Падение царского режима. Том 4/III. 8. Показания С. П. Белецкого от 24 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 24 июня. Часть 8
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[259]
8.
[А. Н. Хвостов и его положение при дворе. Конфликт А. Н. Хвостова с Дрентельном. Перлюстрация писем к царице и Вырубовой. Распутин и вел. князья Павел и Михаил Александровичи. Охлаждение Александры Федоровны к вел. княгине Елизавете Федоровне. Дело о похищении иконы казанской божьей матери.]

Этого дела я коснусь впоследствии. Обстановку событий этого времени я подробно, правдиво и насколько сохранила моя память, изложил при случае моего участия в деле назначения членов кабинета этой поры, чтобы показать, какими влияниями и соображениями руководились все те, кто принимал в этих назначениях участие. Но ведь невольно должен возникнуть вопрос о том, почему А. Н. Хвостов, хотя бы и в преследовании личных планов подготовки будущего удобного ему состава, не имея ни высочайших обещаний председательского кресла, ни полномочий советчика, мог осмелиться вмешиваться в функции, относящиеся, по существу, к сфере прав председателя совета. Более подробно я коснусь этого вопроса впоследствии; теперь же отмечу, что назначение А. Н. Хвостова состоялось в тот период, когда у государыни императрицы окончательно созрело все время поддерживаемое в ней близкими к ней лицами и в особенности Распутиным решение о необходимости, при сложившихся условиях политической внутренней жизни страны, серьезность которых она сознавала, иметь около себя государя и августейшего наследника, за жизнь которого она постоянно опасалась как в сфере личной, так и государственной, только своих людей, в личной преданности которых она не могла сомневаться. Эту мысль государыня внушила и государю и с этой точки зрения надо смотреть на все вопросы о назначениях этого последующего периода. А. Н. Хвостов, как я уже отметил, был известен и ранее государю и, по словам В. Н. Клевцова[*] и приведенному выше рассказу Распутина, мысль о привлечении его к руководительству министерством внутренних дел возникла еще после смерти П. А. Столыпина.

Свою преданность престолу и самодержавным началам А. Н. Хвостов подчеркнул тем, что, оставив губернаторский пост, [260]пошел в Государственную Думу и не только сел на правых скамьях, но и добился звания председателя правой фракции; при представлениях государю он даже в дни докладов на посту министра всегда надевал значок союза русского народа, украшенный лентами, чего никто из сановников правых убеждений как прошлого времени, так и последнего периода не делал. Близкие лица, мнением которых государь дорожил, к А. Н. Хвостову относились хорошо и о его начинаниях и трудах отзывались с похвалой, сам А. Н. Хвостов усвоил при докладах систему докладов Сухомлинова на посту военного министра, умел вести доклад, учитывая особенности характера его величества, снабжался материалом, дающим возможность затронуть разнообразные вопросы, провести свою или узнать точку зрения государя .на интересующий предмет. Наружность и подкупающие своей правдивостью глаза скрывали внутренние его побуждения, и, подобно впоследствии Протопопову, он выдвигал и государю, и государыне, Вырубовой и Распутину и вначале мне идейную сторону его бескорыстного желания быть в переживаемое время полезным государю, отмечал, что он человек с огромным состоянием (которое, в значительном большинстве, принадлежало не ему, а жене), учитывал отношения государя к лицам и событиям, умело использовывал их. Таким образом, доверие к нему росло, и если бы не ряд ошибок в последующем, о чем я скажу в свое время, Россия имела бы его на посту председателя совета после ухода Штюрмера, срок нахождения которого у власти был бы не очень продолжителен.

