Падение царского режима. Том 4/III. 6. Показания С. П. Белецкого от 24 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 24 июня. Часть 6
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[219]
6.
[Прием Белецкого царицею. Назначение кн. Жевахова. Питирим и Волжин. Отношения Распутина с Заиончковским. Признание А. Н. Хвостовым и Белецким необходимости более тесного сближения с Распутиным. Характеристика Распутина. Выдвигаемая А. Н. Хвостовым кандидатура гр. Татищева на пост министра финансов. Меры А. Н. Хвостова к сближению с Распутиным. Хвостов и Горемыкин. Дело электрического общества 1886 г. Семья Танеевых и ее отношение к Распутину. Дело о выселении кн. Андроникова из дома гр. Толстой. Выгоды, извлеченные из этого дела А. Н. Хвостовым и Белецким.]

Перехожу к дальнейшему изложению сведений первого времени после вступления моего в отправление должности товарища министра внутренних дел. В скорости после приезда Распутина, установления с ним и с А. А. Вырубовой некоторого сближения, состоялось посещение епископом Варнавой августейшей семьи, во время которого он передал свои впечатления, вынесенные им от знакомства с нами, и подчеркнул нашу (т.-е. мою и А. Н. Хвостова) преданность интересам царской семьи, наше благожелательное отношение к Распутину, нашу взаимную солидарность во взглядах и нашу дружескую связь между собою. Вслед за этим как епископ Варнава, так и кн. Андроников признали необходимость для меня, в моих же интересах, представиться государыне Александре Федоровне. Это отвечало и моим желаниям, так как я до того ни разу в личной особой аудиенции государынею принят не был, видел ее только на общих приемах, где был удостаиваем поклона и целования ее руки и, зная о том влиянии, которое она имеет на государя и о ее роли в решении вопросов государственной важности, хотел вынести свое непосредственное, хотя бы мимолетное впечатление. Но, вместе с тем, я слышал и знал из примера немилости государыни к А. А. Макарову, о чем я уже раньше показывал, что ее величество ничего не забывает и не легко поддается изменению своего отношения к тем, о которых она составила себе определенное не в их пользу мнение. Во время же моего директорства государыня, после передачи Макаровым упомянутых выше писем, заподозрила меня в перехвате одного письма из Сибири, о чем комиссия знает из переписки по этому [220]делу департамента. Кроме того государыне было известно мое в ту пору отношение к Распутину и моя близость к А. А. Макарову, одновременно с уходом которого, по его просьбе, от должности министра внутренних дел должно было по полученному им от государя на записке, без указания причин, повелению состояться и мое увольнение в отставку от должности директора департамента полиции с пенсией; об этом я узнал только впоследствии и то не от А. А. Макарова, как и о том, что А. А. Макаров испросил[*] особую аудиенцию у государя, исходатайствовал у государя высочайшее изменение этого повеления. Когда я затем принес А. А. Макарову по этому поводу свою благодарность и просил его показать мне эту записку, то он мне ее показал, но, уклонившись от благодарности, перевел разговор на другую тему, так что истинных причин этого приказа я не знаю; думаю, что здесь было сцепление не только указанных выше обстоятельств, но и отражение происшедшего незадолго пред этим разрыва моего с кн. Мещерским, повлекшего за собой целый ряд направленных против меня статей в «Гражданине», а также личные и письменные, как я знаю, доклады его обо мне государю.

В виду всех этих обстоятельств я естественно боялся, чтобы этот прием, несмотря на все наладившиеся отношения с лицами, близкими к государыне, не носил характера простого официального представления, не выясняющего отношения высокой особы к представляющемуся. Поэтому, по совету кн. Андроникова и с ведома А. Н. Хвостова, я обратился к А. А. Вырубовой и высказал ей свои опасения в том, насколько милостиво будет встречено государыней мое ходатайство об аудиенции. Она приняла в этом деле живое участие, переговорила с государыней тут же по-английски по телефону и сказала мне, что государыня рада будет меня принять: кроме того записала себе на бумажке об этом для памяти, чтобы предварительно приема еще лично переговорить обо мне с государыней, и посоветовала о дне и часе представления спросить гр. Ростовцева[*] (заведывающего делами государыни), которому будут даны указания от ее величества. Когда я на другой день высказал по телефону гр. Ростовцеву[*] свою просьбу о желании представиться государыне, то через полчаса не более я получил от него благоприятный ответ и через день в установленной форме прибыл во дворец в Царское Село.

В приемной я встретился с кн. Жеваховым, который приехал доложить государыне по поводу оказанного ему государем и наследником в ставке милостивого приема за поднесенную им, с ведома государыни, икону Федоровской божьей матери, которая была освящена у гробницы св. Иосафа[*] белгородского, куда ездил кн. Жевахов по повелению государыни. Кроме нас было еще несколько офицеров, прибывших с театра военных действий. В назначенный мне час я был введен скороходом в одну из личных [221]комнат государыни и удостоился особо милостивого приема. Пригласив меня сесть, государыня выразила свое удовольствие по поводу моего назначения и моей солидарности и дружественной связи с А. Н. Хвостовым, поблагодарила за сведения, сообщаемые А. А. Вырубовой, и подчеркнула, что в передаче переписок о Распутине она видит залог нашего дальнейшего благожелательного к нему отношения. В ответ на это я принес ее величеству искреннюю благодарность за то доверие, которое она проявила ко мне своим участием в деле моего назначения, затем заверил ее величество, что как во время моего управления департаментом, так и теперь были и будут мною приняты все меры к охране жизни Распутина и, коснувшись истории с письмом, о котором я раньше упомянул, постарался рассеять у нее сомнение о каком-нибудь моем в этом участии. Затем я доложил ее величеству о намеченном А. Н. Хвостовым и мною, в числе первейших к исполнению задач нашей программы, широком распространении среди народа изданий и картин, обрисовывающих царственные в период войны ее и его величества и августейших ее дочерей труды. К этому ее величество отнеслась с большим сочувствием, поручив представлять, предварительно посылки в цензуру, корректурные оттиски А. А. Вырубовой, что я потом и исполнял. Затем, когда я перешел к докладу о намеченном нами к открытию в фабричных районах ряде продовольственных лавок для рабочих, государыня отнеслась одобрительно к этому мероприятию, указала, что продовольственный вопрос и настроение рабочих сильно озабочивают государя, который возлагает в этом отношении особые надежды на А. Н. Хвостова и, наконец, находясь видимо, под впечатлением просьбы представлявшегося ей предо мною кн. Жевахова и зная мои отношения к Волжину, передала через меня Волжину свое пожелание об устройстве кн. Жевахова по ведомству св. синода согласно желанию князя. Прощаясь, государыня снова подчеркнула, что она довольна первыми нашими служебными шагами, и еще раз ответила приветливо на мой поклон. Разговор шел все время на русском языке, которым государыня владеет хорошо с редкими, сравнительно, заминаниями в длинных периодах и с слабо заметным иностранным акцентом в противоположность своей августейшей сестре Елизавете Федоровне, с которой я виделся зимою 1915 г. по делу иконы Казанской божьей матери.[*]

