Падение царского режима. Том 4/III. 9. Показания С. П. Белецкого от 24 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 24 июня. Часть 9
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[273]
9.
[Распутин и принц Ал. Петр. Ольденбургский. Государственная Дума, государь и государыня. Политика А. Н. Хвостова. Награждение Родзянко. Интриги Распутина против Думы. Доклад А. Н. Хвостова и речь Горемыкина об отсрочке Государственной Думы.]

Что касается других особ императорской фамилии, то ни за кем из них в эту пору нам не поручалось наблюдать. Лично же Распутина привлекла деятельность принца Александра Петровича Ольденбургского. Распутин с удовольствием отмечал его энергию и подвижность и даже передал через секретаря принца Ю. П. Сюзора, в квартире А. А. Кона, в моем присутствии, письмо, насколько помню, с выражением своего восхищения деятельностью его высочества и добавлением, что он говорил об этом государю; причем Распутин выразил удовольствие, когда А. А. Кон высказал Сюзору предположение о желательности устроить свидание принца с Распутиным. Но Сюзор, обещая поговорить с принцем по этому поводу, все-таки добавил, что принц страшно занят, часто выезжает в служебные отъезды, и надо найти в будущем удобный для этого момент. Свидание это, как я потом узнал, не состоялось, так как принц, хотя и обнаруживал интерес к личности Распутина, часто о нем без озлобления, по словам Сюзора, расспрашивал и письмо Распутина к нему прочел и даже у себя оставил, но от свидания с Распутиным отказался.

Особенно ясно отмеченная выше черта отношений высоких сфер проявилась в вопросе о Государственной Думе. Я не буду касаться известной всем истории возникновения этого учреждения, вызванного к жизни напором общественного настроения того времени; не буду говорить о роли, которую сыграли влиятельные правые кружки, лица и действующие, в силу данных партийных лозунгов, монархические организации в стране, на удаление гр. Витте от должности премьера и дальнейшее до смерти его отношение к нему государя, несмотря на то, что гр. Витте имел в то время сильную поддержку в лице императрицы, стоявшей даже вначале на точке зрения необходимости дарования народу полной [274]конституции, и знал и умел пользоваться всеми пружинами влияний в преследовании своей цели обратного возвращения к власти; не буду подробно останавливаться на вопросе о последовавшем изменении отношения государя, в силу тех же условий, к покойному дворцовому коменданту Трепову, и начавшемся, правда, незаметном, охлаждении государя к вел. кн. Николаю Николаевичу за его участие в поддержании гр. Витте в его начинаниях в деле обновления порядка в стране. Отмечу только что первые две Государственные Думы своими выступлениями по волновавшим их вопросам давали сильное оружие в руки своих политических противников, сумевших внушить государю чувство подозрительности к этому учреждению. П. А. Столыпину пришлось выдержать большую борьбу с влиятельными правыми течениями и итти по пути некоторых уступок, чтобы доказать необходимость этого государственного института в интересах успокоения страны. В предпринятых Столыпиным начинаниях налаживания отношений правительства с Государственной Думой кроется весь секрет сознанной необходимости пребывания его на посту председателя совета министров и министра внутренних дел и успех его борьбы с покойным П. Н. Дурново, окончившийся выездом последнего заграницу незадолго до смерти Столыпина. Той же политики примирения с Государственной Думой держался и В. Н. Коковцов. С Государственной Думой начали считаться только как с учреждением законосовещательным, вошедшим так или иначе в обиход государственной жизни страны, чутко прислушивались ко всем выступлениям Государственной Думы и министров, в особенности во время бюджетных прений и по вопросам, затрагивающим сферу порядка управления, и, под влиянием тех же доминирующих правых течений, в привлечении на сторону правительства умеренных и правых групп и в усилении правого крыла государственного совета видели сдерживающее Государственную Думу начало в ее стремлении провести, путем соответствующих поправок правительственных законопроектов, исходящих от Думы, по ее личной инициативе, те или другие политические лозунги, закрепляющие конституционные гарантии.

Если государь и после речи А. И. Гучкова в 3-й Государственной Думе о влиянии Распутина, о чем я уже говорил выше, тем не менее считаясь с государственными соображениями, заглушая в себе личное чувство обиды, не пошел навстречу сильному напору на него разных влияний, желавших этот момент личных чувств государя использовать в своих домогательствах об упразднении этого государственного Института, то государыня императрица с этого момента резко изменила свое отношение к Государственной Думе, всецело перешла в этом вопросе на точку зрения правых групп, прислушивалась к их голосу, в особенности идущему из провинции, зачастую отвечавшему правительственным директивам, стараясь приблизить к государю тех влиятельных сановников, [275]которые могли бы содействовать, благодаря личному отношению к ним государя, изменению его взгляда на Государственную Думу, нервно относилась к всеподданнейшим личным докладам председателя Государственной Думы, в особенности если темою доклада служили вопросы, которым ее величество придавала личное значение, и к той форме передачи председателем Думы совету старейшин Государственной Думы обмена мнений при докладах, в какую он облекал свой разговор с государем, и следила за выступлениями Государственной Думы, главным образом, в сфере вышеупомянутых вопросов. Война, патриотические переживания Государственной Думы, ее работы в этот период совместно с правительством, ее горячий отклик на все нужды армии и средостение[*] на этой почве с высшим командным составом на войне заставили придать серьезное значение этому учреждению, в особенности в минуту тяжелых испытаний переменного военного счастья, когда патриотический призыв Государственной Думы поддерживал бодрящий дух армии и настроение масс, как в эти моменты, так и во время частых наборов и при прохождении наших внутренних и внешних займов.