Ко всему тому, что я уже сказал, чтобы охарактеризовать А. Н. Хвостова и его приемы при докладах и тем не дать повода думать, что у меня говорит исключительно личное к нему чувство, я коснусь только одного события, связанного с уходом от двора близко стоявшего к государю с молодых лет, в ту пору флигель-адъютанта Дрентельна. Когда, с выступлением[*] Воейкова, после смерти Дедюлина, на пост дворцового коменданта, начался постоянный уход близко стоявших к государю лиц свиты, сумевших заслужить к себе нерасположение со стороны ее величества, то в числе очень немногих остался полк. Дрентельн, который одновременно со мной был в Киевском университете, но на старшем курсе; знаком я с ним не был. Полк. Дрентельн любил государя, и его величество находил удовольствие проводить с ним часы досуга в разговорах на разные темы, а в особенности во время путешествия, о чем, в свою очередь, докладывали посылаемые в командировку при августейших путешествиях чины департамента полиции. Имя Дрентельна, в связи с теми или иными политическими или же придворными кружками, в мое время не упоминалось. Пред назначением А. Н. Хвостова и в первое время назначения он мне говорил о своем свойстве с Дрентельном[*] и о хороших с ним отношениях. Через некоторый промежуток [261]времени, когда уже начались разговоры о лицах, нас поддерживающих, взволнованно[*] рассказал мне, а затем и кн. Андроникову о том, что Дрентельн заявил, что знакомство А. Н. Хвостова с Распутиным и поддержка, оказываемая последним А. Н. Хвостову, настолько его, Дрентельна, возмущают, что он, при встрече с А. Н. Хвостовым, ему руки не подаст. Это А. Н. Хвостова сильно задело не только лично, но и ставило в очень тяжелое положение в виду предстоявших выездов его в ставку с докладами, где государь предполагал остаться на продолжительное время и где Дрентельн, находясь в свите, был в постоянной близости около государя, почему, таким образом, трудно было избежать встречи, в особенности за завтраком и обедом, на которые почти всегда приглашались государем приезжающие с докладом лица. Официальное положение министра и связанные с этим знаки внимания к нему в таких случаях подчеркивали, зачастую, значение и силу доверия тому или другому министру, оказываемого со стороны государя, и разнообразили обстановку жизни ставки. Поэтому А. Н. Хвостов понимал, какая бы получилась богатая пища для разговоров не только в ставке, но и в Петрограде, а затем и в Думе, если бы Дрентельн, действительно, демонстративно подчеркнул свое отношение к нему.

Хотя я и кн. Андроников и указывали Хвостову, что Дрентельн, находясь в присутствии государя, едва ли позволит себе привести эту угрозу в исполнение, и что при том количестве лиц, которые сходятся к высочайшему столу, можно затянуть с кем-либо до выхода государя разговор, избежать необходимости подходить ко всем собравшимся, тем не менее, А. Н. Хвостов хорошо понимал возможность случая столкнуться с Дрентельном и вне высочайшего присутствия и неизбежность неловкости своей с ним встречи. Поэтому он решился обратиться к государыне и А. А. Вырубовой, Распутину и даже не захотел считаться с тем выставляемым ему мною доводом, что это может повлечь за собою еще большие осложнения, так как, при существовавших отношениях государыни императрицы к Дрентельну, может последовать удаление Дрентельна, которое вызовет разговоры и в армии, и в петроградском обществе, и в Государственной Думе, совершенно не отвечая поставленной нами программной задаче. Здесь, кроме подготовительного письма, посланного кн. Андрониковым и, если не ошибаюсь, и А. Н. Хвостовым Воейкову, который в отношении взгляда на лиц, окружающих государя, придерживался точки зрения государыни, А. Н. Хвостов сам принял самое близкое участие в соответствующем освещении возможного столкновения его в ставке с Дрентельном, указав Распутину и А. А. Вырубовой, усилия которых в борьбе с Дрентельном до сих пор не были успешны, насколько важно использовать этот момент для подорвания доверия у государя к Дрентельну и незаметного, затем, его [262]удаления из ставки с соответствующим назначением к командованию армейской бригадой. При этом А. Н. Хвостов выставил себя страдальцем за интересы государыни и особо близких ей лиц и выразил надежду, что государь не допустит в ставке возможности такого скандала, в отношении преданного ему и государыне верного слуги.