Из этого приема государынею, длившегося около получаса, я вынес впечатление, что интересы Распутина очень близки ее величеству, что вопросы, выдвигаемые обстановкою времени, ее сильно захватывают, что А. А. Вырубова действительно ставит ее в курс всего того, что узнает от лиц, ее окружающих, и пользуется ее безграничным доверием и что государыня, если пожелает, может быть простой, доступной, любезной и благодарной тем, кто служит ее интересам. Заехав, затем, к А. А. Вырубовой, я поблагодарил [222]ее за проявленное ею участие в этом особо милостивом приеме и передал ей, что этот прием и внимание, мне государыней оказанное, меня тронули и расположили к ней. В этом я был искренен, и это доставило А. А. Вырубовой видимое удовольствие. То же впечатление я сообщил Распутину, еп. Варнаве и кн. Андроникову. Затем, отправился к Волжину и передал ему желание государыни, расспросил пред этим кн. Жевахова сейчас же после приема, чего собственно он домогается. Оказалось, что мечтою и целью всех исканий кн. Жевахова является получение должности товарища обер-прокурора св. синода и что назначение в эту должность Заиончковского расстроило все его планы.

Чтобы не возвращаться потом к кн. Жевахову и Заиончковскому, я скажу, что я о них знаю за этот и последующий периоды. Кн. Жевахов служил в канцелярии государственного совета, где и занимал штатную должность V класса. Весь свой досуг князь отдавал церковным делам, принимая деятельное участие в петроградских кружках, интересовавшихся церковными вопросами; во время каникул объезжал наши монастыри, знал выдающихся иерархов церкви, схимников и старцев эпохи последнего времени, принимал, по высочайшему повелению, живейшее участие в построении в Италии, на месте нахождения гроба св. Николая, православного храма и впоследствии, как один из ближайших потомков св. Иосафа[*] белгородского, играл видную роль в деле открытия мощей этого угодника божьего. Здесь кн. Жевахов сблизился с епископом Питиримом, впоследствии петроградским митрополитом, а в ту пору епархиальным курским архиереем. По последним двум делам князь имел непосредственные доклады у государя и приемы у государыни, представлял им свои издания по этому предмету и, зная любовь государя к русской старинной живописи, преподносил его величеству те иконы старинного письма, которые ему приходилось находить при своих объездах монастырей. Таким образом, князь мало-по-малу связал у августейшей семьи с своим именем представление не только как о человеке, близком к духовной сфере жизни их величеств, но и как лице, могущем, по своей преданности церкви, оказать большие услуги делу православия. Но скромное служебное положение и молодость лишали кн. Жевахова надежды получить сразу руководящую роль по обер-прокурорскому синодальному надзору. Затем, князь хорошо знал, что государь, в особенности в первый период назначения, никогда не стеснял министров в выборе их ближайших сотрудников, а указывал им иногда на те сведения, которые у него имелись о представляемом министром лице, проявляя свою самостоятельность только в исключительных случаях, как, напр., в отношении Доманского,[*] под влиянием причин, мною уже отмеченных. Вот на эти-то исключительные влияния кн. Жевахов и рассчитывал. [223]

В ту пору, когда состоялось назначение Волжина, кн. Жевахов не был в курсе всей обстановки времени и влияний и даже, кажется, был в отсутствии (но я этого твердо не помню). Волжин же при содействии А. Н. Хвостова, при одном из первых своих докладов, выставил на должность товарища обер-прокурора кандидатуру члена совета Заиончковского, которого государь знал и по службе в министерстве народного просвещения и со слов покойного кн. Мещерского, а государыня и А. А. Вырубова по аттестации одной из близких к государыне, живущих во дворце и принимающих участие в ежедневном обиходе жизни двора — придворной дамы, если не ошибаюсь, госпожи Бюцовой, хорошей знакомой Заиончковского, жившего до назначения в Царском Селе. Волжин, зная ревизионный опыт Заиончковского по служебным командировкам последнего по губернаторским ревизиям, оттенил пред государем эту сторону, имея в виду возложить на Заиончковского наблюдение в синоде по бракоразводным делам и хозяйственно-финансовым; операциям св. синода, а также и ревизионные объезды консистории. Назначение Заиончковского состоялось, и поэтому, кн. Жевахов желал добиться учреждения, в порядке верховного управления, второй должности товарища обер-прокурора св. синода, о чем предположения уже были в синоде и о чем писал и проводил через Распутина и А. А. Вырубову находившийся в ту пору в отставке тайный советник В. М. Скворцов, имевший в виду получить тем же путем ту же должность. В виду приближения срока открытия заседаний Государственной Думы, Волжин не решился пойти на этот шаг, в чем и я поддержал его решение, так как это сразу бы испортило отношение к нему со стороны Государственной Думы. Тогда кн. Жевахов, которому я эти соображения передал, просил о назначении его чиновником особых поручений IV класса, с назначением ему равного с товарищем обер-прокурора оклада из сумм, не подлежащих обсуждению Думы в сметном порядке. К этому кн. Жевахов высказал свое пожелание, чтобы на него был возложен объезд епархий для ознакомления с действительностью[*] епархиальных архиереев и монастырей. Волжин на это согласился, и через А. А. Вырубову об этом было доложено государыне, но затем этот вопрос по разного рода причинам, а, главным образом, из боязни думских выступлений, Волжин затянул, но и не брал обратно своего обещания.

Тогда, чтобы выйти из создавшегося положения, могущего повредить Волжину во мнении о нем государыни, и так как кн. Жевахов мне постоянно о своем назначении напоминал, я мог снова обратиться к высокой его покровительнице. Переговорив с кн. Жеваховьгм, я доложил А. Н. Хвостову, который был в курсе всего этого вопроса, о предоставлении кн. Жевахову должности, сверх штата, IV класса по министерству внутренних [224]дел, с оставлением его по государственной канцелярии, на что, по просьбе кн. Жевахова, согласился государственный секретарь Крыжановский, знавший об особом внимании, оказываемом кн. Жевахову. Хотя это назначение материально кн. Жевахову ничего не давало, но оно предоставляло ему IV класс естественным и не останавливающим на себе особого внимания переходом его на тот же класс чиновника особых поручений в св. синод. Поэтому, князь решил ждать этого последнего назначения до окончания предстоящей сессии Государственной Думы.

