Кушетка Тёти Сони (Кузмин)/1910 (ВТ)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Кушетка Тети Сони
автор Михаил Алексеевич Кузмин (1872—1936)
Из сборника «Первая книга рассказов». Дата создания: 1907 г., опубл.: не позднее 1910 г. Источник: Commons-logo.svg Кузмин, М. А. Первая книга рассказов. — М.: Скорпион, 1910. — С. 157—178.


[157]
КУШЕТКА ТЕТИ СОНИ
[158]
Моей сестре В. А. Мошковой.
[159]

Я так долго стояла в кладовой между старым хламом, что почти утратила воспоминания моей молодости, когда вышитые на моей спине турок с трубой и пастушка с собачкой, ищущей блох, подняв заднюю лапку, — блестели яркими красками, желтой, розовой и голубой, не запыленными и не потускневшими; и теперь меня занимают больше всего события, свидетельницей которых я оказалась перед тем, как перейти снова, вероятно, уже в безнадежное забвенье. Меня обили новой шелковой материей цвета массака и, поставив в проходную гостиную, бросили на мою ручку шаль с яркими розами, будто какая-нибудь красавица, времен моей юности, оставила ее, внезапно спугнутая с нежного свиданья. Впрочем, эта шаль всегда лежала в одном и том же положении, и, когда [160]но генерал или сестра его, тетя Павла, сдвигали ее, Костя, устраивавший проходную гостиную по своему вкусу, снова приводил эту нежную пеструю ткань в прежний изысканно-небрежный, неподвижный вид. Тетя Павла протестовала против моего извлечения из кладовой, говоря, что на мне умерла бедная Софи, что из-за меня расстроилась чья-то свадьба, что я приношу несчастье семье, но меня защищали не только Костя и его приятели-студенты и молодые люди, но и сам генерал сказал:

— Это всё предрассудки, Павла Петровна! Если и было в этой каракатице какое-нибудь волшебство, оно выдохлось в кладовой за 60 лет; и потом она стоит на таком проходе, что никто ни умирать, ни делать предложений на ней не станет!

Хотя мне не очень льстило название «каракатицы», и генерал оказался не дальновидным, но я водворилась в проходной гостиной с зеленоватыми обоями, имея напротив шкалик с фарфором, над которым висело старое круглое зеркало, смутно отражавшее редких моих посетителей. У генерала Гамбакова, кроме сестры Павлы и сына Кости, жила еще дочь, Настя, институтка.

[161]
*
*       *

Соседняя комната, выходя на запад, пропускала в мою гостиную длинные лучи вечернего солнца, задевавшие как раз шаль с розами, которая блестела и играла тогда с удвоенной прелестью. Теперь эти лучи ложились на лицо и платье Насти, сидевшей на мне и казавшейся такой тоненькой, что было странно не видеть тех же лучей сквозь нее на её собеседнике, будто её фигура была достаточная преграда румяному свету. Она говорила с братом о затеваемом на святках спектакле, где предполагали ставить действие из «Эсфири», но, казалось, мысли девушки были далеки от предмета разговора. Костя заметил:

— Я думаю, Сережа нам тоже мог бы изобразить что-нибудь: он же достаточно хорошо произносит.

— Что ж, Сергей Павлович будет одной из моих служанок, молодой израильтянкой?

— Зачем? Я терпеть не могу travesti, хотя к нему пошел бы женский наряд.

— Иначе, кого же он будет играть?

Я поняла, что речь идет о Сергее Павловиче Павиликине, товарище молодого [162]Гамбакова. Мне он всегда казался незначительным, хотя и очень красивым мальчиком. Коротко обстриженные темные волосы делали более полным его круглое, без румянца, лицо; у него был хороший рот и большие светло-серые глаза. Высокий рост смягчал его некоторую дородность, но он был очень тяжел, всегда на мне разваливался и осыпал меня пеплом поминутно куримых им папирос с очень длинными мундштуками, и разговор его был самый пустой. Бывал он у нас каждый день, несмотря на неудовольствие Павлы Петровны, не любившей его.