Затем между Государственной Думой и правительством начался ряд осложнений на почве обвинений правительства не только в неподготовленности к войне и в представлении сведений о боевой приспособленности армии, не отвечавших, как оказалось впоследствии, действительному положению, но и в нежелании итти навстречу пожеланиям Государственной Думы в области мероприятий по обороне. Осложнения эти заставили Государственную Думу прибегать к поддержке своих начинаний в верховной ставке, ставшей в интересах армии на сторону Государственной Думы, и тем значительно выдвинули роль вел. кн. Николая Николаевича в делах государственного управления, заставляя министров не только считаться с его взглядами, но ставя их в положение исполнительных органов его повелений. Это повлекло за собой обращение некоторых министров к государю в отстаивании своих мероприятий в упомянутой области, в соответствующем освещении, как стремлений Государственной Думы, так и оказываемой великим князем поддержки Государственной Думы. Отношение правых влиятельных групп к этой позиции великого князя, к его начинаниям в сфере государственного управления страною и в завоеванных областях и к нему лично, в особенности после последовавшего частичного обновления кабинета, изменилось. Все это повлекло за собой, в связи с отмеченным мною ранее отношением Распутина к великому князю и умело внушенным им в это время подозрением о посягательстве великого князя, при поддержке Государственной Думы и армии, на корону, уход великого князя на Кавказ после галицийского отступления, приписанного всецело правыми группами отвлечению великого князя делами управления в ущерб высшему [276]командованию армией и перемену отношений к Государственной Думе и тем министрам, которые оказывали поддержку Государственной Думе в ее настойчивых домогательствах конституционных гарантий.

Этот период времени совпал с вступлением А. Н. Хвостова в управление министерством внутренних дел. Когда до назначения, я и он подробно обсуждали план наших действий, то мы ясно отдавали себе отчет в обстановке событий того времени и считались со всеми приведенными мною выше отношениями к Государственной Думе, как со стороны высоких сфер и правых групп, так и с настроением самой Государственной Думы, и со взглядами на роль Государственной Думы того периода армии и страны. Те отражения общественных настроений, которые я воспринял от своего годового объезда многих губерний внутреннего района в качестве главноуполномоченного комитета великой княгини Марии Павловны, и сведения о настроении Государственной Думы, полученные мною от некоторых знакомых членов Государственной Думы, в особенности от близко стоявшего к М. В. Родзянко А. Д. Протопопова, Алексей Николаевич Хвостов дополнил своими непосредственными впечатлениями из Государственной Думы. Все, в совокупности взятое, повелительно нам диктовало всячески ослабить остроту переживаемого момента и, насколько возможно, войдя в контакт с правым крылом Государственной Думы и государственного совета и монархическими организациями, приостановить, хотя бы временно, их выступления перед государем против Государственной Думы, парализовать в этом вопросе влияние Горемыкина, взгляд которого на Государственную Думу мне был известен из частных бесед с ним на эту тему до назначения на должность, примирить государыню с мыслью о необходимости, в виду государственной важности переживаемого тогда времени, как для армии, так и страны, прохождения бюджета в предстоящей сессии Государственной Думы, о продлении времени созыва которой циркулировали уже слухи в придворной среде и среди влиятельных членов государственного совета, предварительно приняв все возможные меры к сближению с председателем Государственной Думы и влиятельными членами Государственной Думы, и к налаживанию, по возможности, примирительного отношения ее к правительству, сознавая всю трудность последнего, и затем уже, переговорив с ген. Алексеевым и убедив Воейкова, осветить этот вопрос при личном докладе государю. По вступлении в должность, с первых же дней и до моего ухода, мы приложили все свои старания к осуществлению этого плана, где центральную роль влияний на Государственную Думу, переговоры с правыми организациями и влиятельными лицами правого крыла государственного совета с ген. Алексеевым и Воейковым и соответствующие доклады высочайшим особам, взял на себя Хвостов, а я, подготовляя ему в некоторых случаях [277]обстановку, должав был влиять на Вырубову и Распутина, помогая ему в этом, и посвящать его в курс всех относящихся к Государственной Думе сведений, поступавших ко мне из разных источников.