Так как Жевахов имел несколько своих работ по церковным вопросам, то мы его устроили членом совета по делам печати, сверх штата, с тем, что он будет помогать цензурному комитету в просмотре сочинений по вопросам церковной жизни. Об этом, как переходном назначении, вызванном исключительными обстоятельствами предстоящих работ Государственной Думы по бюджету, было также мною сообщено А. А. Вырубовой для доклада государыне. Назначение князя успокоило и Распутина, который знал о пожелании князя, относился к нему хорошо и в его прохождении в св. синод видел возможность иметь там своего человека, так как от знакомства не только с Волжиным, но и с Заиончковским, по просьбе последнего, мы всемерно старались удержать Распутина. Назначение кн. Жевахова в синод на пост второго товарища обер-прокурора, с созданием этой должности в порядке управления, состоялось не при мне; но, чтобы яснее были поняты причины и влияния, которые заставили, несмотря на обстановку того времени, провести эту меру вне обычного прохождения законопроекта через Государственную Думу, надо остановиться на одном эпизоде, случившемся незадолго до моего ухода.

Владыка митрополит Питирим, придавая большое значение своему, как это я раньше сказал, отношению к вопросу о приходской реформе, расходясь в этом отношении со взглядом большинства синода и обер-прокурора Волжина, не только отстаивал свою точку зрения в заседаниях ведомственных, но и выступил в «Новом Времени» со статьей по этому предмету. Статья эта вызвала в синодских кругах смущение среди многих иерархов, о чем Волжин и не преминул доложить государю, чтобы внести этим успокоение в среду членов синода, а о взгляде государя на выступление в печати должностных лиц я уже говорил. Государь к этому выступлению митрополита Питирима отнесся отрицательно и поручил об этом передать владыке. Об этом никому из нас не было известно, не знала и А. А. Вырубова и государыня, Волжин, по приезде, как мне потом говорил Заиончковский, с которым у меня были всегда хорошие отношения, желая иметь свидетеля своего объяснения с владыкой, пригласил Заиончковского и, попросив к себе в кабинет владыку митрополита, передал ему это [225]высочайшее шее повеление, как мне передавал об этом эпизоде сам владыка, в форме выговора.

По словам владыки вся обстановка разговора и сознание носимого им, владыкою, высокого духовного сана, с коим Волжин не пожелал считаться, произвели на него, митрополита, сильное впечатление. Из полученных затем владыкой сведений из дворца оказалось, что Волжин превысил данные ему полномочия, так как ему было дано поручение лишь посоветовать владыке в будущем помещать свои статьи по вопросам церковной жизни в специальных духовных журналах, а не в периодической общей прессе, причем государь, давая эти указания Волжину, вполне был уверен, что Волжин, считаясь с положением владыки в духовной иерархии, сделает это в форме личного ему совета, не посвящая в это дело своего товарища. Так или иначе, но факт совершился. Синод успокоился, но, конечно, отношения владыки митрополита к Волжину и Заиончковскому с этого момента определились ясно. Распутин был сильно этим задет, принял сторону владыки и начал, уже не стесняясь говорить о необходимости иметь в синоде своих людей. В силу этого кн. Жевахов получил вторую должность товарища обер-прокурора св. синода.

Заиончковскому, с течением времени, удалось наладить свои отношения с владыкой настолько, что, пред моим отъездом на Кавказ и поездкой Волжина на открытие мощей св. Иоанна тобольского, в числе других кандидатур была выставлена и кандидатура Заиончковского, и Распутин виделся с ним в покоях владыки митрополита. После этого свидания Распутин не только стал поддерживать его кандидатуру, но способствовал уже осенью уходу Заиончковского,[*] стремясь провести на эту должность давнишнего своего кандидата, т. с. Скворцова, которого знала и ценила Вырубова, но в сферах, благодаря личным докладам кн. Жевахова, последний имел преимущество. Кроме того Распутин был недоволен на Заиончковского за удаление из синода Мудролюбова и намерение предать суду заведовавшего хозяйственной частью синода Оссецкого, старого сослуживца и хорошего знакомого Скворцова (история Оссецкого в свое время достаточно была освещена, со слов Заиончковского, на странице[*] «Вечернего Времени»).[*] Мудролюбов был очень близок к владыке митрополиту, находился в дружеских отношениях с Распутиным, и его отличала своим постоянным вниманием А. А. Вырубова; поэтому, по просьбе этих лиц, Мудролюбов был нами устроен в департаменте духовных дел иностранных исповеданий на хороший оклад и класс должности. После ухода из министерства иностранных[*] дел я с кн. Жеваховым не виделся и только обменялся с ним письмами по случаю его назначения и разговором по телефону по делу о церковном сборе в пользу одного благотворительного, для жертв войны, комитета, но был свидетелем, вместе с В. М. Скворцовым, [226]при свидании с Распутиным в одном частном доме, незадолго до смерти Распутина, разговора последнего по телефону с кн. Жеваховым, дающим некоторую обрисовку личности Распутина. В это время отношение Распутина к кружку графини Игнатьевой и к ней самой было не только отрицательное, но Распутин не мог слышать имени гр. Игнатьевой и даже Скворцову, многим обязанному семье гр. Игнатьевой, при мне ставил в вину то, что Скворцов там бывает, что Скворцов не скрывал от него и А. А. Вырубовой. До конца жизни Распутана кн. Жевахов, и по назначении на должность товарища обер-прокурора, продолжал бывать у гр. Игнатьевой, к кружку которой и владыка митрополит почему-то относился с некоторой осторожностью. Со слов Распутина и Скворцова я понял, что, видимо, кн. Жевахову, при его назначении, Распутин и владыка указали, чтобы он прекратил свои посещения гр. Игнатьевой. Между тем кн. Жевахов, приехал однажды в лавру вместе с гр. Игнатьевой, оставил гр. Игнатьеву на некоторое время и зашел визитом к владыке. Об этом Распутин узнал, и при нас, соединившись по телефону с кн. Жеваховым, в такой, я бы сказал, непозволительно резкой форме сделал ему по этому поводу замечание, что я и Скворцов даже ему на это указали; но Распутин ответил: «А зачем он так делает?» Меня этот эпизод настолько заинтересовал, что я при следующем свидании с Распутиным спросил его о последствиях этого телефонного разговора. Распутин сказал, что кн. Жевахов на него жаловался А. А. Вырубовой, но что они теперь помирились. Что касается В. М. Скворцова, то он так и не получил назначения в синодальный прокурорский надзор, так как при Раеве предполагался запрос в Государственной Думе по поводу второй должности товарища обер-прокурора святейшего синода. Поэтому и под влиянием приведенных мною выше причин отношений Распутина к Заиончковскому последний был устроен в сенат, вторая должность товарища обер-прокурора св. синода была упразднена, и кн. Жевахов получил уже штатное закрепление занимавшегося им до переворота поста.