Барышня, помолчав, начала неуверенно:

— Ты хорошо знаешь Павиликина, Костя?

— Вот вопрос! Это же мой лучший друг!

— Да?.. Разве это так уж долго, что вы — друзья?

— С этого года, как я поступила в университет. Но разве это что-нибудь значит?

— Нет; я просто спросила, чтобы знать…

— Почему тебя интересует наша дружба?

— Я бы хотела знать, можно ли ему доверять… я бы хотела…

Костя перебил ее со смехом:

[163]— Смотря потому, в чём! В денежных делах не советую!.. Впрочем, он хороший товарищ и не скуп, когда при деньгах, но он беден…

Настя, промолчав, сказала:

— Нет, я совсем не о том, а в смысле чувств, привязанности?

— Какие глупости! Чем набивают головы у вас в институтах? Почем я знаю!.. Ты влюбилась в Сережу, что ли?

Не отвечая, барышня продолжала:

— У меня к тебе просьба: ты ее исполнишь?

— Насчет Сергея Павловича?

— Может быть.

— Ну, ладно, хотя имей в виду, что он — не большой охотник возиться с вашим братом.

— Нет, Костя, ты мне обещай!..

— Да, хорошо, сказал уж! Ну?

— Я скажу тебе вечером, — промолвила Настя, смотря в бегающие глаза брата, карие, как и у неё, с искрами.

— Вечером, так вечером, — беспечно произнес молодой человек, вставая и поправляя шаль с розами, которую освободила тоже поднявшаяся девица.

Но луч вечернего солнца не заиграл на [164]нежных розах, так как Настя, выйдя в соседнюю комнату, стала у окна, такая же непроницаемая для румяного света, и так стояла там, глядя на снежную улицу, пока не зажгли электричества.

*
*       *

Сегодня целый день прямо нет покоя — такая беготня через мою комнату! И к чему это затевают спектакли — не понимаю? Рой каких-то девиц, молодых людей; суетились, кричали, бегали, призывали каких-то мужиков что-то подпиливать; таскали мебель, подушки, материи; хорошо, что из проходной гостиной ничего не взяли и не унесли мою шаль! Наконец, всё стихло и вдали заиграли на фортепьяно. Генерал и Павла Петровна вышли осторожно и сели рядом; старая девица продолжала:

— Это будет семейное несчастье, если она его полюбит. Подумай, совсем мальчишкй и какой: без имени, без состояния, ничем не выдающийся!..

— Я думаю, ты очень преувеличиваешь; я ничего не заметил…

— Разве мужчины замечают подобные вещи? Но я, во всяком случае, до конца буду против этого!

[165]— Я думаю, что дело и не дойдет до того, чтобы быть за или против.

— Он же совершенно безнравствен: ты знаешь, что о нём говорят? Я уверена, что и Костю портит он. Настя — ребенок, она не может ничего понять, — горячилась старая дама.

— Ну, матушка, про кого не говорят? Послушала бы ты сплетни про Костю! Да я не знаю, не правда ли отчасти эти басни? Это меня не касается. От сплетен защитит разве только возраст, — вот как наш с тобой!..

Павла Петровна густо покраснела и заметила коротко:

— Ты как хочешь; вот я тебя предупредила, но я и сама буду настороже: Настя и мне не чужая!

Тут вошла сама Настя, уже в костюме: голубом, с желтыми полосами и желтой чалме.

— Папа, — торопливо заговорила она генералу, — отчего вы не смотрите репетиции? — и, не дожидаясь ответа, продолжала: — не дашь ли ты свой перстень нашему царю: там такой громадный изумруд!

— Вот этот? — спросил удивленно старик, показывая старинный, редкой [166]работы, перстень с темным изумрудом, величиною с крупный крыжовник.

— Ну, да! — беззаботно отвечала барышня.

— Настя, ты сама не знаешь, чего просишь! — вступилась тетка, — фамильное кольцо, с которым Максим не расстается никогда, отдать на вашу суматоху, где вы его живо потеряете? Ты знаешь, что отец его никогда не снимает!