Распутин и А. А. Вырубова приняли горячее участие в интересах Хвостова, и пред отъездом А. А. Вырубова успокоила А. Н. Хвостова, но не сказала, что будет сделано, а посоветовала ему не забыть при докладе государю доложить об этой угрозе Дрентельна. Потом Хвостов, по приезде, рассказывал, что он удостоился особого внимательного приема, и когда на докладе коснулся вопроса о Дрентельне и осветил его в том же духе, как А. А. Вырубовой, то получил ответ, что он сам убедится, насколько его опасения были излишни. Действительно, по словам А. Н. Хвостова, когда государь стал у закусочного стола и А. Н. Хвостову, здороваясь, пришлось проходить мимо Дрентельна, стоявшего у дверей, то государь не спускал глаз с Дрентельна, и тот подал руку А. Н. Хвостову, а за столом его величество был к А. Н. Хвостову особо любезен, что невольно обратило общее внимание. По приезде, благодаря А. А. Вырубовой, Хвостов узнал, что вопрос о Дрентельне покончен и что через некоторое время тот получит назначение в армию. Действительно, назначение состоялось, но не в армию, а в гвардию, командиром Преображенского полка с производством в свитские генералы (если не ошибаюсь), чтобы не было, как говорил Распутин, лишних разговоров, но добавил, что это на время и что, затем, Дрентельна назначат подальше от государя. Если бы Хвостов остался у власти, то, может быть, ему, через посредство соответствующих влияний и своих докладов удалось бы добиться назначения Дрентельна с повышением в армию, но после ухода Хвостова вопрос о Дрентельне затянулся до последнего пред революциею времени. Незадолго пред этим Дрентельн был в Петрограде и должен был представиться государыне, и предстоял милостивый прием его, чему во дворце придавалось особое значение. В силу каких неизвестно причин Дрентельн к назначенному приемному часу не явился и прибыл тогда, когда государыня ушла завтракать, и ему был назначен прием на другой день; он не явился и тогда и выбыл вечером к месту служения. Хотя Дрентельн и поставил, кажется, Н. П. Саблина, в известность, что не мог отложить своего выезда, но императрица этой причине не поверила и сочла его отъезд за демонстрацию против себя лично.

Я отметил уже взгляд императрицы на обстановку событий и личного ее к ним отношения, которое она отождествляла с отношением ко всей августейшей семье, и из предыдущих моих показаний можно усмотреть, насколько приходилось нам обдумывать [263]проведение тех или иных начинаний даже в тех случаях, когда по крайней мере мною, не отрицаю, что в некоторых случаях и А. Н. Хвостовым, руководили искренние мотивы лучших побуждений. Но, чтобы нагляднее это оттенить, я приведу несколько примеров из докладов моих в присутствии А. Н, Хвостова и без него, но в большинстве случаев с его ведома, А. А. Вырубовой — как о лицах, интересовавших императрицу и ее, и о событиях, останавливавших внимание двора, так и о том освещении, к какому приходилось прибегать для получения желаемых результатов, посвящая в это Распутина, который вообще всегда относился подозрительно к влияниям на А. А. Вырубову вне его участия, проверял, так ли и в том ли духе было ей передано, как ему говорили, и придавал большое значение посвящению его в те или другие начинания, чтобы, при свиданиях с государем, которым он придавал большое значение, показать свой интерес и к вопросам государственного порядка, причем и Распутин так же, как и Вырубова, хотя и не с той подробностью, записывал на бумажку то, что останавливало более глубоко его внимание. В свою пору, после того, когда я из разговоров с А. А. Вырубовой, из ее вопросов и показаний, понял, что в той или другой степени интересует императрицу, и по каким соображениям, то в числе мер к собиранию нужных сведений, я прибег к перлюстрации и составил лично для тайного советника Мардарьева соответствующий список лиц, письма коих подлежали просмотру, дополненный затем, по указанию А. Н. Хвостова, некоторыми лицами, переписка которых его интересовала лично. Этот материал, в связи с получаемыми из других источников сведениями, служил темой для докладов А. А. Вырубовой, причем копию одного письма отца Александра Васильева я даже дал А. А. Вырубовой, по ее просьбе, чем А. Н. Хвостов остался недоволен, не потому, что признавал это неэтичным поступком, а как он мне сказал впоследствии, вследствие того, что это разоблачает А. А. Вырубовой наш источник получения сведений и как бы обесценивает силу трудности доставления интересующих ее и императрицу материалов. Так как в этот период времени отношение к императрице почти всей императорской фамилии выяснилось и государыня многое знала о жизни великокняжеских дворов из разных источников, то, поэтому, я агентуры своей в этих дворцах не заводил и письма их величеств не просматривал, а только, получая в некоторых случаях от А. А. Вырубовой указания, сообщал ей то, что мне приходилось узнавать другими путями.