Перехожу к дальнейшему ходу событий этого времени. Провал нашего плана об удалении Распутина из Петрограда, о котором я раньше говорил, выясняющийся для нас с каждым днем рост значения Распутина и особенности его характера, а также некоторое охлаждение к кн. Андроникову из-за проявленной им страстности в вопросе о должностных переменах по ведомству, вселившее у А. Н. Хвостова боязнь закулисных влияний кн. Андроникова вне наших планов и намерений, заставили нас обратить особое внимание на необходимость закрепления более тесных связей с Распутиным и затем постепенного, незаметного для кн. Андроникова подрыва доверия к нему со стороны А. А. Вырубовой. Хотя в тайном замысле нашей группы удалить из Петрограда [227]Распутина на продолжительное время последний подозревал не столько нас, сколько епископа Варнаву, к которому, со времени проявления к владыке знаков внимания в этот период во дворце, Распутин начал относиться подозрительно, но, тем не менее, разрыв его отношений с епископом Варнавой не отвечал нашим планам. В усилении во дворце доверия и внимания к владыке мы именно видели в ту пору, не понимая еще роли во дворце Распутина, возможность в будущем подрыва влияния Распутина в высоких сферах и, поэтому, старались всячески сгладить выливавшееся тогда в несколько резких формах чувство раздражения Распутина к владыке, не говоря уже об отношениях Распутина к архимандриту Августину, так как с ним Распутин был непозволительно невежлив. Будучи свидетелем всего этого, я увидел еще одну черту в характере Распутина, которая затем подтвердилась в дальнейших моих наблюдениях, о чем я подробнее скажу в будущем, это — чувства какой-то болезненной чуткости в проявлении знаков внимания к нему со стороны того общества, в среде которого он находился, желание его быть все время центром общего к нему одному интереса. Поэтому, когда Распутин замечал, при наших обычных встречах у кн. Андроникова, знаки моего и А. Н. Хвостова уважения к епископу Варнаве и к его взглядам на некоторые вопросы, он старался чем-либо уязвить владыку и ударить его по самолюбию. О нашей материальной поддержке, оказанной в эту пору владыке, он знал и, не без соответствующего, я думаю, освещения со стороны игумена Мартемиана,[*] придавал ей несколько иное значение, потому что ему, более чем кому-либо другому, было известно, что владыка вышел из бедной крестьянской среды, имея много родственников, которых поддерживал из своего небольшого жалования и образ жизни вел монашеский. Отношение Распутина к владыке и внесенный в связи с планом о его выезде из Петрограда элемент раздражительности и подозрительности Распутина нарушали, как я уже показал ранее, все наши предположения.

С тем обстоятельством, что Распутин остается и надолго в Петрограде, приходилось считаться, как с фактом определившимся. Между тем, кроме общих причин, на кои я уже указал, вызвавших приказание А. Н. Хвостова, не жалея средств, по возможности ослабить толки, связанные с именем Распутина, А. Н. Хвостову, по ходу его личных планов, Распутин был нужен для соответствующего воздействия на А. А. Вырубову и высшие сферы. В это время А. Н. Хвостов обнаружил уже мне свои личные желания и кроме того задумал, и меня в это посвятил, провести в министры финансов графа В. С. Татищева, который хотя и мало был знаком с А. Н. Хвостовым, но находился с ним в свойстве, вследствие женитьбы двоюродного брата А. Н. Хвостова, И. Хвостова, на его, гр. Татищева, дочери. [228]

В виду всех этих соображений нами были приложены все усилия к расположению к себе Распутина, начиная с обеления его образа жизни в глазах А. А. Вырубовой, с неукоснительного исполнения всех личных просьб его, передаваемых им прошений и ходатайств, преимущественно о пособиях, изложенных в письмах, присылаемых им мне с просительницами и кончая разновременными выдачами ему, помимо 1.500 руб. в месяц на его жизнь, денежных сумм, под видом ассигновок на его расходы по оказанию благотворительной помощи нуждающимся, дабы избавить его от необходимости прибегать с этими просьбами к посторонним лицам. Все это вместе взятое, в связи с передачей А. А. Вырубовой переписок о Распутине и брошюры о Джунковском, а также и с тем обстоятельством, что и государыня передала Распутину о наших хороших о нем отзывах, сблизило нас окончательно с Распутиным и дало возможность А. Н. Хвостову обратиться к Распутину с просьбой и за себя и о проведении гр. Татищева.

Когда А. Н. Хвостов заговорил со мною о необходимости смены П. Л. Барка, то высказал, что в широко задуманных им государственных планах, направленных к успокоению страны и к успешному проведению предстоящей избирательной камлании, ему необходимо в лице министра финансов иметь человека обязанного ему своим назначением, который не стеснял бы его в отпусках денежных ассигнований на департамент полиции, на прессу, в связи с данными им для разработки Гурлянду и Бафталовскому указаниями, и на предстоящую избирательную в Государственную Думу кампанию.

Затем А. Н. Хвостов перевел разговор на безучастное отношение к этим вопросам Горемыкина, а в особенности к вопросу о выборах в Государственную Думу, о коих он, по его словам, уже докладывал государю; при этом Хвостов сказал мне, что Горемыкин с первых же шагов его, А. Н. Хвостова, несмотря на его желания и обращения кн. Андроникова установить благожелательные отношения между Горемыкиным и им, Хвостовым, стал к нему в оппозицию, все время старается найти в его начинаниях по ведомству те или иные промахи, чтобы подорвать к нему доверие государя и провести на должность министра внутренних дел государственного секретаря С. Е. Крыжановского, кандидатуру которого после ухода кн. Щербатова Горемыкин уже выдвигал. Вместе с тем, А. Н. Хвостов сообщил мне, что общее настроение совета министров и отношение Государственной Думы к Горемыкину таково, что уход его только внесет успокоение и, оттеняя начинающие налаживаться у него, Хвостова, с М. В. Родзянко и другими членами Государственной Думы хорошие отношения, находил, что силою вещей, при устанавливающемся к нему постепенно доверии государя и благосклонном внимании государыни, при поддержке, умело проведенной через Распутина и А. А. Вырубову, его [229]кандидатура на этот пост сама собой выдвигается и что, дорожа моим сотрудничеством и добрыми установившимися отношениями, он мне гарантирует проведение меня в члены государственного совета с оставлением в должности товарища министра. Это вполне меня устраивало, и так как я в ту пору находился под обаянием А. Н. Хвостова, то, обещая ему всемерно помогать в этих его начинаниях, я указал ему на кн. Андроникова), с которым надо было считаться, так как если князь об этом узнает, то он направит все свои усилия к тому, чтобы не только мешать осуществлению этого предположения, но, видя в этом нарушение первоначального контакта с ним, по коему мы должны были итти рука об руку с Горемыкиным, и находясь к тому же с Горемыкиным в более старых и тесных сношениях, чем с нами, поведет кампанию против нас.

