимость. Источник: т. XL (1904): Шуйское — Электровозбудимость, с. 52—54 ( скан )


Щедрование — малорусский и белорусский сельский обычай аграрного характера, приуроченный к кануну Нового года и состоящий в том, что мальчики или парни-подростки ходят по домам, поют «щедровки» (щедрiвки) и желают хозяевам хорошего урожая в наступающем году. Сходное в основных чертах с сербским, болгарским и греческим колядованием и румынскими «плуговыми» песнями (Plugušorul), южно- и западно-русское Щ. отличается от них, главным образом, тем, что с этим названием совершенно неизвестно вне пределов России. Это затрудняет решение вопроса о происхождении обычая Щ., имеющего несомненную связь с языческими новогодними праздниками, известными всему греко-романскому миру. Нечто схожее с Щ., можно разуметь, по-видимому, под теми «нощными плещеваниями, бесчинными говорами, бесовскими песнями и плясаниями» и вообще «еллинским беснованием», о котором упоминается в 41 и 92 главах «Стоглава» и в более ранних анонимных поучениях, направленных против остатков язычества на Руси. К 1628 г. относится первый правительственный указ патриарха Филарета, запрещавший под страхом духовного наказания «кликать коляды, и овсень, и плуги» (И. Сахаров, «Сказания русского народа. Народный дневник», СПб., 1885, стр. 228—231, 236—237). Такие запрещения повторялись в XVII и XVIII вв. несколько раз, вследствие чего в более позднее время перечисленные обычаи были перенесены с первых трех дней Рождества на 31-е декабря — канун дня св. Василия, совпавший с началом западноевропейского Нового года. Очень трудно определить, что именно в перечисленных индексах старого времени относится к Щ., что — к колядованию, двум сходным обычаям, имевшим почти одинаковое происхождение. Исследователи обращают внимание еще на то, что южно-русский писатель Иоанн Вышенский говорит о существовании в Малороссии в конце XVI века коляды и совсем не упоминает о Щ. В ближайшей связи с названием обычая Щ. стоит название вечера дня св. Малании (31 декабря), известного под именем «щедрого». Относящиеся к нему занятия и поверья носят некоторые символические черты и отличаются строго хозяйственным характером: в этот день крестьяне приучают к езде и работе молодых лошадей и быков, окропляют их святой водой; ловят воробьев, сжигают их на огне и собирают пепел, который бросают весной в запаханную землю вместе с зернами, чтобы «воробьи не нападали на посевы конопли, проса и т. п.»; остатки соломы от обрядовых костров дают свиньям, чтобы те «хорошо плодились», или обвязывают ей стволы фруктовых деревьев, приговаривая при этом: «щедрого вечера тоби: чи будешь нам родити, чи ни?»; мимически и символически пашут землю, сеют и т. д. Вечером приготовляется трапеза, главным образом, масса пирогов и кнышей. По окончании приготовлений к «щедрому» вечеру хозяин садится за стол, а детей удаляют на время из комнаты. Затем дети входят в хату и спрашивают: «а где же наш отец?» Хозяин прячется за кучу пирогов и в свою очередь спрашивает их: «разве вы меня не видите?» Дети дают отрицательный ответ, на что отец говорит: «Дай Бог, чтобы вы никогда меня не видели» — иными словами, чтобы в их доме всегда было такое же богатство съестного, как в «щедрый» вечер. Мальчики «щедруют», т. е. поют щедровки под окнами и получают за это деньги или что-нибудь со стола хозяев. У белорусов «щодрыми вечерами» называются все вечера от Рождества до Крещения. Женщины не прядут в эти дни, ссылаясь на распространенные среди них рассказы о каком-то страшном старике, наказавшем «лакомую кобету» («прихотливую женщину»), прявшую в «щедрые вечера» (П. В. Шейн, «Белорусский сборник», т. III, СПб., 1903, стр. 113—115). Из хозяйственных работ в это время разрешается только починка земледельческих орудий, белья или платья, уборка комнат и стряпня. Подобные обычаи и поверья существуют у бессарабских румын. Щедровки имеют определенный стихотворный размер. Принимая во внимание невольные в данном случае переходы из одной поэтической формы в другую и заимствования содержания из колядок, не всегда можно точно установить уклонения от нормы типичного размера щедровок. Тем не менее, нормой их является формула 4 x 4, т. е. несколько меньше колядок (5 x 5), причем нередко четырехсложная стопа заменяется пяти- и шестистопной. Припевом их служат слова: «Щедрый вечер», «Святый вечер», «Щедрый вечер, добрый вечер — добрым людям на весь вечер» и т. п., повторяемые иногда без всякого отношения к тексту самих щедровок. Содержание последних очень разнообразно; выделение основных мотивов из массы поздних наслоений не всегда возможно, потому что с течением времени к религиозно-мистическим сюжетам стали присоединяться самые обычные духовные стихи, связавшие Щ. с циклом христианских легенд. В этом отношении щедровки у карпатских горцев Галиции сохранились лучше, чем у малорусов Украйны. Теории о происхождении и назначении Щ. не дают, в сущности, ничего нового; здесь можно проследить тот же процесс, которым отмечено научное изучение колядок (см.). Вслед за мифологической теорией (Снегирев, Афанасьев, О. Миллер) к изучению внутреннего состава Щ. стали прилагаться приемы сравнительного метода, благодаря чему были доказаны заимствования не только в целом, но и в подробностях (А. Веселовский, А. Потебня, Н. Сумцов). Сравнивая их со славянскими и, главным образом, румынскими колядками, ученые попытались выделить русские исторические и бытовые черты из обширного