Отношений императрицы к императорской фамилии А. А. Вырубова от нас не скрывала. Распутин понимал хорошо, насколько для него лично важно парализовать влияние великих князей на государя и, поддерживая настроение императрицы и государя против тех высочайших особ, которые шли против него, в тех случаях, когда он видел возможность заручиться хоть [264]какимнибудь поводом завязать с каким-либо двором августейших особ связи, старался проявить свой живой интерес, чтобы затем при свидании с государем оттенить отсутствие у него личных побуждений в вопросе семейных отношений царской фамилии, а, наоборот, показать свое душевное желание сроднить и сблизить всю августейшую семью не столько в династических интересах, сколько в родственных. Но таких случаев было мало; за мое время был один, о котором Распутин старался везде говорить, проводя и в сознание окружавшей его среды ту же мысль, которую он проводил в сознание государя.

В то время, когда великий князь Павел Александрович был в опале и его морганатический брак не был признан, а отношение со стороны императрицы к его супруге было исключительно неблагонадежно, последняя обратилась к содействию Распутина. Распутин учел всю выгоду для себя своего в данном деле влияния и, со свойственной ему настойчивостью, добился поворота отношений к ней императрицы, снятия опалы, привлечения великого князя к активной деятельности, признания брака великого князя, дарования титула светлейшей княгини Палей и мечтал еще теснее сроднить через великого князя Дмитрия Павловича эти августейшие семьи. Впоследствии же, когда княгиня Палей под влиянием разных причин, в том числе, главным образом, поведения Распутина, отошла от него, Распутин, чтобы избежать упрека государя в неумении распознавать людей, старался подчеркнуть те же лучшие стороны душевных побуждений, которыми он руководствовался в этом деле, вне всяких его личных отношений к княгине и ее августейшему супругу, много виня в данном случае ту среду, в которой вращались в последнее время великий князь и его жена. В особенности А. А. Вырубова часто нам жаловалась на поездки[1] к великому князю Стаховича и гр. Олсуфьева, которые, по доходившим до нее сведениям, открыто не только у великого князя, но и в других домах знакомых А. А. Вырубовой лиц, выступали против императрицы в связи с разоблачением Распутина. Но из этого не следует, чтобы Распутин и поддерживавшие его лица простили кн. Палей перемену ее отношения к нему, так как последствием разрыва ее знакомства с Распутиным явилось охлаждение к вел. кн. Павлу Александровичу и опала кн. Палей со стороны императрицы, причем внимание государя все время было останавливаемо на отражающемся на великом князе влиянии окружающих его за последнее время лиц. С этой же точки зрения надо объяснять и последовавшее за последнее [265]время охлаждение и к вел. кн. Михаилу Александровичу. Снятие опалы с первых же дней войны после последовавшего за отречением его высочества от своих прав на престол, признание брака с дарованием его супруге титула графини Брасовой, и назначение его к командованию на войне дикой дивизией, посещение великим князем, по высочайшему повелению, Кавказа для набора дивизии Кавказа и оказанный его высочеству прием как населением, так и августейшим наместником, затем дальнейшие успехи этого отряда, под личным предводительством августейшего командира, невольно выдвигали личность великого князя и служили темой для более частых упоминаний его имени. Это посеяло у императрицы поддерживаемое все время Распутиным опасение популярности его высочества в армии и в народе, и поэтому личная жизнь великого князя и его супруги в Гатчине после недолгого сравнительно пребывания его высочества на театре военных действий, его появление запросто с женою в общих залах петроградских ресторанов «Астории» и «Медведя» во время приезда в Петроград и круг его знакомства этого времени и родственных связей его супруги — остановили внимание императрицы. Вследствие этого А. А. Вырубова поручила нам сообщать ей для дальнейшего доклада все сведения, которые к нам будут доходить о вел. кн. Михаиле Александровиче и поручила как можно подробнее осветить его жизнь, так как у императрицы и у нее есть основание видеть в замкнутой сфере жизни семьи великого князя в Гатчине, в знакомствах великого князя и в особенности влияния на последнего его жены, обладающей сильным характером и большим честолюбием, возможность тайных династических притязаний.

