Анна Каренина (Толстой)/Часть I/Глава IX/ДО

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg
Анна Каренина — Часть I, глава IX
авторъ Левъ Толстой
Источникъ: Левъ Толстой. Анна Каренина. — Москва: Типо-литографія Т-ва И. Н. Кушнеровъ и К°, 1903. — Т. I. — С. 39 — 46. Анна Каренина (Толстой)/Часть I/Глава IX/ДО въ новой орѳографіи

[39]
IX.

Въ 4 часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левинъ слѣзъ съ извозчика у Зоологическаго сада и пошелъ дорожкой къ горамъ и катку, навѣрное зная, что найдетъ ее тамъ, потому что видѣлъ карету Щербацкихъ у подъѣзда.

Былъ ясный, морозный день. У подъѣзда рядами стояли кареты, [40]сани, ваньки, жандармы. Чистый народъ, блестя на яркомъ солнцѣ шляпами, кишѣлъ у входа и по расчищеннымъ дорожкамъ между русскими домиками съ рѣзными князьками; старыя, кудрявыя березы сада, обвисшія всѣми вѣтвями отъ снѣга, казалось, были разубраны въ новыя, торжественныя ризы.

Онъ шелъ по дорожкѣ къ катку и говорилъ себѣ: „Надо не волноваться, надо успокоиться. О чемъ ты? Чего ты? Молчи, глупое“ , обращался онъ къ своему сердцу. И чѣмъ больше онъ старался себя успокоить, тѣмъ все хуже захватывало ему дыханіе. Знакомый встрѣтился и окликнулъ его, но Левинъ даже не узналъ, кто это былъ. Онъ подошелъ къ горамъ, на которыхъ гремѣли цѣпи спускаемыхъ и поднимаемыхъ салазокъ, грохотали катившіяся салазки и звучали веселые голоса. Онъ прошелъ еще нѣсколько шаговъ, и передъ нимъ открылся катокъ, и тотчасъ же среди всѣхъ катавшихся онъ узналъ ее.

Онъ узналъ, что она тутъ, по радости и страху, охватившимъ его сердце. Она стояла, разговаривая съ дамой, на противоположномъ концѣ катка. Ничего, казалось, не было особеннаго ни въ ея одеждѣ, ни въ ея позѣ; но для Левина такъ же легко было узнать ее въ этой толпѣ, какъ розанъ въ крапивѣ. Все освѣщалось ею. Она была улыбка, озарявшая все вокругъ. „Неужели я могу сойти туда на ледъ, подойти къ ней?“ подумалъ онъ. Мѣсто, гдѣ она была, показалось ему недоступною святыней, и была минута, что онъ чуть не ушелъ: такъ страшно ему стало. Ему нужно было сдѣлать усиліе надъ собой и разсудить, что около нея ходятъ всякаго рода люди, что и самъ онъ могъ придти туда кататься на конькахъ. Онъ сошелъ внизъ, избѣгая подолгу смотрѣть на нее, какъ на солнце, но онъ видѣлъ ее, какъ солнце, и не глядя.

На льду собирались въ этотъ день недѣли и въ эту пору дня люди одного кружка, всѣ знакомые между собой. Были тутъ и мастера кататься, щеголявшіе искусствомъ, и учившіеся за креслами, съ робкими и неловкими движеніями, и мальчики, и старые люди, катавшіеся для гигіеническихъ цѣлей; всѣ казались [41]Левину избранными счастливцами, потому что они были тутъ, вблизи отъ нея. Всѣ катавшіеся, казалось, совершенно равнодушно обгоняли, догоняли ее, даже говорили съ ней и совершенно независимо отъ нея веселились, пользуясь отличнымъ льдомъ и хорошею погодой.

Николай Щербацкій, двоюродный братъ Кити, въ коротенькой жакеткѣ и узкихъ панталонахъ, сидѣлъ съ коньками на ногахъ на скамейкѣ и, увидавъ Левина, закричалъ ему:

— А, первый русскій конькобѣжецъ! Давно ли? Отличный ледъ, надѣвайте же коньки.