— На один или два раза; куда же он денется из комнат, если и спадет с пальца?

— Нет, Максим, я положительно тебе не позволяю его снимать!

— Видишь, тетя Павла мне не разрешает! — со смущенным смехом сказал генерал.

Настя ушла недовольною без кольца, а Павла Петровна начала утешать брата, жалевшего опечалившуюся девушку.

Снова поднялся шум, беготня, раздеванье, прощанье.

Господин Павиликин оставался у нас долго. Когда он с Костей вышел в мою комнату, было уже около четырех часов утра. Остановившись, они поцеловались на прощанье. Сергей Павлович смущенно говорил:

[167]— Ты не можешь представить, Костя, как я рад! но мне так неприятно, что это вышло именно сегодня, после того, как ты мне дал эти деньги! Ты можешь подумать чёрт знает какую гадость…

Костя, бледный и счастливый, со смятой прической, опять поцеловал его, говоря:

— Ничего я не подумаю, чудак ты этакий! Это просто совпадение, случай возможный со всяким.

— Да, но так неловко, так неловко…

— Брось, пожалуйста, весной отдашь…

— Мне до зарезу нужны были эти 600 рублей…

Костя уже молчал. Постояв, он сказал:

— Ну, до свиданья. Завтра вместе на «Manon».

— Да, да!..

— А не с Петей Климовым?

— О, tempi passati! До свиданья!

— Тише затворяй двери и не стучи, проходя мимо спальни тети Павлы: она не видела, как ты вернулся, и недолюбливает тебя. До свиданья!

Молодые люди простились еще раз; было, как я уже сказала, около четырех часов утра.

[168]
*
*       *

Не снимая после прогулки меховой шляпы с розанами, Настя присела на край стула, между тем как её кавалер продолжал ходить по комнате с чуть покрасневшими от мороза щеками. Девушка легко и весело говорила, но слышалось какое-то беспокойство за этим щебетаньем.

— Мы отлично проехались! Так приятно: мороз и солнце! Я обожаю набережную!…

— Да.

— Я страшно люблю ездить на лошадях, особенно верхом; летом я целыми днями пропадаю на таких прогулках. Вы не были у нас в «Святой Круче»?

— Нет. Я предпочитаю автомобили.

— У вас дурной вкус… Ведь вы знаете «Святая Круча», и «Алексеевское», и «Льговка», это — всё мое, личное; я очень богатая невеста. Потом тетушка Павла Петровна делает меня единственной наследницей. Видите, — я вам советую подумать.

— Где уж нам с суконным рылом в калачный ряд!

— Откуда у вас такие поговорки приказчичьи?

[169]Сережа, пожав плечами, продолжал ходить, не останавливаясь. Барышня начинала раза два щебетать всё короче и короче, как испорченная игрушка, наконец, умолкла и, когда снова раздался её голос, он был уже тихий и грустный. Не снимая шляпы, она села глубже и говорила в потемневшей комнате, будто жаловалась сама себе:

— Как давно был наш спектакль!.. Помните? Ваш выход… Как много изменилось с тех пор! Вы сами уже не тот, и я, и все… Я вас тогда еще так мало знала. Вы не можете представить, как я вас понимаю, гораздо лучше, чем Костя! Вы не верите? Зачем вы представляетесь недогадливым? Вам доставило бы удовольствие, если бы я сама сказала то, что считается унизительным для женщины говорит первой? Вы меня мучите, Сергей Павлович!

— Вы страшно всё преувеличиваете, Настасья Максимовна: и мою непонятливость, и мое самолюбие и, может быть, ваше отношение ко мне…

Она встала и сказала беззвучно:

— Да? Может быть…

— Вы уходите? — встрепенулся он.

[170]— Да, нужно переодеться к обеду. Вы обедаете не у нас?

— Да, я обедаю в гостях.

— С Костей?

— Нет. Почему?

Она не уходила, стоя у стола с журналами.

— Вы зайдете к нему?

— Нет, я сейчас еду.