В свое время, в бытность мою директором департамента полиции, в период жизни великого князя в имении Брасово, а затем женитьбы великого князя заграницей и его дальнейшего там пребывания, мне, в виду полученных указаний, приходилось интересоваться обстановкой окружавшей в ту пору вел. кн. Михаила Александровича среды и многое знать из жизни его высочества и его супруги; тогда я вынес впечатление, что великий князь, оставшись заграницей, тоскует по России и по полковой жизни, но что ни у него, ни у его супруги не было никаких дальнейших честолюбивых планов. Об этом состоялся тогда ряд всеподданнейших частых докладов министра Макарова. В виду серьезности, приданной А. А. Вырубовой личности великого князя, я принял меры к выяснению обстановки жизни великого князя в Гатчине, его знакомств, времяпрепровождения в Петрограде, и эти данные, подтверждавшие сведения о жизни его высочества, сообщил А. А. Вырубовой, а когда узнал, что личным адъютантом его высочество предполагает взять одного молодого человека, принадлежащего к составу московской адвокатуры, что в особенности остановило и наше и А. А. Вырубовой внимание, то собрал [266]по Москве о нем подробные данные. Но этот материал и выяснившийся родственный по жене характер личности будущего адъютанта великого князя, ни в чем политическом не скомпрометированного, не давали подтверждения опасениям А. А, Вырубовой, так что я даже прекратил свои переговоры с одним из имеющих придворное звание лицом, в судьбе которого великий князь принимал участие, о более тесном сближении его с двором великого князя, принял предложение его высочества вступить в основанный им георгиевский комитет, оказал самое широкое содействие по министерству внутренних дел всем начинаниям великого князя в этой области и, после ухода своего в начале 1917 года, приступил к работам в лечебно-санитарной комиссии комитета. В последующий период моей жизни я не выяснил отношений двора к великому князю; но, судя по тому, что великий князь оставался в том же, как мы уже его застали, положении и вне постоянного пребывания на фронте, надо полагать, что отношение к нему не переменилось. В этот же мой служебный период мне также пришлось заметить огромное влияние Распутина на возраставшее в ту пору охлаждение государыни к ее августейшей сестре Елизавете Федоровне. С ее высочеством я лично до того не был знаком, так как, приезжая в Москву по служебным делам во время бородинских и юбилейных торжеств, я ограничивался записью своей фамилии и должности в дежурной книге, знал только историю ее борьбы с митрополитом Владимиром из-за учрежденного ею монашеского ордена диаконисс и, будучи в Москве у родных жены, после первого моего ухода из министерства внутренних дел, во время немецкого погрома в Москве, слышал от чинов градоначальства, а впоследствии от ген. Климовича, что в эту пору были приняты администрацией меры к охране личности ее высочества и обители, в виду неудовольствия населения отношением ее к военнопленным германцам. По вступлении в должность, я, как следуя общим высочайшим указаниям, так и согласно просьбы ее высочества, переданной мне специально приезжавшим из Москвы ко мне заведующим ее двором Зуровым, принял все меры к недопущению в Москву Марш Васильчиковой, явившейся в Россию с обнаруженной нами тайной миссией о мире с Германией. Специального поручения следить за сношениями ее высочества, во время приездов ее в Петроград, я от А. А. Вырубовой не получал, но со слов Распутина знал, что подобного рода приезды, в особенности, если они совпадали с временем пребывания государя в Царском Селе, сильно нервировали императрицу; причем Распутин говорил, что постоянно поднимаемыми ее высочеством вопросами об удалении его, Распутина, от близости к августейшей семье она добьется того, что ее совсем не будут принимать. При мне приезды ее высочества были редки, но, насколько я знал, всегда сопровождались посещением августейшей семьи. [267]

В один из служебных дней ко мне приехал тот же заведующий двором великой княгини с просьбой от ее высочества по следующему делу, которое он просил держать в секрете.