— У меня и коньковъ нѣтъ, — отвѣчалъ Левинъ, удивляясь этой смѣлости и развязности въ ея присутствіи и ни на секунду не теряя ее изъ вида, хотя и не глядѣлъ на нее. Онъ чувствовалъ, что солнце приближалось къ нему. Она была на углу и, тупо поставивъ узкія ножки въ высокихъ ботинкахъ, видимо робѣя, катилась къ нему. Отчаянно махавшій руками и пригибавшійся къ землѣ мальчикъ въ русскомъ платьѣ обгонялъ ее. Она катилась не совсѣмъ твердо; вынувъ руки изъ маленькой муфты, висѣвшей на снуркѣ, она держала ихъ наготовѣ и, глядя на Левина, котораго она узнала, улыбалась ему и своему страху. Когда поворотъ кончился, она дала себѣ толчокъ упругою ножкой и подкатилась прямо къ Щербацкому и, ухватившись за него рукой, улыбаясь кивнула Левину. Она была прекраснѣе, чѣмъ онъ воображалъ ее.

Когда онъ думалъ о ней, онъ могъ себѣ живо представить ее всю, въ особенности прелесть этой, съ выраженіемъ дѣтской ясности и доброты, небольшой бѣлокурой головки, такъ свободно поставленной на статныхъ дѣвичьихъ плечахъ. Дѣтскость выраженія ея лица въ соединеніи съ тонкою красотой стана составляли ея особенную прелесть, которую онъ хорошо понималъ; но что всегда, какъ неожиданность, поражало въ ней, это было выраженіе ея глазъ, кроткихъ, спокойныхъ и правдивыхъ, и въ особенности ея улыбка, всегда переносившая Левина въ волшебный міръ, гдѣ онъ чувствовалъ себя умиленнымъ [42]и смягченнымъ, какимъ онъ могъ запомнить себя въ рѣдкіе дни своего ранняго дѣтства.

— Давно ли вы здѣсь? — сказала она, подавая ему руку. — Благодарствуйте, — прибавила она, когда онъ поднялъ платокъ, выпавшій изъ ея муфты.

— Я? я недавно, вчера… нынче то-есть… пріѣхалъ, — отвѣчалъ Левинъ, не вдругъ отъ волненія понявъ ея вопросъ. — Я хотѣлъ къ вамъ ѣхать, — сказалъ онъ и тотчасъ же, вспомнивъ, съ какимъ намѣреніемъ онъ искалъ ее, смутился и покраснѣлъ. — Я не зналъ, что вы катаетесь на конькахъ, и прекрасно катаетесь.

Она внимательно посмотрѣла на него, какъ бы желая понять причину его смущенія.

— Вашу похвалу надо цѣнить. Здѣсь сохранились преданія, что вы лучшій конькобѣжецъ, — сказала она, стряхивая маленькою ручкой въ черной перчаткѣ иглы инея, упавшія на муфту.

— Да, я когда-то со страстью катался: мнѣ хотѣлось дойти до совершенства.

— Вы все, кажется, дѣлаете со страстью, — сказала она, улыбаясь. — Мнѣ такъ хочется посмотрѣть, какъ вы катаетесь. Надѣвайте же коньки и давайте кататься вмѣстѣ.

„Кататься вмѣстѣ! Неужели это возможно?“ думалъ Левинъ, глядя на нее.

— Сейчасъ надѣну, — сказалъ онъ.

И онъ пошелъ надѣвать коньки.

— Давно не бывали у насъ, сударь, — говорилъ катальщикъ, поддерживая ногу и навинчивая каблукъ. — Послѣ васъ никого изъ господъ мастеровъ нѣту. Хорошо ли такъ будетъ? — говорилъ онъ, натягивая ремень.

— Хорошо, хорошо, поскорѣе пожалуйста, — отвѣчалъ Левинъ, съ трудомъ удерживая улыбку счастія, выступавшую невольно на его лицѣ. „Да, — думалъ онъ, — вотъ это жизнь, вотъ это счастіе! Вмѣстѣ, сказала она, давайте кататься вмѣстѣ. [43] Сказать ей теперь? Но вѣдь я оттого и боюсь сказать, что теперь я счастливъ, счастливъ хоть надеждой… А тогда?.. Но надо же! надо, надо! Прочь слабость!“

Левинъ сталъ на ноги, снялъ пальто и, разбѣжавшись по шершавому у домика льду, выбѣжалъ на гладкій ледъ и покатился безъ усилія, какъ будто одною своею волей убыстряя, укорачивая и направляя бѣгъ. Онъ приблизился къ ней съ робостью, но опять ея улыбка успокоила его.