Хвостов сказал мне тогда, что на кн. Андроникова и Горемыкина у него есть узда, так из полученных им лично в Москве сведений он вынес впечатление, что явно неблагоприятное отношение Горемыкина к неоднократным настойчивым просьбам московской городской думы о передаче городскому общественному управлению общества электрической энергии 1886 года объясняется далеко небескорыстными комиссионными услугами, оказанными обществу со стороны кн. Андроникова. При этом Хвостов просил меня проверить это личными впечатлениями путем сообщения как князю, так и Горемыкину, при ближайшем моем докладе по департаменту полиции, о поступившей просьбе к нему, Хвостову, по этому делу в Москве со стороны представителей города и о его желании этот вопрос широко осветить в совете министров в благоприятном, в отношении налаживаний хороших связей с Москвой, для этого города смысле. А затем Хвостов добавил, что нам, как в лично наших интересах, так и с точки зрения Царского Села, следует отдалить кн. Андроникова и от А. А. Вырубовой и, в особенности, от Распутина, действуя в этом направлении умело; из примера Драгомирецкого он и сам убедился, насколько с князем надо считаться; что наши частые посещения квартиры кн. Андроникова известны уже гр. П. Н. Игнатьеву, которой об этом везде говорит.

Чтобы не отвлекаться от темы, я вернусь к делу об обществе 1886 г. и затем перейду к кн. Андроникову. Дело это мне мало известно и, поэтому, в существо его я не буду входить, так как оно проходило до моего вступления в должность. Когда я, при первом свидании с кн. Андрониковым, сказал ему о полученной А. Н. Хвостовым в Москве просьбе городского общественного управления о передаче в пользование последнего всех предприятий общества и о том, что А. Н. Хвостов предполагает своим заступничеством за московские городские интересы показать не только ведомственную политику отношения его к интересам [230]городов, но и наглядно оттенить этим его первые начинания в государственном вопросе борьбы с немецким засилием, то кн. Андроников растерялся, начал объяснять, что это не немецкое, а швейцарское предприятие, показал мне брошюры, в этом направлении изданные, сказал, что если А. Н. Хвостов начнет снова подымать этот вопрос в совете министров, то Горемыкин ни за что этого не допустит, так как Горемыкин составил об этом деле себе иное представление и, прося моего воздействия на А. Н. Хвостова, заявил, что если А. Н. Хвостов хочет с ним окончательно разойтись, то пусть попробует итти в этом деле против Горемыкина, но, он, князь, думает, что А. Н. Хвостов настолько умный человек, что учтет все обстоятельства и не станет ссориться с ним, князем, и Горемыкиным, на что он, кн. Андроников, и сам ему, Хвостову, укажет. Затем я, будучи у Горемыкина, через день, в той же форме, что и кн. Андроникову, передал Горемыкину о существе намерений А. Н. Хвостова в деле Общества 1886 г. и тоже увидел, что, при всей выдержанности этого человека, производившей на многих, мало его знающих, впечатление полного безразличия к делам государственного порядка, Горемыкин проявил нервную восприимчивость к этому моему докладу: Горемыкин, показав мне журнал совета министров, в установленном порядке прошений[*] по этому делу, заявил, что он не позволит вновь обсуждать этот вопрос и что, в случае выступления А. Н. Хвостова в совете по поводу пересмотра этого дела, он должен будет обратиться к государю.

Когда я передал А. Н. Хвостову свои вынесенные из этих двух разговоров впечатления и угрозы и просьбы кн. Андроникова, то добавил, что, судя по всему, действительно ему, А. Н. Хвостову, придется считаться с последствиями своего выступления в совете по этому делу; когда же затем я сказал кн. Андроникову, что я передал А. Н. Хвостову наш разговор, то князь, поблагодарив меня, сказал, что он уже сам в тот же день, когда я с ним говорил по этому вопросу, за что он мне признателен, видя в этом знак дружеской услуги, был у А. Н. Хвостова и думает, что А. Н. Хвостов не будет по этому вопросу выступать в совете. А. Н. Хвостов не выступил, насколько помню, по этому обществу[*] в совете, ибо мне кн. Андроников ничего потом не говорил про это дело, но я теперь думаю, что Хвостов, где нужно, в свою пору, в дальнейшей борьбе с Горемыкиным из-за влияний на государя, подготовляя себе председательское кресло в совете министров, использовал все-таки это дело.

Возвращаюсь к нашим отношениям к кн. Андроникову того периода. Действительно, как я уже об этом говорил, толки о влиянии кн. Андроникова на нас в это время усилились: Кроме перечисленных ранее причин, заставивших меня выступить против кн. Андроникова, присоединилась еще одна. Семья [231]Танеевых — А. С. Танеев и его жена — с первого моего знакомства с ними отнеслась ко мне приветливо, благодаря отзывам А. А. Вырубовой, их дочери. Затем, когда по желанию А. Н. Хвостова и по моим к нему ходатайствам за некоторых, очень немногих, правда, лиц, по делам назначений в совет министра, в члены совета по делам губернаторов[*] и вице-губернаторов и явилась необходимость в некоторых случаях ускорить эти назначения, то А. Н. Хвостов все переговоры по этим делам с Танеевым поручал вести мне, что дало возможность А. С. Танееву получить и личное обо мне впечатление и доверчиво познакомить меня с отношением его и его супруги к близости Распутина к их дочери А. А. Вырубовой. Если А. С. Танеев, по свойственной ему широкой доброте и мягкосердечию, из-за любви к дочери, видел в образе жизни Распутина проявление человеческой слабости, то его жена не находила никаких оправданий поведению Распутина, тем более, что последний, не стесняясь, подчеркивал свое влияние на А. А. Вырубову и тем ставил всю семью Танеевых в тяжелое положение. Ни А. С. Танеев, ни его жена в святость Распутана не верили, но все их усилия поколебать у А. А. Вырубовой доверие к Распутину были безутешны. Об этой разнице отношений отца и матери к Распутину А. А. Вырубова мне сама передавала, знал ее и Распутин и боялся матери А. А. Вырубовой единственно из-за ее разоблачений перед А. А. Вырубовой связанных с его именем скандалов. К семье своей А. А. Вырубова была привязана: горячо любим своего брата, сестру и, не имея своих детей, проявляла особую нежность к детям своей сестры, к которой всегда заезжала, когда бывала в Петрограде. Распутин знал эту черту души А. А. Вырубовой, и когда я раз завело ним разговор об этом отношении А. А. Вырубовой к семье, то он, чтобы показать мне силу своего влияния на А. А, Вырубову, ответил, что для него она всех оставит и сделает все, что он ей скажет.