По сведениям, полученным великой княгиней от одного из сибирских епархиальных архиереев и миссионера-священника, посещавшего каторжную тюрьму в Чите для религиозного собеседования с арестантами, находившийся в этой тюрьме арестант (фамилию его не помню), по его словам, товарищ и близкий Чайкину человек, принимавший участие в неоднократных с Чайкиным кражах, знает, со слов Чайкина, где им спрятана похищенная из казанского женского монастыря икона чтимой всей Россией казанской божией матери и движимый чувством религиозного раскаяния, после клятв на кресте, дал обещание помочь в розысках иконы указанием этого места, прося лишь после этого исходатайствовать ему помилование. К этому Зуров добавил, что этот арестант уже переведен в курскую каторжную тюрьму, что великая княгиня с упомянутыми духовными лицами и вызванной игуменьей казанского женского монастыря и другой монахиней, знающей по приметам, оставшимся в архивной описи монастыря, отличительные признаки иконы, едет сама в Курск, но боится принять открытое участие в этом деле, пока оно не разъяснится, хотя местная администрация, во главе с губернатором Муратовым (затем членом государственного совета), оказала ей полное участие, опросив уже этого арестанта, поэтому великая княгиня просит меня командировать какое-либо правомочное лицо, которое могло бы, как орган центрального учреждения, помочь в дальнейшем при розыске иконы, так как арестант пока еще места нахождения ее не открыл, но данное им описание иконы совпадает с приметами, что показала бывшая уже в Курске монахиня — казначея казанского монастыря. С делом кражи иконы казанской божьей матери я был хорошо знаком, так как, будучи командирован Столыпиным на Волгу, с чиновником особых поручений Михайловым, по обзору сыскных учреждений, во время работ моих по реформе полиции, я был в Казани после суда над Чайкиным и расспрашивал лиц судебного ведомства, чинов полиции и подп. корпуса жандармов Прогнаевского, принимавших участие в этом деле и продолжавших, по приказаниям из Петрограда, вести негласное расследование по розыску иконы, ибо по сведениям, шедшим из духовных сфер, икона эта Чайкиным не была спалена, а похищена была им для продажи старообрядцам, в среде коих жила старая, связанная с этой иконой, легенда о том, что до той поры, пока эта икона не будет в руках старообрядцев, последние не получат полной свободы в исповедании своей веры.

В период моего посещения Казани, как товарищ прокурора, наблюдавший за этим делом, так и производивший эти розыски [268]подп. Прогнаевский не отрицали возможности сбыта этой иконы Чайкиным старообрядцам, так как воспитанница Чайкина давала на суде несколько сбивчивые показания, как бы подтверждавшие полученные затем сведения. Кроме того товарищ прокурора, местный уроженец, дал мне изданную по этому процессу книгу, в которой был изложен ход судебного следствия, речи и объективное резюме председателя, не отрицавшего невыясненности на суде факта дальнейшей участи иконы, но добавлявшего, что из всего, правда, неполного материала, предоставленного вниманию присяжных, у него является большое опасение того, что показание Чайкина справедливо и что эта святыня, с которой связаны дорогие для русского сердца моменты исторической жизни России, навсегда потеряна для верующего русского народа. Поэтому розыски производились с большой осторожностью, в чем настоятельница монастыря даже упрекала ведшего розыск подп. Прогнаевского. Так как на розыск деньги давал монастырь, то я, по приезде доложил об этом директору, и на розыскные действия были отпущены суммы из департамента, а затем, будучи директором, исполняя высочайшие предуказания, продолжал этим делом интересоваться и проникся полным доверием к подп. Прогнаевскому, который понимал все значение важности дела и подвергал большой критике даваемые ему монастырем сведения и в особенности подозрительно относился к воспитаннице Чайкина, находя ее показания незаслуживающими доверия. Потом, по уходе из министерства, я не знал о дальнейшей судьбе розысков этой иконы и обо всем только что изложенном передал, для представления великой княгине, Зурову, указав, что к этому делу ее высочеству надо относиться с большой осторожностью, потому что, если, действительно, икона не спалена Чайкиным, все время на этом настаивавшем, когда я посылал к нему на свидание подп. Прогнаевского, и подлинность ее будет установлена, это будет дорого русскому верующему сердцу, но если лица, производящие розыски по этому делу, пойдут по ложному пути, то получится большой соблазн. При этом Зуров просил меня облегчить возможность, если понадобится, передвижения арестанта к месту нахождения иконы.

