Михаил Александрович Бакунин (Блок)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Михаил Александрович Бакунин
автор Александр Александрович Блок
Дата создания: октябрь 1906, опубл.: февраль 1907[1]. Источник: А.А.Блок. Собрание сочинений в девяти томах. — Москва, Гослитиздат, 1962 г., (том пятый).


Михаил Александрович Бакунин

Тридцать лет прошло со смерти «апостола анархии» — Бакунина.[2] Тридцать лет шеренга чиновников в чёрных сюртуках старалась заслонить от наших взоров тот костёр, на котором сам он сжёг свою жизнь. Костёр был сложен из сырых поленьев, проплывших по многоводным русским рекам; трещали и плакали поленья, и дым шёл коромыслом; наконец взвился огонь, и чиновники сами заплакали, стали плясать и корчиться: греть нечего, остались только кожа да кости, да и сгореть боятся. Чиновники плюются и корчатся, а мы читаем Бакунина и слушаем свист огня.[3]

Имя «Бакунин» — не потухающий, может быть ещё не распылавшийся, костёр. Страстные споры вкруг этого костра – да будут они так же пламенны и высоки, чтобы сгорела мелкая рознь! Бедная литература о Бакунине растёт: в первый же год «свободы» вышло уже пять отдельных книжек;[4] правда, пока больше охаживают Бакунина, процеживают классические слова Герцена о нём,[5] а «полного собрания» ещё долго ждать. Из трёх очерков о Бакунине, вышедших в этом году, наиболее яркое впечатление производит очерк г. Андерсона («Борцы освободительного движения. М.А. Бакунин», СПб.). Автор сумел отметить то вечное, что очищает и облагораживает всякий запылённый факт, поднимая его на воздух, предавая его солнечным лучам. Очерк Андерсона написан литературнее двух других. Драгоманов — серьёзный исследователь, известный знаток Бакунина, — и не задавался, впрочем, общими целями; он рассматривает Бакунина как политического деятеля по преимуществу.[6] Третий автор г. Кульчицкий («М.А. Бакунин его идеи и детальность» СПб.), пишет отрывочно, политиканствует и кое о чём умалчивает, считая Бакунина «прежде всего — человеком дела».[7]

Бакунин — одно из замечательнейших распутий русской жизни.[8] Кажется, только она одна способна огорашивать мир такими произведениями. Целая туча острейших противоречий громоздится в одной душе: «волна и камень, стихи и проза, лед и пламень» — из всего этого Бакунину не хватало разве стихов — в смысле гармонии; он и не пел никогда, а, если можно так выразиться, вопил на всю Европу, или «ревел, как белуга», грандиозно и безобразно, чисто по-русски. Сидела в нём какая-то пьяная бесшабашность русских кабаков: способный к деятельности самой кипучей, к предприятиям, которые могут привидеться разве во сне или за чтением Купера, — Бакунин был вместе с тем ленивый и сырой человек — вечно в поту, с огромным телом, с львиной гривой, с припухшими веками, похожими на собачьи, как часто бывает у русских дворян. В нём уживалась доброта и крайне неудобная в общежитии широта отношений к денежной собственности друзей — с глубоким и холодным эгоизмом. Как будто струсив перед пустой дуэлью (с им же оскорблённым Катковым),[9] Бакунин немедленно поставил на карту всё: жизнь свою и жизнь сотен людей, Дрезденскую Мадонну и случайную жену,[10] дружбу и доверие доброго губернатора и матушку Россию,[11] прикидывая к ней все окраины и все славянские земли. Только гениальный забулдыга мог так шутить и играть с огнём. Подняв своими руками восстания в Праге и Дрездене, Бакунин просидел девять лет в тюрьмах — немецких, австрийских и русских, месяцами был прикован цепью к стене, бежал из сибирской ссылки и, объехав весь земной шар в качестве — сначала узника, потом — ссыльного и, наконец, — торжествующего беглеца, остановился недалеко от исходного пункта своего путешествия — в Лондоне.