— Да? Ну, до свиданья! А я вас люблю, вот! — вдруг добавила она, отворачиваясь. Видя, что он молчит в темноте, скрывавшей его лицо, она быстро произнесла будто смеющимся голосом: — ну, что же, вы довольны?

— Разве это вы находите подходящим словом? — сказал он, наклоняясь к её руке.

— До свиданья… Теперь уходите, — молвила она, проходя в другую комнату. Сережа зажег свет и пошел к комнате Кости, весело напевая что-то.

*
*       *

Генерал вошел в большом волнении, держа газету в руках; Павла Петровна, шурша шелковым черным платьем, быстро следовала за ним.

[171]— Успокойся, Максим! Теперь это так часто бывает, почти привыкаешь. Конечно, это ужасно, но что же делать? Против рожна, как говорится, не попрешь…

— Нет, Павла, я не могу примириться: одна фуражка осталась, и кровавая, с мозгами, каша на стене. Бедный Лев Иванович!

— Не думай об этом, брат? Завтра мы отслужим панихиду в «Уделах». Не думай, побереги себя: у тебя у самого дочь и сын.

Генерал, красный, опустился на меня, выронив газету; старая дама, быстро подняв ее и положив подальше от брата, начала быстро о другом:

— Ну, что же, Ты нашел кольцо?

Генерал снова затревожился:

— Нет, нет! Еще и это меня страшно беспокоит.

— Когда ты помнишь его последний раз?

— Я сегодня утром показывал его здесь, на этой самой кушетке, Сергею Павловичу: он очень был заинтересован… Потом я соснул; когда я проснулся, я помню, что кольца уже не было…

— Ты его снимал?

— Да…

[172]— Это не благоразумно с твоей стороны! Помимо денежной ценности, оно бесценно, как фамильная вещь.

— Это прямо предвестие несчастий.

— Будем надеяться, что смерть Льва Ивановича достаточно несчастное известие, чтобы исчерпать всю беду.

Генерал завздыхал снова. Павла Петровна не удержалась, чтобы не начать:

— Не взял ли его Павиликин с собою? От него станется!

— Зачем? Рассмотреть? Так он его и так хорошо видел и спрашивал, сколько за него давали антиквары и всё прочее.

— Мог и так, просто, взять.

— То есть, своровал, по-твоему?

Павла Петровна не поспела ответить, потому что в разговор вступила Настя, быстро и взволнованно вошедшая в комнату.

— Папа! — громко заговорила она: — Сергей Павлович делает мне предложение; надеюсь, ты не против?

— Не теперь, не теперь! — замахал на нее руками генерал.

— Отчего? Что за сроки? Ты его достаточно хорошо знаешь, — сказала Настя и покраснела.

[173]Павла Петровна встала, говоря:

— Я тоже имею голос и протестую вообще против такого соединения, а во всяком случае требую, чтобы вопрос был отложен, пока не найдется кольцо Максима.

— Какое отношение имеет папино кольцо к моему жениху? — спросила девушка надменно.

— Мы думаем, что перстень у Сергея Павловича.

— Вы думаете, что он сделал кражу?

— Да, в таком роде.

Настя повернулась к генералу и, не отвечая тетке, сказала:

— Ты тоже веришь этой басне?

Отец молчал, еще более красный.

Девушка обратилась снова к Павле:

— Зачем вы становитесь между нами? Вы ненавидите Сережу, Сергея Павловича, и выдумываете всякий вздор! Вы ссорите отца с Костей. Что вам от нас надо?

— Настасья, не дерзи, не смей! — говорил отец, задыхаясь.

Настя его не слушала.

— Что ты бесишься? Почему ты не можешь потерпеть до выяснения этой истории? Это принципиально, ты понимаешь?

[174]— Я понимаю, что моего жениха не смеют даже подозревать ни в чём подобном! — кричала Настя; генерал сидел молча, всё краснея.

— Ты боишься правды?

— Правда может быть только одна, и я ее знаю. И советую вам не противиться нашему браку: вам же хуже будет!

— Ты думаешь?

— Я знаю!

Павла пристально посмотрела на нее.

— Разве нужно торопиться?