Переговорив с министром и указав на все отмеченные мною стороны этого дела, я отправился к министру юстиции, который тоже согласился со мной и поручил начальнику главного тюремного управления содействовать, если понадобится по ходу расследования, одиночному, без конвоя, препровождению арестанта с тем, чтобы, по соглашению с администрацией, были приняты все меры к предупреждению возможного побега арестанта в пути. Затем я вызвал из Казани подполк. Прогнаевского, знавшего также приметы пропавшей святой иконы, лиц, близких к Чайкину, и дело во всех подробностях, а также стоявшего в курсе параллельных розысков этой иконы, производимых администрацией монастыря, [269]и возложил неослабное наблюдение за дознанием по розыску иконы, как на месте нахождения арестанта, так и в дальнейшем, на члена совета министра внутренних дел кн. А. А. Ширинского-Шихматова, человека религиозного, к которому я относился с большим доверием и уважением. Посвятив князя в существо просьбы великой княгини, я попросил его ознакомиться со всеми имевшимися в департаменте полиции донесениями подполк. Прогнаевского, высказав приведенное выше свое мнение, с которым он согласился, и просил его быть при исполнении этого поручения очень внимательным и осторожным и сообщать мне о ходе расследования. Кн. Ширинского знала с молодых лет и великая княгиня и относилась к нему и его семье хорошо. Из донесений и личного доклада приехавшего из Курска, после отъезда великой княгини, кн. Ширинского-Шихматова оказалось, что мои опасения были основательны, так как местная администрация отнеслась с большим доверием к словам арестанта, показания коего были явно противоречивы и во многом не отвечали данным, имевшимся в донесениях подполк. Прогнаевского, что сам арестант лично и, судя по наведенным о нем справкам как о судимости, так и о поведении при отбытии наказания, не внушает к себе доверия, и что только в одном он прав — это в данном им описании признаков подлинной ему действительно известной иконы, но и в этом отношении кн. Ширинский-Шихматов высказал мне некоторые свои соображения. Затем кн. Ширинский-Шихматов передавал мне, что великая княгиня, видимо, удовлетворилась его докладом и желает меня лично поблагодарить во время ближайшего своего приезда в Петроград, ожидаемого на-днях.