Так как влиятельная группа членов правого крыла государственного совета сравнительно мало знала А. Н. Хвостова, и в случае выработки партийной законодательной тактики или по более серьезным программным партийным вопросам вела переговоры с Замысловским или Марковым, то для того, чтобы А. Н. Хвостов мог заручиться поддержкой этой группы и наладить с нею свои взаимные хорошие отношения, чего А. Н. особенно желал, я посоветовал ему, делая визиты, принять меры к тому, чтобы застать нужных ему членов государственного совета дома, с ними лично познакомиться и обменяться взглядами, сблизиться с видными лицами государственного совета. Затем, указав Хвостову на ту роль, которую после смерти Богдановича начал занимать кружок Штюрмера, находившийся в постоянных соглашениях[*] с Горемыкиным и придворными сферами, я по просьбе А. Н. Хвостова переговорил с Штюрмером, просил его оказать своим влиянием поддержку А. Н. и познакомить его с имевшими значение в правой группе государственного совета членами государственного совета и, на правах старого знакомого Штюрмера, имея уже согласие А. Н. Хвостова, обещал Штюрмеру свое содействие к переводу его старшего сына сначала в Петроград, как желал Штюрмер, а затем к назначению его вице-губернатором в одну из каких-либо отдаленных губерний, чем доставил Штюрмеру искреннее удовольствие, так как он, как я знал, был особенно озабочен судьбою этого сына, на которого женитьба, действительно, оказала благотворное влияние в последнее время. Кроме того, я рекомендовал А. Н. Хвостову установить хорошие отношения с сенатором А. А. Римским-Корсаковым, имевшим значение в среде объединенного дворянства и в монархических организациях, с которым я находился в хороших отношениях, и которого я также попросил оказывать А. Н. Хвостову поддержку в его начинаниях. Как Штюрмер, так и Римский-Корсаков обещали А. Н. Хвостову свою поддержку, причем Б. В. Штюрмер исполнил в точности мою просьбу, устроив у себя собрание, на котором я не был, многих членов государственного совета. На этом собрании А. Н. Хвостов изложил свое политическое кредо и программу предстоящей ему деятельности в качестве министра внутренних дел, а потом, оставшись в тесном кружке более влиятельных членов государственного совета, обменялся с ними рядом своих соображений по вопросам ближайшей тактики в отношении к Государственной Думы, прессы, антидинастического движения в стране, парализования слухов в связи с именем Распутина, не указывая, конечно, на знакомство с ним, стараясь, как он мне потом говорил, как в первом, так и во втором совещании [278]выдержать экзамен, приноравливая высказываемые им соображения к взглядам группы и кружков. Не скажу, чтобы после знакомства с ним, к нему отнеслись сразу доверчиво, как я проверял потом мнения о нем, у некоторых знакомых мне членов совета, бывших на этом собрании, так как последовавшие затем в прессе интервью А. Н. Хвостова несколько обеспокоили членов кружка, как не отвечающие тому, что он высказывал на этом собрании.

Кроме того, у себя (на Морской) я устроил разновременно ряд обедов правых членов государственного совета и влиятельных членов правой группы Государственной Думы и некоторых сенаторов для закрепления с ними более тесного единения А. Н. Хвостова.

Что же касается монархических организаций, то с представителями их вел разговоры как А. Н. Хвостов (с Марковым, Барачем, Левашевым, Замысловским, Восторговым), так и я (с В. Г. Орловым, Дубровиным, Кельцевым) и затем, когда открылся разрешонный кн. Щербатовым в Петрограде первый монархический съезд, то Марков, Замысловский, Левашов, Барач, Восторгов и правые члены Государственной Думы по соглашению с А. Н. Хвостовым вели программную работу, посвящая А. Н. Хвостова, а Замысловский иногда и меня, в ход работ комиссий и общих собраний. Кроме того, А. Н. Хвостов и я говорили с членами съезда при их посещениях нас; затем, в том же направлении был обсужден второй нами разрешонный съезд монархистов в Нижнем-Новгороде, куда поехали, по нашей просьбе, многие из видных деятелей монархических организаций, бывших в Петрограде, затем Марков, Дубровин близкий к Алексею Николаевичу Хвостову, член Государственной Думы из Нижегородской губернии Барач, В. Г. Орлов и другие, и кроме того, был командирован сын хорошего знакомого А. Н. Хвостова нижегородского архиепископа, председатель петроградского центрального комитета Левицкий,[*] получивший специальный, в 2 тыс. рублей, денежный отпуск из секретного фонда департамента полиции для поддержки местных влияний.

