Литва (Бальмонт)/1910 (ВТ)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Литва
автор Константин Дмитриевич Бальмонт (1867—1942)
См. Морское свечение. Опубл.: 1910. Источник: Бальмонт, К. Д. Морское свечение. — СПб., М: Т-во М. О. Вольф, 1910. — С. 145—155.

Редакции


[146-147]
ЛИТВА

ХОТЯ Литва входит в нашу великую Родину, со всеми своими земными пространствами, морскими веяниями и историческим прошлым, мы, Русские, мало что о ней знаем. Я собрал несколько Литовских цветков, и венок из них посвящаю моему другу, сыну Литвы, поэту одиночества и зимней вьюги, Юргису Балтрушайтису.


1. ЛИТВИН

Литвин уезжал на войну,
Мать оставлял и жену.
Мать начинает тужить.
«— Кто тебе будет служить
В далекой Угорской земле?»
«— Что же, родная? Есть звезды во мгле.
И не счесть.
Божия дочери есть.
Светят глазами,
Белыми светят руками,
Будут как знамя, как буду рубиться с врагами.
Ты вот, родная, как будешь одна?»
«— Буду молиться». — «А ты как, жена?»
«— Буду любить тебя. Буду молиться».
«— А как ребеночек малый родится?»

[148-149]

«— Буду ребенка качать.
Петь буду песни». — «А будут метели?»
«— Лаума, вместо меня, к колыбели
С бледным лицом подойдет,
Будет ребенка качать.
Снега мне в сердце немного положит.
Это поможет.
Буду молчать».


2. ВАНДИННИИ

Под кленом течет ручеек,
Далеко, в Литве, где лужок,
Не всякий лужок, а с алмазною
Танцующей сказкою связною.
Там Божьи сыны, рыбаки,
Что верят в свои огоньки,
Там Божии девы, вандиннии,
Взглянуть, так картины — картиннее.
Их синия очи — как сон,
Красивая очередь, лен,
Который дошел до сребристости
От лунной колдующей мглистости.
Вандиннии, выйдя из вод,
Под кленом ведут хоровод,
И к ним рыбаки приближаются,
И в лунный наряд наряжаются.
Чуть каждая дева из вод
Волною волос шевельнет, —
И воздух наполнится лунными
Напевами снов многострунными.
Чуть рыбарь играющих вод
К вандиннии в пляске прильнет, —
И пляска в себе не обманется,
До самого Неба протянется.


3. МЕСЯЦ И СОЛНЦЕ

Солнце — Савлита — красивая дева,
Месяц женился на ней.
Светы — направо, и светы — налево,
Солнце поет, и под звуки напева
Розы раскрылись на сетке ветвей.
Солнце взошло, и по Небу блуждало,
Месяц сказал: «Целовались мы мало»,
Месяц бледнеет от трепета сил.
Слышит в ветвях он поющую птицу,
Видит блестящую деву Денницу,
Вмиг светлолицую он полюбил.
Он ее нежит, целует, ласкает,
Видит Перкунас измену его,
Поднял карающий меч, набегает,
Месяц разрублен, но жив. Оттого
Солнце — Савлита, пылая от гнева,
Ходит по синему Небу вдовой,
Месяц же часто в ущербе, но дева,
Диво-Денница, в сияньи напева,
Слышит, как Месяц ей шепчет: «Я твой».


4. РУТА

Расцвела в саду рута
Вышла дева-красота.
Вышла дева и поет.
Не меня ли манишь? Вот.
Нежен садик рутяной.
Выйди в садик, милый мой.
Дева, дева, оглянись.
Я с тобой. Цветы зажглись.
Рутяной венок сплела.
В воду бросила, светла.
Нежно счастье. Милый — мил.
Рутяной венок уплыл.


5. ДЕВЯТЬ.

Аушрина — рассветная солнцева дочь,
Та звезда, что глядит — в день и в ночь.
Ее выдала замуж, взглянувши открыто,
Её мать, что есть Солнце, Савлита.