греко-романского элемента, который, по всей вероятности, лег в основу нынешних малорусских и белорусских щедровок. При этом не обошлось без некоторых увлечений: ученые видели в бродячих сюжетах живые воспоминания народа о древнерусских князьях, представляющие только случайные сколки «некогда блестящей поэзии дружинной эпохи». В I томе «Исторических песен малорусского народа» Антоновича и Драгоманова был выделен даже особый отдел таких обрядовых песен, в которых будто бы сохранился необыкновенно древний исторический элемент. По словам издателей, «в колядках и щедровках, не носящих следов христианства, следует искать остатков древнейшего русского славословия богам», а в остальных — «древнейших славословий героям и князьям». Этот взгляд несколько умеряет проф. Н. И. Петров, поместивший обширный разбор малорусских песен в «Трудах Киевской духовной академии» (1875, кн. X). Здесь было впервые подвергнуто сомнению приурочение издателями некоторых обрядовых песен к таким историческим лицам, как Иван Берладник или Роман Волынский. Костомаров понимал значение этих песен несколько шире (см. Коляда). От мифической теории не был свободен, по-видимому, и А. Потебня, который производил название «Усень» («Овсень», «Авсень») от санскритск. «усра», «ушас» — утренняя заря, утро, «заря, как божество», и сближал его с литовским auszra или латинским aurora. По мнению Потебни, ценность такого толкования заключается в том, что разъясняет несколько непонятный зачин большинства Щ.: «Ой рано, рано солнце сходило» и т. п., обычный в обращениях к хозяину-господарю, который при приходе щедровщиков спит и не знает о дарованных ему «радостях в хозяйстве». Как оказалось из последующих исследований, «заря» румынских и славянских щедровок имеет отношение скорее к началу весны, к «утру» солнечного года, чем к началу дня. А. Веселовский связал происхождение колядования и Щ. с римскими новолетними праздниками «общей радости», завершавшими целый праздничный цикл в честь Диониса, Сатурналий, Опалий и Календ (см. Коляда) П. Шейн как будто не делает различия между первыми и вторыми; он говорит, что «колядки, которые поются на Новый год, называются щедрецовыми, щедрецами и щедровками» («Сборник II отделения Академии наук», т. XLI, стр. 56). В сознании современных исполнителей и слушателей цель щедровок и колядок состоит в том, чтобы «дом развеселить и детей разбудить». Свое пение они сравнивают то с «ластовкой», то с «соловьем» или «зозулей» (кукушкой); они будят «господаря», его семью и челядь, сообщая им о «радости на дворе» или «Божьей милости». Последняя трактуется здесь с точки зрения исключительно экономической: коровы потелились, кобылы пожеребились, пчелы пороились и т. д. Весеннее происхождение Щ. видно, между прочим, из того, что перечисляемые в них реальные «радости» хозяина могут быть приурочены скорее к началу весны, чем к зиме, когда происходит пение щедровок. Наиболее типичными из них оказываются те, которые имеют бытовой характер. Запевало говорит, что он ходил по новым городам и долго искал королевского дворца на трех столбах, пока не нашел его во дворе прославляемого хозяина. Затем следуют пожелания «пану господарю» жить «в домочку с женой и детками, как в раечку», самому господарю — сиять ясным месяцем, деткам — частыми звездочками. Требования о вознаграждении певцам отличаются юмором: «дайте кныш — бо пущу в хату мышь, дайте ковбасу — бо хату разнесу, дайте калача — бо впущу в хату рогача, дайте пирог — бо не помилуе Бог, дайте сало — бо заберу сани, дайте копийку — бо поберу дивку» и т. д. Наряду с шутливыми сюжетами, в щедровках находим религиозные мотивы с заметными апокрифическими чертами; в большей части щедровок фигурирует Панна Мария (Богоматерь); это указывает, быть может, на западное, отчасти польское происхождение таких мотивов. Тексты щедровок разбросаны в многочисленных изданиях, посвященных малорусскому и белорусскому народному творчеству, См. П. Чубинский, «Труды этногр.-статистической экспедиции в Западно-Русский край» (т. III, СПб., 1872, стр. 439—461); «Народные песни Галицкой и Угорской Руси», собр. Я. Головацким (т. II, М., 1878, стр. 143—76; разбор А. Потебни в XXI отчете о присуждении Уваровских премий); П. Шейн, «Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края» (т. I, ч. I, стр. 56—98); Кольберг, «Pocutie»; И. Носович, «Белорусские песни» (СПб., 1873); Г. де Воллан, «Угро-русские народные песни» (СПб., 1885); В. Милорадович, «Рождественские святки в северной части Лубенского уезда» «Полт. губ. вед.», 1893, № 42—44), и в других фольклорных материалах; А. Веселовский, «Разыскания в области духовного стиха», VI—X («Сборник II отд. Академии наук», т. XXXII); А. Потебня, «Объяснения малорусских и сродных народных песен. II. Колядки и щедровки» («Русский филол. вестник», Варш., 1887); Н. Сумцов, «Научное изучение колядок и щедровок» («Киевская старина», 1886, кн. II, 237—266); Пыпин, «История русской этнографии» (т. III, СПб., 1891); П. Владимиров «Введение в историю русской словесности» (К., 1896); Н. Коробка, «К изучению малорусских колядок» («Известия Отд. русск. яз. и слов. Академии наук», 1902, кн. III, 235—276). О румынских колядках, имеющих много общего с малорусскими щедровками см. М. Gaster, «Literatura populara romãna» (Вухарест, 1883); «Colinde, cântece populare śi cântece de stea inedite» («Revista pentru istorie, archeologie śi filologie», год I, t. II, год II, т. I, Бухарест, 1884) и др.