Здесь, с первых же дней, с энергией ничуть не ослабевшей, Бакунин стал действовать в прежнем направлении. Кто только не знал его и не отдавал ему должного! Все, начиная с императора Николая, который сказал о нём: «Он умный и хороший малый, но опасный человек, его надобно держать взаперти»,[12] — и до какого-то захудалого итальянского мужика, который не разлучался с ним в последние годы и прятал шестидесятилетнего анархиста в сено после неудачного Болонского восстания.[13]

О Бакунине можно писать сказку. Его личность окружена невылазными анекдотами, легендами, сценами, уморительными, трогательными или драматическими. Есть случаи из Рокамболя и Дюма, например история снаряжения корабля с оружием для Польши — утлой посудины с командой из каких-то добровольных головорезов, польских офицеров, солдат всех национальностей — до кафров и малайцев включительно, — доктора, типографа и двух аптекарей. Интересно, что в участи своей посудины Бакунину удалось заинтересовать брата шведского короля, шведских министров и влиятельных лиц; и всё-таки дело кончилось ничем: всеславянский Арго оказался старой калошей и был растрёпан шквалом, напрасно стараясь приткнуться то к немецким, то к шведским берегам. Половина команды пошла ко дну, а оружие забрал шведский фрегат.[14]

Писал Бакунин много, но большей части своих писаний не кончил; они и до сих пор в рукописях. Бакунин противоречил себе постоянно, но, конечно, «без злого умысла». То же хочется думать о «сомнительных» поступках его, около которых спорят и горячатся, склоняясь то к осуждению, то к оправданию. Если Катков, близко зная Бакунина, не мог быть хладнокровным и отказывал ему даже в искренности,[15] — то мы, уж наверное, можем забыть мелкие факты этой жизни во имя её искупительного огня. Да и человек Бакунин был не житейский, — и это не всегда в похвалу ему: то, что доставляло лёгкие средства освобождения от всякого комфорта, тормозящего деятельность, — тоже приводило к схеме и отвлечённости; отвлечённость вела к противоречиям, давала возможность наскоро соединять несоединимое.

Искать Бога и отрицать его; быть отчаянным «нигилистом» и верить в свою деятельность так, как верили, вероятно, Александр Македонский или Наполеон; презирать все установившиеся порядки, начиная от государственного строя и общественных укладов и кончая крышей собственного жилища, пищей, одеждой, сном, — всё это было для Бакунина не словом, а делом. Как это ни странно, — образ его чем-то напоминает образ Владимира Соловьёва. Удивительно, что это сходство простирается ещё дальше — куда-то в глубь семьи. Мне приходилось слышать немало семейных воспоминаний о Соловьёве и Бакунине;[16] в тех и других звучит одна, быть может, музыка — музыка старых русских семей, совсем умолкающая теперь в молодых рамоликах и брюзжащих дегенератах.[17]

Можно ли брать с Бакунина пример для жизни? Конечно, нет. Нет, по тому одному, что такие люди только родятся.[18] Такая необычайная последовательность и гармония противоречий не даются никакими упражнениями. Но эта «синтетичность» всё-таки как-то дразнит наши половинчатые, расколотые души. Их раскололо то сознание, которого не было у Бакунина. Он над гегелевской тезой и антитезой возвёл скоропалительный, но великолепный синтез, великолепный потому, что им он жил, мыслил, страдал, творил. Перед нами — новое море «тез» и «антитез». Займём огня у Бакунина! Только в огне расплавится скорбь, только молнией разрешится буря: «Воздух полон, чреват бурями! и потому мы зовём наших ослепленных братьев: покайтеся, покайтеся, царство Божие близко! — Мы говорим позитивистам: откройте ваши духовные глаза, оставьте мёртвым хоронить своих мертвецов и убедитесь наконец, что духа, вечно юного, вечно новорождённого, нечего искать в упавших развалинах… Позвольте же нам довериться вечному духу, который только потому разрушает и уничтожает, что он есть неисчерпаемый и вечно творящий источник всякой жизни. Страсть к разрушению есть вместе и творческая страсть».[19]

Это говорит молодой Бакунин, но то же повторит и старый. Вот почему имя его смотрит на нас из истории рядом с многошумными именами. Хорошо узнать Бакунина, страстно и пристально взглянуть в его глаза, на лицо, успокоенное только смертью: бури избороздили его. «Бакунин во многом виноват и грешен, — писал Белинский, — но в нём есть нечто, что перевешивает все его недостатки, — это вечно движущееся начало, лежащее в глубине его духа».[20] Переведём эти старые, «гуманные» слова на вечно новый язык. Скажем: огонь.

А. А. Блок,
октябрь 1906 г.