Не имея средств борьбы с этим влиянием Распутина на А. А. Вырубову, старики Танеевы просили меня принять все меры к непроявлению публичности скандальной жизни Распутина, что отвечало и нашим желаниям, а затем, когда в Петрограде заговорили о частых посещениях А. А. Вырубовой кн. Андрониковым и Танеевы собрали о нем некоторые сведения, то это их сильно встревожило. Поэтому, воспользовавшись одним из моих деловых приездов, А. С. Танеев, после моего доклада, пригласил жену и спросил меня, насколько полученные ими данные о кн. Андроникове отвечают действительности; когда я им их подтвердил, они попросили меня отдалить кн. Андроникова от Распутина и помочь им в этом отношении воздействовать на А. А. Вырубову. Я ответил, что к этому и мы тоже стремимся и все, что возможно в этом отношении, постараемся сделать. Что же касается далее вопроса о семье Танеевых, я должен сказать, что [232]их доброжелательные, повидимому, отношения ко мне сохранились до последнего времени, так как, по оставлении мною должности, я, по их просьбе, был у них два раза. Первый раз — когда Пуришкевич, как в Государственной Думе, так и в Петрограде широко распространил фотографические снимки кружка Распутина, где в числе других лиц снята и А. А. Вырубова, и это сильно взволновало Танеевых; тогда мне удалось достать одно из нескольких клише этого снимка и им передать; а во второй раз — после убийства Распутина, когда по городу ходил проскрипционный список лиц, близких к Распутину, в котором в числе первых была помещена А. А. Вырубова и в котором, кажется, фигурировала и моя фамилия, так как на одном из последних заседаний совета Михаила архангела Пуришкевич говорил, что меня надо повесить за близость к Распутину (так мне передал один из членов совета, бывший на этом заседании, Кушнырь-Кушнарев). Танеевы были этим обеспокоены и хотели было упросить А. А. Вырубову оставить двор и поселиться в их родовом имении; но и Танеевы и я пришли к тому выводу, что А. А. Вырубова многими нитями тесно связана с Царским Селом, где даже похоронен был Распутин, что она оттуда не выедет, а что для безопасности ее ей лучше переселиться из своей квартиры во дворец, так как мы все понимали, что она сама государыни не оставит.

В деле отдаления кн. Андроникова и от А. А. Вырубовой и от Распутина обстановка сложившихся к тому времени событий нам вначале их благоприятствовала, так как кн. Андроников использовал в эту пору одно событие из своей жизни, возбудившее к нему сочувствие даже со стороны А. А. Вырубовой и которое заключалось в следующем. Кн. Андроников не придавал никакого значения просрочке своего арендного контракта на занимаемую им в то время квартиру в большом доме, выходящем на Фонтанку и Троицкую, принадлежавшем графине Толстой, которая, узнав от своей домовой администрации об обстановке жизни кн. Андроникова, не захотела продолжать контракт и предъявила требование к кн. Андроникову об оставлении им занимаемого помещения. Сначала кн. Андроников не придавал этому никакого значения, но затем, когда получил от домовой администрации официальное заявление очистить квартиру с угрозой в противном случае обратиться к суду, то встревожился и поднял шум около этого дела; при этом князь представил это дело Воейкову, Горемыкину, А. А. Вырубовой, Распутину и епископу Варнаве (а впоследствии в этом и сам себя уверил), и о нем в таких тонах везде уже рассказывал в том освещении, что графиня Толстая мстит ему за то, что он в своей квартире давал пребывание епископу Варнаве, скрывал его от розыска св. синода и приглашал к себе Распутана. Как Распутин, так и Вырубова отнеслись сочувственно к князю, и потому князь поставил вопрос [233]о своей квартире в рамки боевых отношений к гр. Толстой. Чтобы доказать ей, насколько сильны его влиятельные связи, князь предъявил нам, т.-е, А. Н. Хвостову и мне, требование оказать ему поддержку, указывая на то, что если в данном деле, которое он считает вопросом своей чести, мы не поддержим его при нашем высоком положении, когда в нашем распоряжении находятся органы местной администрации, то он будет видеть в этом только нашу неискренность к нему и наше нежелание ответить ему тем чувством душевного к нему расположения, с коим он способствовал нашему назначению и все время служил нашим интересам.

Напрасно мы указывали князю на закон, предлагали услуги к приисканию ему квартиры, он в этом направлении воздействовал на Распутина, владыку Варнаву и А. А. Вырубову в понимании нашего отношения к его делу. Пришлось прибегнуть к градоначальнику, и я, по просьбе А. Н. Хвостова, переговорил с кн. Оболенским, прося его принять кн. Андроникова, который хотел, пользуясь этим случаем, возобновить знакомство с кн. Оболенским, и, по мере возможного своего влияния, помочь тому, чтобы домовая администрация взяла обратно свое исковое требование и продлила с кн. Андрониковым контракт; при этом и я, и кн. Оболенский, понимая всю щекотливость создавшегося положения, решили, что действия участковой полиции должны быть крайне осторожны и выражаться только в просьбах, без каких-либо с ее стороны давлений. Но и гр. Толстая, когда услышала похвальбу князя, что ей не удастся ничего с ним сделать, ни на какие просьбы не только полиции, но и личные уговоры кн. Оболенского не пошла, о чем кн. Оболенский сообщил мне и, кажется, также и Хвостову. В это же время, зная влияние на кн. Андроникова полк. Балашова, нам, при его посредстве, удалось убедить князя не обострять дела, а найти подходящую квартиру и переехать в нее. Но князь ограничил свои желания определенным районом и хотя подходящая квартира и нашлась, но она должна была быть свободной только с весны; поэтому кн. Андроников и решил до весны, во что бы то ни стало остаться в своем помещении и снова стал настойчиво требовать нашей поддержки. Тогда мы начали обсуждать с А. Н. Хвостовым, какой бы найти выход из создавшегося для нас крайне затруднительного положения, чтобы с одной стороны оказать услугу кн. Андроникову и тем усыпить начавшееся зарождаться в нем чувство недоверия к нам, а с другой — явным пристрастием своим к интересам князя не подчеркнуть своей особой к нему близости и степени его влияния на нас, тем более, что о деле князя, вследствие проявленной им к нему в эту минуту нервности, уже начались разговоры не только в среде лиц, с которыми князь поддерживал отношения, но и в более широких кругах петроградского [234]общества. Но ни у А. Н. Хвостова ни у меня не являлось мысли прибегнуть к воздействию на суд, пользуясь близостью родства А. Н. Хвостова к министру юстиции, о чем просил князь А. Н. Хвостова и обращался даже к Горемыкину, находившемуся в самых тесных отношениях с А. А. Хвостовым[1], так как это, по изложенным выше мотивам, не входило в нашу задачу, и кроме того мы оба хорошо знали отрицательное отношение А. А. Хвостова к кн. Андроникову.