В отношении же Государственной Думы, путем дополнительного, по три тыс. рублей в месяц, ассигнования полк. Бертковичу[*] из секретного фонда, мною было значительно усилено агентурное освещение всех фракционных и советских заседаний Государственной Думы, а также кулуарных разговоров членов Государственной Думы и ложи журналистов и устроено, секретно от Куманина, проверочное наблюдение сообщаемых им председателю совета министров того же порядка сведений, которых Куманин не давал министру внутренних дел, видимо, получая на свою организацию деньги из секретных сумм, находящихся в распоряжении председателя совета, мне неизвестных. Сверх того, все то, что мне кроме этого, по телефону и при личной явке сообщал полк. Бертхольд, которого я в интересах законспирироваяия его роли, согласно его желанию, в этот период [279]времени перевел из корпуса жандармов в состав лиц, служащих по министерству внутренних дел и повысил в чине, или то, что сообщал мне А. Д. Протопопов или члены Государственной Думы Марков, Замысловский, Алексеев и Дерюгин, при получении у меня субсидий, а также поступавшие ко мне из разных сторон сведения, касающиеся настроения Государственной Думы, я сообщал А. Н. Хвостову, при личных, почти ежедневных свиданиях. Что же касается А. Н. Хвостова, то, как для парализования нежелательных в поставленной нами задаче течений, слухов и разговоров, так и для передачи тех сведений, которые могли бы успокоительно подействовать на депутатов, в особенности в вопросе своевременного открытия сессии и отношении государя к работам Государственной Думы, он широко использовал кн. Волконского, имевшего в Государственной Думе известное значение, а также большой круг хороших знакомых в составе членов Государственной Думы. Вместе с тем А. Н. Хвостов, кроме инструктирования указанных выше депутатов, а также много помогавшего ему во влияниях на правую группу члена Государственной Думы Барача, предпринял, как он мне говорил, меры к сближению с националистами и октябристами (насколько они были удачны — не знаю) и сблизился с членом Государственной Думы П. Н. Крупенским, которому я, по поручению А. К. Хвостова, переданному мне в присутствии Крупенского, выдал 20 тыс. рублей, под видом устройства потребительной, при Государственной Думе лавки, причем, по уходе Крупенского, А. Н. Хвостов, смеясь, мне заявил, что эта ассигновка имеет своим значением, под благовидным предлогом, привлечение Крупенского к освещению настроения Государственной Думы.

Затем А. Н. Хвостов постарался и, как он сам мне передавал, достиг в этом направлении ожидаемых результатов, завязать хорошие отношения с председателем Государственной Думы, часто к нему ездил и говорил с ним, как я сам видел, по телефону, передавая ему те или другие политические новости, сообщая многое из деятельности совета министров, о Горемыкине, а также сведения из придворных сфер в соответствующем видам А. Н. Хвостова освещении, советовался с ним по некоторым служебным делам и старался всячески заручиться расположением М. В. Родзянко в смысле его влияния на спокойный ход работ в Государственной Думе, и избежания, в интересах династических, возможности поднятия в общих собраниях Думы, каких-либо разговоров, связанных с именем государыни. Кроме того, при открытии занятий бюджетной комиссии А. Н. Хвостов, хотя он и не был членом бюджетной комиссии, начал как член Думы, довольно часто посещать Думу, входя в здание не из министерского павильона, а из общего депутатского подъезда и, для более тесного сближения с членами Думы, передавал в кулуарах и за завтраком некоторые желательные ему или в общих, или в личных целях, сведения. [280]

Подготовив, таким образом, некоторую почву для осуществления задачи, поставленной нами в вопросе о Государственной Думе, мы постоянно, при каждом свидании, начали подготовлять к благоприятному для нас разрешению наших предположений А. А. Вырубову и Распутина, запугивая их внутренним неспокойным настроением масс, видимыми осложнениями в ходе наших военных действий и подчеркивая упомянутое мною выше значение в эту минуту выступлений в патриотическом направлении Государственной Думы. Не скажу, чтобы нам с первых же по этому поводу разговоров удалось достигнуть желаемых результатов. В этом отношении А. А. Вырубова была откровеннее Распутина. Хотя она и понимала важность переживаемого времени, но на Государственную Думу смотрела с той же точки зрения, как и императрица и правые кружки и только наша настойчивость и убеждение ее в том, что нами будут приложены все усилия к тому, чтобы в общих собраниях не был поднят разговор об императрице, Распутине, владыке митрополите и о ней, несколько ее поколебали, и она обещала переговорить по этому поводу с императрицей. При этом мы ей в подробностях указали, что нами предпринято в отношении Государственной Думы, но вселить в нее чувство уверенности в содействий в этом деле А. Н. Хвостову со стороны Родзянко, было трудно, так как она М. В. Родзянко считала врагом императрицы и боялась, что он лично в волнующем ее вопросе не будет на нашей стороне. Немного ее успокоило мое заявление, что мне дал обещание помогать в этом направлении товарищ председателя Думы Протопопов, о котором я, после предварительного моего с ним по этому поводу разговора, пользуясь случаем и исполняя просьбу А. Д. Протопопова, высказался в благожелательных тонах, как о человеке, преданном интересам императрицы и желающем даже познакомиться с нею, Вырубовой; при этом я просил ее принять Протопопова и выслушать его доводы, а также и его начинания в области воздействия на Родзянко в желательном направлении, что она и обещала.