Комментарии[править]

  1. Впервые опубликовано в журнале «Перевал», № 4 (февраль), 1907 г.
  2. Михаил Александрович Бакунин умер 1 июля 1876 года в швейцарском Берне, в больнице для чернорабочих, куда он был помещён по его желанию. Таким образом, Блок взялся за написание своей статьи спустя тридцать лет и три месяца, прекрасно понимая, что опубликовать её будет непросто. Вся надежда была на первый год «свободы» (после манифеста 17 октября 1905 года).
  3. От начала до конца статьи Александр Блок проводит настойчивую связь, ассоциацию, символ. Бакунин — огонь.
  4. Блок берёт слово «свобода» в иронические кавычки.
  5. «Охаживают Бакунина» — в дурном смысле слова «охаживать» (дают тумаков). Из книги в книгу (и во всех трёх, о которых ниже упоминает Блок) обычно приводились не слишком лестные слова Герцена о Бакунине из дневника, март 1842 г.: «Меня, если б знали во всех изгибах, поставили бы, может, на одну доску с Бакуниным, т.е. талант и дрянной характер». Весьма подробную характеристику Бакунина Герцен дал также в седьмой части биографического романа «Былое и думы» (см. глава IV).
  6. М. П. Драгоманов. «Михаил Александрович Бакунин». Критико-биографический очерк. — Казань, 1905 г.
  7. Л. Кульчицкий. «М. А. Бакунин, его идеи и деятельность». — СПб., 1906 (?), стр. 5.
  8. Слово «распутие» Блок употребляет в нескольких разных смыслах, как символ. С другой стороны, в своей статье он ставит цель нарисовать, прежде всего, живой портрет человека.
  9. Михаил Катков публично обвинил Бакунина в распространении о нём сплетни, имеющей одновременно личный и политический характер. Вызвав в ответ Каткова на дуэль, Бакунин тут же предложил провести её за границей, выставив в качестве причины — строгость русских законов к дуэлянтам.
  10. Блок бегло перечисляет яркие события и легенды из жизни Бакунина, превращая их в своего ряда сполохи огня. Во время Дрезденского восстания 1849 года Бакунин предложил выставить на баррикадах шедевры Дрезденской галереи, надеясь, что прусские войска в таком случае не станут стрелять по ним из «эстетических» соображений. Вероятно, это анекдот или слух, не имеющий документальных подтверждений.
  11. Нарушив слово чести, данное им своему родственнику, генерал-губернатору Муравьёву, в 1861 году Михаил Бакунин бежал из Иркутска через Японию в Америку, попутно бросив в Иркутске свою «случайную жену». На самом деле, Блок обостряет анекдотичность ситуации: с формальной точки зрения жена (Антонина Квятковская) была не «случайной», а вполне законной. Причём, пикантности ситуации придаёт ещё и тот факт, что генерал-губернатор Муравьёв тремя годами ранее выступил также и сватом Михаила Бакунина.
  12. Об этом там же пишет Герцен: «Былое и думы», часть VII, глава IV.
  13. В. М. Андерсон. «Борцы освободительного движения. М. А. Бакунин». — СПб. 1906 г., с.55
  14. И эти сведения Блок также почерпнул из «Былого и дум» Герцена.
  15. Блок имеет ввиду статьюОб этом пишет тот же Михаил Катков в своей статье о Бакунине, которую, в свою очередь, цитирует В. М. Андерсон в своей книге (стр. 19-20).
  16. Владимир Соловьёв почти совсем не интересовался бытовой частью существования, вёл крайне рассеянный и неупорядоченный образ жизни.
  17. Рамолик (от рамоли) — устаревшее слово, означающее выродка, вырожденца, в прямом смысле: расслабленный, немощный, впавший в слабоумие человек.
  18. Несколько запутанная по стилю фраза. Блок хочет сказать, что брать с Бакунина пример физически невозможно, — по одной той причине, что такими не становятся, а рождаются.
  19. Блок приводит несколько показательных, с его точки зрения, цитат из статьи Бакунина «Реакция в Германии» (вероятно, цитирует не напрямую, а по упомянутой выше книге М. Драгоманова).
  20. Эти слова Белинского взяты из его письма Михаилу Бакунину от 7 ноября 1842 г. — После прочтения бакунинской статьи «Реакция в Германии» Белинский в корне изменил свою точку зрения на Бакунина.