Она подала ему руку, и они пошли рядомъ, прибавляя хода, и чѣмъ быстрѣе, тѣмъ крѣпче она сжимала его руку.

— Съ вами я бы скорѣе выучилась, я почему-то увѣрена въ васъ, — сказала она ему.

— И я увѣренъ въ себѣ, когда вы опираетесь на меня, — сказалъ онъ, но тотчасъ же испугался того, что сказалъ, и покраснѣлъ. И дѣйствительно, какъ только онъ произнесъ эти слова, вдругъ, какъ солнце зашло за тучи, лицо ея утратило всю свою ласковость, и Левинъ узналъ знакомую игру ея лица, означавшую усиліе мысли: на гладкомъ лбу ея вспухла морщинка.

— У васъ нѣтъ ничего непріятнаго? Впрочемъ, я не имѣю права спрашивать, — быстро проговорилъ онъ.

— Отчего же?.. нѣтъ, у меня ничего нѣтъ непріятнаго, — отвѣчала она холодно и тотчасъ же прибавила: — Вы не видѣли m-lle Linon?

— Нѣтъ еще.

— Подите къ ней, она такъ васъ любитъ.

„Что это? Я огорчилъ ее. Господи, помоги мнѣ!“ подумалъ Левинъ и побѣжалъ къ старой француженкѣ съ сѣдыми букольками, сидѣвшей на скамейкѣ. Улыбаясь и выставляя свои фальшивые зубы, она встрѣтила его какъ стараго друга.

— Да, вотъ растемъ, — сказала она ему, указывая глазами на Кити, — и старѣемъ. Tiny bear уже сталъ большой! — продолжала француженка смѣясь и напомнила ему его шутку о трехъ барышняхъ, которыхъ онъ называлъ тремя медвѣдями, изъ англійской сказки. — Помните, вы бывало такъ говорили? [44]

Онъ рѣшительно не помнилъ этого, но она уже лѣтъ десять смѣялась этой шуткѣ и любила ее.

— Ну, идите, идите кататься. А хорошо стала кататься наша Кити, не правда ли?

Когда Левинъ подбѣжалъ къ Кити, лицо ея уже было не строго, глаза смотрѣли также правдиво и ласково, но Левину показалось, что въ ласковости ея былъ особенный, умышленно-спокойный тонъ. И ему стало грустно. Поговоривъ о своей старой гувернанткѣ, о ея странностяхъ, она спросила его о его жизни.

— Неужели вамъ не скучно зимою въ деревнѣ? — сказала она.

— Нѣтъ, не скучно, я очень занятъ, — сказалъ онъ, чувствуя, что она подчиняетъ его своему спокойному тону, изъ котораго онъ не въ силахъ будетъ выйти, такъ же какъ это было въ началѣ зимы.

— Вы надолго пріѣхали? — спросила его Кити.

— Я не знаю, — отвѣчалъ онъ, не думая о томъ, что говоритъ. Мысль о томъ, что если онъ поддастся этому ея тону спокойной дружбы, то онъ опять уѣдетъ, ничего не рѣшивъ, пришла ему, и онъ рѣшился возмутиться.

— Какъ не знаете?

— Не знаю. Это отъ васъ зависитъ, — сказалъ онъ и тотчасъ же ужаснулся своимъ словамъ.

Не слыхала ли она его словъ, или не хотѣла слышать, но она какъ бы споткнулась, два раза стукнувъ ножкой, и поспѣшно покатилась прочь отъ него. Она подкатилась къ m-lle Linon, что-то сказала ей и направилась къ домику, гдѣ дамы снимали коньки.

„Боже мой, что я сдѣлалъ! Господи Боже мой! помоги мнѣ, научи меня!“ говорилъ Левинъ, молясь и вмѣстѣ съ тѣмъ чувствуя потребность сильнаго движенія, разбѣгаясь и выписывая внѣшніе и внутренніе круги.