[150-151]

Вдруг Перкунас пришел, с смехом огненных губ,
Разрубил зеленеющий дуб.
Аушрина в крови, капли крови горят,
Окровавлен девичий наряд.
Страшен дочери Солнца — кровавости вид,
«Что мне делать теперь?» говорит,
«Где я вымою платье, свой белый покров?»
«— Там где сходится девять ручьев».
«Где ж сушить его буду, сушить где смогу?»
И ответ был опять: «На лугу,
Где раскрылося девять сияющих роз».
«— А носить его?» новый вопрос.
«— А носить его будешь в полях круговых,
Девять солнц будут петь тебе стих».
Так ответ был закончен пресветлой Савлитой,
Златолитый ответ к Сребролитой.


6. ПОГОНЯ

Стучат. Стучат. Чей стук? Чей стук?
Удар повторный старых рук.
«Сыны. Вставайте.
Коней седлайте.
Скорей, доспехи надевайте».
Стучит, кричит старик седой.
«Идем, но что, отец, с тобой?»
«— Сын старший, средний, помоги,
Сын младший, милый, помоги,
Угнали дочерей враги».
«— Враги похитили сестер.
Скорей за ними. О, позор.
Наш зорок взор. Наш меч остер».
«— Сыны, летим. Врагов догоним.
В крови врагов позор схороним».
«— Узнаем милых средь врагов,
На них сияющий покров».
«— Свежа их юная краса,
Златые пышны волоса».
«— На волосах златых венки,
Румяность роз и васильки».
«— Мы у врагов их отобьем».
И пыль вскружилась над путем.
Сияют мстительные очи.
Четыре быстрые коня.
Четыре сердца. Путь короче.
Сейчас догонят. Тени ночи
Плывут навстречу краскам дня.
«— Сын старший, слышишь ли меня?
Сейчас мы милых отобьем.
Сын средний, слышишь ли меня?
Врагов нещадно мы убьем.
Сын младший, слышишь ли меня?
Как кровь поет в уме моем».
Четыре сердца ищут милых.
Нагнали воинство. Не счесть.
Но много силы в легкокрылых.
Глядят. Есть тени женщин? Есть.
Но не лучисты их одежды,
Средь убегающих врагов,
А дымно-сумрачный покров,
Как тень от сказочных дубов.
Закрыты дремлющие вежды.
Бледна их лунная краса,
Сребристо-снежны волоса,
И чаши лилий, лунных лилий
Снегами головы покрыли.
Четыре сердца бьют набат.
«Чужие!» тайно говорят.
От брата к брату горький взгляд.
И всё ж — вперед. Нельзя — назад.
Искать, искать. Другим путем.
Искать, пока мы не найдем.
Через века лететь, скакать,
Хоть в Вечность, но искать, искать.

[152-153]


7. АНАФЕЛЯС

Там, где гор взнеслися груды,
Где живут и любят Жмуды, —
И живут, и умирают, —
Есть высокая гора.
Анафеляс называют
Эту срывность, и вещают,
Что кому пришла пора,
Кто дойдет до завершенья
И помрет,
Тот, как белое виденье,
К этой срывности идет.
Должен кверху он взбираться,
По уступам вверх цепляться,
Чтобы в жизни дать отчет.
Чем богаче, тем труднее,
Потому что тяжелее.
Чем беднее, тем скорей,
Меньше тяжесть — легче с ней.
Вот богатый изловчился,
Наготовил лестниц он,
В когти-крючья нарядился,
Он когтями наделен,
Вот подполз и уцепился,
И для скорости, в запас,
Он коней пригнал как раз.
Но, взойдя до половины,
Он услышал звоны струн,
И заржал, летя с стремнины,
Конский вспугнутый табун.
Когти-крючья подломились,
И пока летел он вниз,
В звероликого вонзились,
И шипами в нём зажглись.
Без когтей он должен снова
В трудный тот ползти предел.
А бедняк, не молвя слова,
Словно перышко взлетел.
Змей Визунас под горою,
На вершине Бог в заре.
Счастье там возьмет без бою
Кто восходит — лишь собою.
И ведет борьбу с змеею
Кто сорвался на горе.