В это время, под влиянием военных событий, Петроград был переполнен беженцами из Царства Польского и Северо-Западного края, и чувствовался сильный недостаток в квартирах, цены на них были значительно подняты, и домовладельцы изредка как об этом уже поступали жалобы военной и гражданской администрации столицы, старались использовать забывчивость или незначительное нарушение квартирантами арендных договорных условий по найму квартир в интересах повышения цен на квартиры, и это чувствительно отражалось на малоимущественном[*] населении Петрограда. В виду этого я предложил А. Н. Хвостову поднять общий вопрос об урегулировании, путем издания обязательного постановления от высшего военного начальства, как вопроса о ценах на квартиры, считаясь с естественными, под влиянием условий дороговизны, причинами, вызывающими необходимость вздорожания квартир, но не спекулятивными интересами домовладельцев, так и о продлении на время войны срока арендных договоров на помещения. Таким путем, в силу этого постановления, эта мера предоставляла кн. Андроникову, как и каждому квартиранту столицы, на время войны спокойное обеспечение своей квартирной нужды. Получив полное одобрение А. Н. Хвостова, я поручил и. д. директору деп. пол. Кафафову переговорить по этому общему вопросу с полк. Перцовым и, по одобрении кн. Тумановым этой меры, была составлена, под председательством начальника главного управления по делам местного хозяйства Н. Н. Анциферова, с которым кн. Андроников был в хороших отношениях, комиссия с представителем от военного округа и с участием представителя департамента полиции, градоначальства и городского управления. Работы комиссии, вследствие моих указаний и просьбы кн. Андроникова к Анциферову, шли ускоренным темпом и, по одобрении проекта обязательного постановления А. Н. Хвостовым и мною, последнее было опубликовано к исполнению, и мы все, в том числе и кн. Андроников, успокоились.

Но это было преждевременно, так как, несмотря на этот обязательный приказ, участковый мировой судья не только [235]приступил ступил к рассмотрению искового прошения гр. Толстой по делу о выселении кн. Андроникова из занимаемого в доме Толстой помещения, но и постановил определение об удовлетворении этой ее просьбы в силу того, что в обязательном постановлении не было указано о приостановлении на время действий этого приказа в силу[*] соответствующих статей закона. Действительно, это было уязвимое место этого обязательного постановления, так как этим постановлением затрагивалась сфера гражданских взаимоотношений, не могущих служить по неоднократным решениям сената предметом обязательных постановлений, на что и обращала мое внимание (докладывал ли Анциферов А. Н. Хвостову — не помню, но я говорил А. Н. Хвостову) как Анциферов, так и Кафафов, что смущало тоже и представителя военного округа; но я держался той точке[*] зрения, что эти разъяснения сената относятся к определению прав администрации по изданию обязательных постановлений на основании усиленной и чрезвычайной охраны, а в данном случае шла речь об обязательном постановлении, издаваемом не только на основании военного положения, а в виду положения Петрограда в более исключительных условиях — нахождения на территории военных действий — и находил подтверждение своего мнения в особом журнале, высочайше утвержденном, комитета министров при гр. Витте. Вопрос это действительно спорный, и, во избежание затяжки рассмотрения его в сенате, после моего ухода и ликвидации дела кн. Андроникова, военное начальство как в интересах семей призванных на войну, так и в общих целях, провело эту меру в форме закона в связи с обстоятельствами военного времени.

После решения судьи, просьба и приставания кн. Андроникова к нам стали еще настойчивее, но мы посоветовали, князю обжаловать это решение в съезде, внести причитающуюся за квартиру плату нотариусу для передачи гр. Толстой и взять, для поддержания его интересов в съезде поверенного, а также снабдили князя некоторыми справками из закона указанных сенатским[*] и комитета министров разъяснений в дополнение к справочному материалу, полученному им непосредственно от Анциферова; а затем, когда кн. Андроников, веря во всемогущество градоначальника, настойчиво пристал к А. Н. Хвостову с просьбой все-таки воздействовать на домовую администрацию и А. Н. Хвостов поручил в этом духе написать письмо градоначальнику, то я, переговорив с Кафафовым, которого я до сего посвятил в необходимость нашей поддержки Андрониковым, не указывая тому причины, ограничился, хотя Кафафов был и против этого, сообщением кн. Оболенскому ничем его не обязывающего разъяснения обязательного постановления в связи с делом кн. Андроникова, показав А. Н. Хвостову предварительно и убедив его дальше этого в исполнение просьбы кн. Андроникова не итти, а последнему показать [236]для успокоения копию этого письма, с чем А. Н. Хвостов и согласился. Это разъяснение кн. Андроникова успокоило, но градоначальник, получив его, не мог понять, какую цель мы преследовали этим письмом, и, переговорив со мной по телефону, по соглашению со мной, никаких указаний полиции не дал, и дело получило свое естественное течение.

Проявленная нами сравнительная осторожность в этом деле показала нам, и в особенности А. Н. Хвостову, менее знавшему кн. Андроникова, насколько общественное мнение относилось с предубеждением к деятельности и личности последнего, так как в скорости после этого А. Н. Хвостов получил от члена государственного совета кн. Васильчикова, родственника гр. Толстой, письмо, написанное в очень определенной форме, задевшей А. Н. Хвостова, по поводу роли местной администрации в деле кн. Андроникова. Письмо это явилось последствием того, что кн. Андроников, не зная о моих переговорах с градоначальником, придал нашему последнему письму к кн. Оболенскому решающее значение и, по свойственной ему черте подчеркивания своих влияний и запугивая таковыми, указал кому-то из домовой администрации, что несмотря на все меры, принятые гр. Толстой, он все-таки останется в своей квартире, так как его друг, А. Н. Хвостов, отдал уже соответствующие распоряжения градоначальнику.