Затем, зная со слов А. Д. Протопопова, сообщавшего мне сведения о настроениях Родзянко и совета старейшин, насколько был обижен М. В. Родзянко и лично и, как председатель Государственной Думы, пожалованием ему, по случаю 300-летия юбилея дома Романовых, ордена Владимира 3-й степени в очередном, как рядовому чиновнику, порядке, тогда как министры, соответственно своему положению, получили награды в исключительном порядке, (Маклаков получил даже в юбилейный год Анну 1-й ст., не имея ни Владимира 4-й и 3-й ст., ни Станислава 1-й ст.) и видел в своем награждении желание умалить значение представительствуемого им высшего в империи законодательного учреждения, я высказал мысль о пожаловании М. В. Родзянко к предстоящему 6 декабря, вне правил, ордена Св. Станислава 1-й ст., что, с одной стороны, [281]покажет Родзянко знак милостивого отношения к нему и его заслугам государя, а, с другой стороны, будет оценено Государственной Думой, как августейшее внимание, оказанное ей в лице Родзянко. Эта мысль понравилась Вырубовой и несколько рассеяла ее опасения относительно Родзянко; к этому А. Н. Хвостов, вполне разделяя мою точку зрения, о чем я, предварительно разговора с А. А. Вырубовой, уже ему докладывал, добавил, что он, если императрица не встретит каких-либо препятствий в вопросе о созыве Государственной Думы, он при последующем докладе государю будет просить его величество разделить все эти соображения и оказать Родзянко ряд знаков милостивого своего к нему внимания при всеподданнейших докладах Родзянко о ходе работ бюджетной комиссии и о плане работ Государственной Думы. Затем А. Н. Хвостов указал А. А. Вырубовой, что он, как по общему вопросу, так и по отношению к Родзянко переговорит пред докладом государю с Воейковым и Алексеевым.

Что касается Распутина, то я, предварительно изложения наших с ним разговоров, сделаю краткую характеристику его отношений к Государственной Думе. Насколько я мог заметить после присматривания к Распутину, целого ряда с ним разговоров на различные толки и его дальнейших отношений по тем или другим вопросам, я вынес убеждение, что для него не существовало идейных побуждений, и к каждому делу он подходил с точки зрения личных интересов своих или, как он понимал, интересов А. А. Вырубовой; но, в силу присущих ему черт характера, во многих вопросах, в особенности, когда он находился в кругу незнакомых или недостаточно знакомых ему людей, или, если он говорил с тем, с кем вел свою игру, или в тех случаях, когда он хотел, как бы рекламировать себя, свою прозорливость, знание им святого писания, патриотизм и чистоту его искренних побуждений в желании добра августейшей семье, он, Распутин, старался замаскировать свои внутренние движения души и помыслы. Изменяя выражение лица и голоса, Распутин притворялся прямодушным, открытым, неинтересующимся никакими материальными благами человеком, вполне доверчиво идущим навстречу доброму делу, так что многие искушенные опытом жизни люди и даже близко к нему стоявшие лица зачастую составляли превратное о нем мнение и давали ему повод раскрыть их карты; только в минуты сильного гнева, раздражения, опьянения или полной его доверчивости, у него обнаруживались иные черты его характера и его помыслы. Как ни мало мы еще в ту пору познали Распутина, тем не менее, в вопросе об его отношении к Государственной Думе для нас была понятна его точка зрения. В прошлом Государственная Дума ничего ему, Распутину, не дала хорошего, а, наоборот, каждое открытие сессии Думы влекло за собой не только стеснение его в свободе действий, но и в большинстве, и в выездах его на продолжительное время из [282]Петрограда, а следовательно, и вызывало тревогу за возможность в этот промежуток времени изменения к нему отношения со стороны, по крайней мере, государя; затем выступление Гучкова обнаружило степень его близости к высшим сферам, вызвало общее негодование на него и вселило в него чувство опасения за свою жизнь; в будущем надеяться на перемену отношений к нему со стороны Думы для него представлялось маловероятным, так как он сам видел, насколько этот вопрос обеспокоивал государя, и поэтому он всецело поддерживал государыню в мысли о бесполезности этого учреждения, а государю указывал, что крестьянская масса разочаровалась в Государственной Думе, которая ничего не сделала для крестьян в улучшении их положения. Затем Распутин, будучи знаком с представителем[*] монархических организаций Дубровиным, Орловым, его часто посещавшим, с Восторговым, Кольцовым[*] и др., находил в их взглядах на работы Государственной Думы, в их постановлениях возможность в своих разговорах с государем на эту тему выставить не свои личные обиды и боязнь этого учреждения, а партийные лозунги и соображения в интересах монархического принципа.