— Какая пошлость! Костя! — бросилась Настя к вошедшему студенту: — Костя, милый, будь судьею! Мне делает предложение Сергей Павлович, и отец, весь под влиянием тети Павлы, не соглашается, пока не выяснится вопрос, где его перстень.

— Чёрт знает, что такое! Что ж, вы Павиликина обвиняете в краже?

— Да! — злобно заговорила старая дама. — Ты, конечно, за него заступишься, ты выкупишь этот перстень. Я тоже кое-что знаю и про тебя! От меня слышно, как скрипят двери, выпуская твоего друга, и что при этом говорится. Будь благодарен что я молчу!

[175]Я никогда в жизни не слышала такого скандала, такой руготни. Костя стучал кулаком, орал; Павла взывала к почтению к старшим; Настя говорила истерически… Но вдруг все смолкли, потому что все голоса, крики и шум покрыл нечеловеческий звук, изданный вдруг поднявшимся и до сих пор молчавшим генералом. Потом он грузно опустился, красно-синий, и захрипел. Павла бросилась к нему:

— Что с тобой? Максим, Максим?

Генерал только хрипел, ворочая белками, синий.

— Воды! воды! Он умирает, удар! — шептала тетка, но Настя отстранила ее со словами:

— Пустите, я сама расстегну ему ворот! — и опустилась на колени передо мною.

*
*       *

Даже в проходную гостиную проникал запах ладана и церковное пение с панихид по старому генералу. Временами мне казалось, что это отпевают меня. Ах, как недалека я была от истины!

Когда молодые люди вошли, Павиликин продолжал начатый разговор:

[176]— И вот сегодня я получил от Павлы Петровны следующую записку, — и, вынув из кармана письмо, он прочел вслух:

— «М. Г. Сергей Павлович! По причинам, которых, думается, нет надобности вам объяснять, я нахожу ваши визиты в настоящие, столь тяжелые для нашей семьи, дни излишними, и, надеюсь, вы не откажетесь согласовать ваше поведение с нашим общим желанием. Будущее покажет само возможность прежних отношений, но, могу вас уверить, что Анастасия Максимовна, племянница моя, в данном случае вполне солидарна со мною. Примите и пр.».

Он поглядел вопросительно на Костю, который заметил ему:

— Знаешь, тетя по своему права, и я не знаю, как вообще ответит тебе сестра.

— Но, согласись, такие ничтожные причины!..

— Т. е. смерть папы?

— Да, но ведь я же не виновен в ней!

— Конечно… Я читал недавно ту сказку из 1001 ночи, где человек бросал косточки фиников, — занятие вполне невинное, — и, попав в глаз сыну Духа, навлек на себя ряд бедствий. Кто может наперед рассчитать последствия мелочей?

[177]— Но с тобой-то мы будем видеться?

— О, без сомненья! Я теперь не буду жить с нашими и всегда тебе рад. Это прочнее, чем влюбленность институтки.

— И не боится финиковых косточек?

— Вот именно…

Сережа обнял молодого Гамбакова, и они вместе вышли из комнаты. Больше я не видала Павиликина, как и вообще уже мало видела людей, бывавших в эти дни моего последнего почета.

*
*       *

Ранним утром пришли мужики в сапогах и, спросивши у Павлы Петровны: «вот эту?», принялись меня поднимать. Старший всё допытывался, нет ли чего еще продажного, но, получив отрицательный ответ, пошел за другими.

Когда меня поворачивали, чтобы пронести в дверь, что-то стукнуло об пол, уже лишенный по случаю близкого лета ковров. Один из несших, подняв упавший предмет, подал его старой даме, говоря:

— Вот колечко-с! Как-нибудь обронить на кушеточке изволили, оно за обивку и закатилось.

[178]— Хорошо. Благодарствуй! — сказала, побледнев, тетя Павла, и, поспешно опустив кольцо с изумрудом, как крупный крыжовник, в свой ридикюль, вышла из комнаты.


PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России и странах, где срок охраны авторского права действует 70 лет, или менее, согласно ст. 1281 ГК РФ.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.