Письмо кн. Васильчикова сильно встревожило А. Н. Хвостова, так как кн. Васильчиков передал об этом деле кому-то из членов Государственной Думы, о чем уже А. Н. Хвостов получил сведения. Когда я рассказал Хвостову о моем соглашении с кн. Оболенским, то он успокоился и поблагодарил меня и, обсудив со мной, в какой редакции написать ответ кн. Васильчикову, послал ему краткий ответ в соответствии с тоном письма кн. Васильчикова. Хвостов в своем ответе указал, что дело кн. Андроникова находится не в распоряжении администрации, а в судебных учреждениях, что по закону исключает возможность вмешательства полиции. Затем А. Н. Хвостов, сняв копии с этого письма, показал некоторым членам Государственной Думы, рассказал о письме кн. Васильчикова, его сильно задевшем, Горемыкину и своему дяде министру юстиции, чтобы парализовать, при содействии последних, начавшиеся в государственном совете различные толки, так как кн. Васильчиков об этом деле и о роли администрации передал многим членам государственного совета.

В заключение Хвостов передал копию своего письма А. А, Вырубовой с оттенением значения изданного обязательного постановления, которое, безразлично от дела кн. Андроникова, отвечало жизненной потребности времени. Он дал ей понять, что Васильчиков поднял шум этим делом около имени кн. Андроникова, чтобы приподнять завесу влияний кн. Андроникова, как близкого Распутину знакомого, на более высокие сферы и, хотя [237]с женой кн. Васильчикова находился в хороших отношениях, тем не менее всюду, где это учитывалось, выставлял кн. Васильчикова, как человека, который, занимая высокое служебное и придворное положение, подобного рода выступлениями только сгущает неблагоприятную для высоких сфер атмосферу. Затем А. Н. Хвостов показал свою переписку с кн. Васильчиковым кн. Андроникову, который тотчас же обо всем поставил в курс Воейкова и рассказал Распутину, оттенив ему, что этим письмом кн. Васильчиков хотел разоблачить и его, Распутина, и А. А. Вырубову, и императрицу. Докладывал ли А. Н. Хвостов государю об этом — я не знаю. Кроме письма Воейкову, кн. Андроников, желая вывести из равновесия кн. Васильчикова, чтобы иметь в своих руках хоть какое-нибудь против него или гр. Толстой оружие и, вместе с тем, показать, что он в этом деле играет страдательную роль, написал кн. Васильчикову, кажется на французском языке, письмо по своему делу с гр. Толстой, в приличной форме, но с задевающими полунамеками, прося кн. Висильчикова убедить гр. Толстую, в интересах которой, он, кн. Васильчиков, действует, войти в его положение и среди зимы и в момент обостренного квартирного голода, и отсрочить ему пребывание до весны в занимаемом им помещении, где у него находится прибывший с войны, по расстроенному здоровью, его брат.

Письмо это кн. Васильчикова задело, и он на русском языке очень кратко, но выразительно дал понять кн. Андроникову, что он с ним в переписку вступать не желает, а с просьбами по делу о квартире отослал его к домовой администрации. Копии этих переписок кн. Андроников переслал Воейкову и кн. Шервашидзе (состоящему при вдовствующей императрице; кн. же Васильчиков был главноуполномоченным Красного Креста) и показал Распутину и А. А. Вырубовой, как доказательство, что и гр. Толстая и кн. Васильчиков в данном случае преследуют те цели, на которые указал А. Н. Хвостов, так как иначе они никогда не могли бы позволить себе проявить такую настойчивость в деле очищения помещения, в котором находился пострадавший на войне гвардейский офицер, имеющий за свои подвиги боевые отличия до золотого оружия включительно.

Конечно, это имело свое значение и, в свою очередь, кн. Васильчикову было учтено. Я же, по поручению А. Н. Хвостова, отправился к министру юстиции А. А. Хвостову с перепиской по этому делу, которую он внимательно прочел, и я ознакомил его, согласно указанию А. Н. Хвостова, с бумагами, относящимися к письму кн. Васильчикова, подтверждающими содержание ответного письма А. Н. Хвостова, но по существу о всех перипетиях этого дела ничего ему не сказал. Чтобы окончить это дело с квартирой кн. Андроникова, я должен сказать, что после получений Хвостовым письма от кн. Васильчикова мы совершенно [238]отказались запись помогать в дальнейшем кн. Андроникову. Дело в съезде окончилось не в пользу кн. Андроникова; гр. Толстая получила исполнительный лист; князь несколько дней скрывался то в квартире Балашова, то у одной из знакомых. Хотя кн. Андроников и просил нас снова воздействовать на полицию в смысле отсрочки приведения и исполнение приговора путем отказа полиции принимать в этом участие, но мы ему указали, да и он сам понял, полную несостоятельность своей просьбы. Тогда князь сам обратится к кн. Туманову, и последний ему посоветовал подать ему официальное заявление, что в этой квартире помещается больной, прибывший с театра войны офицер, и указать, в каких комнатах находится имущество последнего, так как по закону такие помещения освобождались от принудительного выдворения, что кн. Андроников и сделал. Этим он только на некоторое время обезопасил себя, потому что в дальнейший период его брат, кажется, отказался от какого бы то ни было участия в этом деле и уехал на фронт, и кн. Андроников, видя бесплодность всех своих усилий, сперва переехал на квартиру Балашова по Кирочной улице, а затем нашел в доме Гордона по Потемкинской улице помещение в квартире ген. Араловского.

Это дело, причинившее нам столько осложнений, имело все-таки для нас и те благоприятные в дальнейшей борьбе с князем стороны, помимо использования А. Н. Хвостовым его столкновений с кн. Васильчиковым, что естественным ходом с первого его начала давало вполне понятное и для кн. Андроникова основание сделать более редкими и более конспиративными наши посещения его квартиры, и затем А. Н. Хвостов совсем их прекратил, посещал в необходимом случае квартиру нам общей знакомой госпожи Червинской, где я снял очистившуюся у нее под сдачу комнату и дав ей в возмещение расходов, связанных с нашими посещениями, правда очень редкими, 500 рублей. Затем из этого дела А. А. Вырубова, жившая условиями высших сфер, начала сама приглядываться к кн. Андроникову, боясь могущих быть в будущем публичных выступлений в Государственной Думе в связи с письмом Васильчикова, в чем мы ее не разуверяли.


Примечания[править]

  1. А. А. Хвостов, в свою пору, был директором канцелярии, в бытность Горемыкина министром внутренних дел, и которого Горемыкин пригласил в состав своего кабинета.