С другой стороны, Распутин всегда боялся высказывать открыто свой взгляд на Государственную Думу, чтобы этим не дать повода к излишним о том разговорам в Думе и очень нервно воспринимал все то, что говорилось о нем в кулуарах Думы и всякий раз, когда эти разговоры до него доходили, расспрашивал меня, так или, быть может, в другой форме было о нем то или другое сказано и очень ценил тех немногих, кто старался рассеять среди депутатов эти толки; поэтому он оказывал свои знаки симпатии А. А. Кону, который, познакомившись с ним по моей просьбе, как увлекающийся вообще человек, а к тому же мистик, почему-то искренно к нему привязался, находя в нем какой-то особенный склад душевных импульсов и, имея место, как журналист, в ложе корреспондентов, часто посещая Государственную Думу, где у него было много знакомых из состава членов Думы, старался заступиться за Распутина и даже носился с мыслью о сближении с ним членов Думы для восприятия ими непосредственных от сношения с ним впечатлений. Эта мысль очень понравилась Распутину, но, с другой стороны, и несколько его запугивала, и я, насколько мог в свою пору, старался сдержать от этого взаимного ознакомления и Кона, и Распутина; после же моего ухода Кон все-таки, не состоя уже в общении ни с кем из членов министерства внутренних дел, а лично, по собственному побуждению, начал осуществлять это сближение Распутина с членами Государственной Думы. Я два или три раза присутствовал при свидании Распутина с М. А. Карауловым и видел, как Распутин, которого я уже более знал чем вначале, с особым вниманием всматривался в Караулова, как в человека другого мира, стараясь [283]найти в нем какой-либо особый даже с внешней стороны отпечаток, не знал, как вести себя, и только, когда Караулов, налив ему за обедом вина, пригласил его выпить и сразу определил свои отношения к: нему, Распутин начал входить в свою колею, но все-таки от поры до времени в нем проскальзывало желание показать Караулову, что он человек исключительный. Затем после моего ухода, когда начались в Государственной Думе речи об императрице и о нем, я заинтересовался отношением Распутина к ходу заседаний Думы и спрашивал об этом Мануйлова, все время на первых порах назначения Штюрмера находившегося около Распутина.

Мануйлов мне передал, что из всего, что в Думе происходило, Распутина только интересовали выступления против него и лиц, ему покровительствующих; он требовал, чтобы Мануйлов ему в точности прочел все то, что по этому поводу говорилось в Думе, был взволнован, сосредоточен и ругал Штюрмера за то, что тот сейчас же не выступил в защиту.

Конечно, затея Кона не дала тех результатов, какие он преследовал, так как Караулов, как равно и другие члены Государственной Думы, которым Кон демонстрировал Распутана, не нашли в последнем тех исключительных совершенств, о которых им рассказывал Кон. Узнав, что это начало служит темой для разговоров в Думе, я рекомендовал Кону прекратить эти ознакомления депутатов с Распутиным, а также посоветовал А. А. Вырубовой повлиять на Распутина, чтобы он отказывался от этих свиданий, и об этом сказал и Распутину, Когда мы, т.-е. я и А. Н. Хвостов, начали говорить с Распутиным на тему о предстоящей к открытию сессии Государственной Думы, он сразу изменился, выслушал наши доводы и ответил с маскированным простодушно-доверчивым видом, без всякой как бы злобы, что он уже не раз говорил с государем о том, что надо помириться с Думой, приехать в нее и сказать: «Я ваш, а вы мои, из-за чего нам ссориться, будем жить в ладу», но что «они», т.-е. члены Государственной Думы больно оскорбили государыню и что виною в охлаждении высоких сфер к Думе являются Гучков и Родзянко, что он лично не понимает, почему Дума его не любит, тогда как он им ничего дурного не сделал и кроме добра никому, а тем более августейшей семье, не желает, а что думцы все время про него распускают всякие небылицы, о которых Родзянко всегда передает государю.

Видя такую явную неискренность Распутина и чувствуя в его ответе оттенок затаенного озлобления против Думы, мы дали ему понять, что если только эта сессия Думы будет отложена, то не только Дума, но и вся Россия и армия будут винить исключительно его и что тогда мы не ручаемся за его безопасность, а что, наоборот, если он поможет открытию Думы, то можно это [284]обстоятельство использовать в пользу изменения к нему недоброжелательного отношения, указав кое-кому из думцев на его роль в этом деле; что же касается Родзянко, то А. Н. Хвостов успокоил его, заявив, что он с ним в хороших отношениях и примет все меры к убеждению Родзянко не допустить в открытом заседании разговоров ни о нем, ни об императрице. Затем мы указали Распутину на те же соображения, какие приводили и А. А. Вырубовой, относительно смягчения настроения Родзянко, а я к этому добавил Распутину, что в Государственной Думе есть около Родзянко хороший мой знакомый — товарищ Родзянко А. Д. Протопопов, который желает познакомиться с А. А. Вырубовой и с ним и который, в виду своей преданности государю и государыне, обещал нам помогать и совершенно иначе, чем другие, понимает и относится к нему, Распутину. После этого Распутин перешел на свой обычный тон и начал интересоваться деталями этого дела и, усвоив себе личную выгоду от нашего предложения, обещал даже сказать А. А. Вырубовой, чтобы она попросила Танеева о награждении Родзянко, и дал свое согласие содействовать нам в этом деле; затем мы дали соответствующие указания полк. Комиссарову влиять в этом направлении на Распутина при ежедневных с ним свиданиях.