8. ЦАРИЦА БАЛТИЙСКИХ ВОД

В глубине бледноводной Балтийского моря
Возносился когда-то янтарный дворец
Синеокой царицы Юраты.
Стены были в чертогах — чистейший янтарь,
Золотые пороги, алмазные окна,
Потолки же из рыбьих чешуй.
И звучали в чертогах глубинных напевы,
И в русалочьих плясках мерцали там девы,
Взгляд у каждой — один поцелуй.
В глубине бледноводной Балтийского моря
Разослала однажды Юрата всех щук
Известить всех богинь знаменитых,
Что пожаловать к пиру их просит она,
И совет учинить о значительном деле,
О великой неправде одной.
И богини в чертогах царицы Юраты
Пировали, наряды их были богаты,
И держали совет под Луной.
«Вам известно, подруги, — сказала Юрата, —
Что властитель Земли и Небес, и Морей,
Мои всесильный отец Праамжимас
Поручил мне все воды и жителей их,
Всем вам знать, учинила ль кому я обиду,
Было счастье в кротости вод.
Но явился Цаститис, рыбак вероломный,
Над рекою он Свентой сидит, и, нескромный,
Он для рыб моих сети плетет.
«Вам известно, что даже и я не ловлю их,

[154-155]

Самой маленькой рыбки невинной не съем,
Ко столу подавать их не смею,
И уж как я люблю камбалу, а и то
С одного только бока ее объедаю,
И гуляет она на другом.
Покараем его, поплывем, и заманим,
И в объятьях стесним, и задушим, обманем,
И засыплем мы очи песком».
Так рекла, и поплыло сто лодок янтарных,
Чтоб свершить беспощадную грозную месть,
И плывут, и сияет им Солнце.
Тишина — в неоглядности призрачных вод,
И уж эхо разносит слова их напева:
«Эй, рыбак. Эй, рыбак. Берегись».
Вот уж устье реки, полноводной и в лете,
На прибрежьи рыбак развивал свои сети,
Вдруг пред ним изумруды зажглись.
Изумленный, глядит он: сто лодок янтарных,
Сто девиц в них пречудных, и свет ото всех,
Изумрудные очи у каждой.
А у главной, Царицы, глаза как сафир,
Как лазурь высоты, и как синее море,
Жезл янтарный в подъятой руке.
И поют, и поют, их напевы желанны,
И морские к нему приближаются панны,
На янтарном смеясь челноке.
Глянь, рыбак, красивый, юный,
Сети брось, иди в ладью,
С нами вечно плясы, струны,
Сделай счастьем жизнь свою.
К нам иди, с душой не споря,
Слышишь, нежен тихий смех,
Будешь ты владыкой Моря,
И возлюбленным нас всех.
Опьянился рыбак чарованьем обманным,
И уж хочет он броситься в синюю глубь,
Вдруг свой жезл опустила Юрата,
«Стой, безумный. Хоть ты и виновен весьма,
Но тебя я прощу, ибо мне ты желанен,
Поклянись только в вечной любви».
«— Я клянусь». — «Так. Ты — мой. Каждый вечер я буду
Приплывать на заре». — «Не забудь». — «Не забуду.
Завтра — здесь». — «Поскорей приплыви».
Минул год. Каждый вечер царица Юрата
Приплывала на берег любить рыбака,
И любились они, и любились.
Но проведал об этих свиданьях Перкун,
И разгневался он, что богиня посмела
Полюбить одного из земных.
И однажды метнул молнеглазые громы,
И янтарные он опрокинул хоромы,
Разметал он обломками их.
Рыбака же, который был громом повергнут,
Приковал Праамжимас, там в Море, к скале,
Приковал перед ним и Юрату.
И на милого мертвого вечно она,
В глубине бледноводной Балтийского моря,
Смотрит, смотрит, любовью горя.
Оттого то в час бури нам слышатся крики,
И по взморью, за бурей, какие-то лики
Нам бросают куски янтаря.