Въ это время одинъ изъ молодыхъ людей, лучшій изъ новыхъ [45]конькобѣжцевъ, съ папироской во рту, въ конькахъ, вышелъ изъ кофейной и, разбѣжавшись, пустился на конькахъ внизъ по ступенямъ, громыхая и подпрыгивая. Онъ влетѣлъ внизъ и, не измѣнивъ даже свободнаго положенія рукъ, покатился по льду.

— Ахъ, это новая штука! — сказалъ Левинъ и тотчасъ же побѣжалъ наверхъ, чтобы сдѣлать эту новую штуку.

— Не убейтесь, надо привычку! — крикнулъ ему Николай Щербацкій.

Левинъ вошелъ на приступки, разбѣжался сверху сколько могъ и пустился внизъ, удерживая въ непривычномъ движеніи равновѣсіе руками. На послѣдней ступени онъ зацѣпился, но, чуть дотронувшись до льда рукой, сдѣлалъ сильное движеніе, справился и смѣясь покатился дальше.

„Славный, милый, — подумала Кити въ это время, выходя изъ домика съ m-lle Linon и глядя на него съ улыбкою тихой ласки, какъ на любимаго брата. — И неужели я виновата, неужели я сдѣлала что-нибудь дурное? Они говорятъ: кокетство. Я знаю, что я люблю не его; но мнѣ все-таки весело съ нимъ, и онъ такой славный. Только зачѣмъ онъ это сказалъ?..“ думала она.

Увидавъ уходившую Кити и мать, встрѣчавшую ее на ступенькахъ, Левинъ, раскраснѣвшійся послѣ быстраго движенія, остановился и задумался. Онъ снялъ коньки и догналъ у выхода сада мать съ дочерью.

— Очень рада васъ видѣть, — сказала княгиня. — Четверги, какъ всегда, мы принимаемъ.

— Стало быть нынче?

— Очень рады будемъ видѣть васъ, — сухо сказала княгиня.

Сухость эта огорчила Кити, и она не могла удержаться отъ желанія загладить холодность матери. Она повернула голову и съ улыбкой проговорила:

— До свиданія.

Въ это время Степанъ Аркадьевичъ, со шляпой на боку, блестя лицомъ и глазами, веселымъ побѣдителемъ входилъ въ садъ. Но, подойдя къ тещѣ, онъ съ грустнымъ, виноватымъ [46]лицомъ отвѣчалъ на ея вопросы о здоровьѣ Долли. Поговоривъ тихо и уныло съ тещей, онъ выпрямилъ грудь и взялъ подъ руку Левина.

— Ну что жъ, ѣдемъ? — спросилъ онъ. — Я все о тебѣ думалъ, и я очень, очень радъ, что ты пріѣхалъ, — сказалъ онъ, съ значительнымъ видомъ глядя ему въ глаза.

— Ѣдемъ, ѣдемъ, — отвѣчалъ счастливый Левинъ, не перестававшій слышать звукъ голоса, сказавшій: до свиданія, и видѣть улыбку, съ которою это было сказано.

— Въ „Англію“ или въ „Эрмитажъ“?

— Мнѣ все равно.

— Ну, въ „Англію“, — сказалъ Степанъ Аркадьевичъ, выбравъ „Англію“ потому, что онъ въ „Англіи“ былъ болѣе долженъ, чѣмъ въ „Эрмитажѣ“. Онъ потому считалъ нехорошимъ избѣгать этой гостиницы. — У тебя есть извозчикъ? Ну и прекрасно, а то я отпустилъ карету.

Всю дорогу пріятели молчали. Левинъ думалъ о томъ, что означала эта перемѣна выраженія на лицѣ Кити, и то увѣрялъ себя, что есть надежда, то приходилъ въ отчаяніе и ясно видѣлъ, что его надежда безумна, а между тѣмъ чувствовалъ себя совсѣмъ другимъ человѣкомъ, не похожимъ на того, какимъ онъ былъ до ея улыбки и словъ: до свиданія.

Степанъ Аркадьевичъ дорогой сочинялъ меню обѣда.

— Ты вѣдь любишь тюрбо? — сказалъ онъ Левину, подъѣзжая.

— Что? — переспросилъ Левинъ. — Тюрбо? Да, я ужасно люблю тюрбо.