После посещения Распутиным государыни и получения А. Н. Хвостовым разрешения от ее величества внести этот вопрос на всеподданнейший личный доклад государю, А. Н. Хвостов отправился с очередным докладом в ставку и имея уже согласие генералов Воейкова и Алексеева, и, как мне потом передавал там во всех подробностях, лично доложил свои предположения его величеству и встретил полное одобрение всей программы. По возвращении А. Н. Хвостов, после свидания с Родзянко, постарался в Думе широко осветить благожелательное отношение государя к работам Думы и его желание правильного хода ее работы; судя по донесениям Бертхольда[*] — насколько правдивы были осведомления его, не знаю — поездка эта имела для А. Н. Хвостова благоприятные результаты в том отношении, что она несколько сгладила принятое в начале недоверчивое отношение к нему и его политике в отношении Государственной Думы и внесла успокоение в среду депутатов по вопросу о времени открытия работ государственной Думы. Вместе с тем, А. Н. Хвостов в частных разговорах с некоторыми министрами поставил и их в известность о решении государя. Но А. Н. Хвостов не учел влияния Горемыкина, который ему при докладе по этому вопросу сказал, что он еще не получил никаких директив от государя и предполагает, в зависимости от хода занятий бюджетной комиссии Государственной Думы, испросить указания по этому вопросу от его величества, но своей точки зрения на этот вопрос не высказал. При одном из моих докладов этого периода Горемыкину, когда я ему говорил о [285]настроениях Думы, я заметил, что ему не нравится та роль, которую занял À. Н. Хвостов в вопросе об открытии Думы, взяв на себя разрешение его путем своего всеподданнейшего доклада. Об этом я передал А. Н. Хвостову, и он решил переговорить через некоторое время с министрами, взгляды которых на Государственную Думу были нам известны, и поднять вопрос о сроке созыва в совете министров.

6 декабря последовала награда М. В. Родзянко, о пожаловании которой после возвращения А. Н. Хвостова из ставки, я по его поручению, докладывал Танееву и встретил его благожелательное отношение. Это пожалование награды, а затем высокомилостивый прием Родзянко, судя по полученным мною сведениям из Думы и из прессы, внесли успокоение и уверенность в нормальном ходе работ Государственной Думы. Горемыкин был молчалив и в совете министров избегал разговоров по вопросу о созыве Государственной Думы; судя по Куманинской агентуре, вопросом настроения Государственной Думы интересовался. Чем ближе стала подходить средина декабря, тем сведения, получаемые мною из Думы, становились тревожнее, так как, в виду наступающего срока рассмотрения в бюджетной комиссии сметы министерства внутренних дел, из фракционных данных и кулуарных разговоров было видно, что не избежать в бюджетной комиссии выступлений по поводу влияния Распутина. Когда я об этом доложил А. Н. Хвостову, то он уже был по этому вопросу поставлен в известность Родзянко, который по словам А. Н. Хвостова, не видал возможности, в интересах будущего, положить какой-либо предел разговорам на эту тему в бюджетной комиссии. Из дальнейших моих разговоров по этому поводу с А. Н. Хвостовым выходило, что он сумеет, вследствие подготовленной им почвы и намеченного им уже плана ответа своего в бюджетной комиссии, не вносить излишнего раздражения в среду депутатов и тем избежать резкой переходной формулы и надеется, что на этом и окончится выступление по поводу Распутина и в общих собраниях этих разговоров не будет, а в периодической прессе, в виду уже данных по военной и нашей цензуре распоряжений, о Распутине не будет помещено ни одной строчки. В этом направлении были осведомлены и А. А. Вырубова и Распутин, но я не скажу, чтобы это их успокоило, так как они настаивали на непременном условии, чтобы в газетах никаких подробностей о том заседании бюджетной комиссии, где будет затронут разговор о Распутине, не было помещено; в виду этого А. Н. Хвостовым были еще раз отданы по Петрограду и по Москве соответствующие распоряжения самого категорического характера. Действительно, когда приблизился день рассмотрения в бюджетной комиссии сметы министерства внутренних дел, мы получили уже подробные сведения о том, кто именно из депутатов, [286]о чем и в каком духе будет выступать с речами о влияниях Распутина.

В тот день, когда рассматривалась наша смета, я должен был дневным поездом выезжать с докладами к ген. Алексееву в ставку, где мне предстояло также и представиться его величеству, но, тем не менее, интересуясь настроением и первыми речами, я отправился в Государственную Думу. Полуциркульный зал весь был занят не только членами бюджетной комиссии и представителями министерства, явившимися на первое заседание с своими ближайшими сотрудниками в полном составе, но и очень многими членами Государственной Думы, пришедшими специально на это заседание. Мне пришлось слышать речь Савенко с оглашением телеграммы, посланной Распутиным в Пермь назначенному по желанию Распутина тобольским губернатором Ордовскому-Танеевескому, о чем я уже доказывал,[*] и половину речи члена Думы Александрова, так что о дальнейшем ходе заседания, репликах А. Н. Хвостова и о личном своем впечатлении я не могу ничего сказать, но, когда через несколько дней я вернулся, то рассмотрение нашей сметы уже было закончено, и я застал А. Н. Хвостова сравнительно довольным исходом, что он при мне и подтвердил А. А. Вырубовой и сказал Распутину. Приближалось затем время открытия Государственной Думы, хотя работы бюджетной комиссии по рассмотрению всех смет еще не были оглашены.

Горемыкин в совете министров вопроса о Думе не подымал, но мне было известно, о чем я и передал А. Н. Хвостову, что он ездил с докладами в Царское Село к императрице. Хотя мы предполагали, что это были обычные его доклады по верховному совету, где он заступал в председательствовании императрицу, но все-таки несколько встревожились; затем у Горемыкина в этот период времени был Распутин, который нам также не говорил о цели своего посещения Горемыкина, а объяснил это свидание желанием вообще его повидать. Все это было подозрительно, и поэтому А. Н. Хвостов решил осуществить свое предположение и поднять вопрос о времени открытия Думы в одном из бывших заседаний. На этом заседании я не был, подробностей не знаю, но, со слов А. Н. Хвостова, насколько помню, — произошло следующее: несмотря на попытки Горемыкина отклонить суждения по вопросу о созыве Думы, обмен мнений, тем не менее, состоялся, и подавляющее большинство стояло на точке зрения А. Н. Хвостова; не высказав своего решения, Горемыкин, закрывая заседание, дал обещание, при докладе государю, доложить заслушанные им мнения министров только государю. Хотя мы предупредили А. А. Вырубову и Распутина, но, тем не менее, узнали затем, что Горемыкин побил нас тем же оружием, которое мы выставляли, — Распутиным, представив происшедшие в бюджетной комиссии выступления против Распутина началом более [287]сгущенным разговорам[*] на эту тему и относительно императрицы в открытом заседании Государственной Думы, причем он указал, что, по имеющимся у него, Горемыкина, данным, Родзянко этому противодействовать не будет. Сведения это, конечно, стали достоянием министров, Государственной Думы и прессы, и настроение Государственной Думы резко изменилось. Это было использовано А. Н. Хвостовым в личных и в интересах затронутого в Думе вопроса для того, чтобы всю ответственность за изменившееся отношение Государственной Думы и общее в стране по этому поводу неудовольствие всецело перенесли на Горемыкина и убедить высшие сферы принять, для смягчения настроения Государственной Думы, целый ряд мер, начиная с указанного мною изменения обычной формы даваемого в таких случаях указа, составив его в виде рескрипта на имя Родзянко и поставив срок открытия занятий Государственной Думы в зависимости от его, Родзянко, доклада государю об окончании работ бюджетной комиссии. Затем мы рекомендовали посещение государем Государственной Думы и указывали, что перемена председателя совета министров будет служить наглядным для всех доказательством того, что высокие сферы в этом вопросе ответственным считают Горемыкина, поставившего их в необходимость принятия такой меры, как отсрочка созыва Государственной Думы, своим неточным докладом о настроении Думы.

О форме написания указа я свою мысль докладывал и Горемыкину, но он в этом вопросе советовался с министром юстиции и, как я впоследствии узнал, последний собственноручно и писал проект указа. Указ был дан на имя Горемыкина, но, действительно, в несколько измененной редакции, что снова дало повод А. Н. Хвостову отметить неприятное впечатление, произведенное этим указом на Государственную Думу, и снова высказать А. А. Вырубовой и Распутину, для доклада во дворце, о необходимости и это обстоятельство поставить в вину Горемыкину. Если в период докладов Горемыкина императрице и разговоров с Распутиным, последний, а также лицо, его поддерживающее, и переменили свою первоначальную точку зрения на вопрос об открытии Государственной Думы и даже нас не поставили об этом в известность, то и Горемыкин, добиваясь лишь отсрочки времени ее созыва и то условной, зависящий не от воли государя, а от самой Думы, ставил тех, в интересах которых он, якобы, действовал, в более тяжкое, чем было ранее, положение. Поэтому, когда мы, в соответствующем совещании, внушили А. А. Вырубовой и Распутину необходимость проведения двух вышеуказанных последних мер, то естественно, конечно, они увидели в этом наилучший исход из того положения, в которое их лично поставил Горемыкин, и; поэтому, горячо поддержали во дворце эти начинания, которые и были осуществлены.