Когда приехала великая княгиня, то кн. Ширинский-Шихматов, действительно, передал мне ее приглашение приехать вечером. Я в этот день должен был видеть А. А. Вырубову, не помню — по какому делу и, при свидании с ней, сказал ей, что от нее поеду к великой княгине и рассказал ей историю настоящего дела. А. А. Вырубова этим очень заинтересовалась и просила держать ее в курсе прохождения дела, а также передать ей и мой разговор с великой княгиней, причем на мой вопрос о том, не говорила ли по этому поводу великая княгиня императрице, так как я знал, со слов кн. Ширинского-Шихматова, что великая княгиня прямо проследовала в Царское Село и там имела пробыть довольно значительное время, А. А. Вырубова мне сообщила, что она видела после того императрицу, и государыня ей об этом деле ничего не передавала. Тогда я сказал А. А. Вырубовой, что меня просила великая княгиня через Зурова держать в секрете это дело; это еще больше заинтересовало А. А. Вырубову, причем она вполне одобрила проявленную в этом деле мною осторожность. Когда, переодевшись на вокзале в особом помещении в форму, я приехал на Невский во дворец, то был введен в кабинет, и ее высочество, [270]поблагодарив меня за исполнение ее просьбы, тем не менее, выразила свое неудовольствие на кн. Ширинского-Шихматова, который проявил с первого раза подозрительность к арестанту и в этом направлении все время вел опрос его, тогда как до того опрашивавшие арестанта лица и даже приехавшая с нею в Курск игуменья казанского монастыря сохранили веру в правдивость показания арестанта, данного им под присягой священнику, знавшему его по Сибири. Хотя я, имея при себе протокол последнего опроса, и указывал великой княгине на несоответствие последнего показания арестанта с первоначальным его показанием, тем не менее, великая княгиня просила меня успокоить ее совесть и довести дело до конца, чтобы у нее не осталось в душе сомнения в том, что, быть может, арестант и прав. Поэтому она выразила надежду, что я, держа это дело в секрете, устрою так, чтобы арестант был привезен на то место, которое он укажет, и просила, если я не могу кем-либо другим заменить кн. Ширинского-Шихматова, то дать ему указания, чтобы он был более объективен. Доложив великой княгине весь ход моих предыдущих розысков иконы и указав ей на упомянутое мною выше резюме председателя суда, я добавил, что исполню все ее повеления, и сам первый буду рад, если святая икона будет найдена, но боюсь, что Чайкин в своем показании был правдив, так как из доклада подполк. Прогнаевского, мне сделанного в этот приезд, выяснилось, что все последующие показания, которые давала после кражи иконы воспитанница Чайкина, оказались ложными, в чем она была уличена и созналась подполк. Прогнаевскому, что его розыски иконы среди старообрядцев были бесплодны, почему он, с согласия местного прокурорского надзора, должен их прекратить. Откланявшись великой княгине и заверив ее еще раз в том, что ее желание будет исполнено, я снова пригласил к себе кн. Ширинского-Шихматова и подполк. Прогнаевского, который сделал подробный в моем присутствии доклад князю о ходе всех его расследований и имеющихся у него данных по этому делу.

Опросив еще раз кн. Ширинского-Шихматова подробно о том, что им было предпринято в Курске, и не передавая, конечно, изложенного выше впечатления об его розыскных действиях, вынесенного великой княгиней, а указав на сердечные мотивы, ее высочеством высказанные, я просил их обоих довести до конца это дело и, сохраняя полную объективность, быть осторожными в отношении лиц, окружавших великую княгиню и следивших за каждым розыскным действием. Пред этим же я попросил князя отправиться в Шлиссельбург и лично опросить Чайкина и по поводу его показания, данного на суде, и о своем, вынесенном от этого свидания, впечатлении мне доложить.

Кн. Ширинский-Шихматов был в Шлиссельбурге, видел Чайкина, из молодого, общительного и жизнерадостного человека [271]обратившегося в старика, находящегося в периоде религиозных сомнений, совершенно не интересующегося вопросами жизни. Чайкин подтвердил князю мотивы, заставившие его сжечь, предварительно разрубив на щепки икону и рассказал даже, что части иконы долго не разгорались под влиянием отверделости красок письма. Затем Чайкин показал князю, что упомянутого выше арестанта он знает и указал даже, в какой каторжной тюрьме он с ним познакомился, но добавил, что тот с ним, Чайкиным, в этом деле не работал; это отвечало и данным, имевшимся у князя и Прогнаевского. После этого у меня явилась полная уверенность в том, что этот арестант или желает в пути совершить побег, или преследует какие-либо гнусные цели, требующие немедленного их разоблачения. Поэтому было решено, что кн. Ширинский-Шихматов, не жалея денег, приложит, вместе с Прогнаевским, все усилия, чтобы арестант не мог убежать, и примет все меры, если потребуется, вплоть до устройства отдельного помещения для арестанта на месте прибытия его в указанный им район, с целью преградить ему возможность каких бы то ни было и с кем бы то ни было сношений со стороны. Все это было исполнено в точности, и, по привозе арестанта в назначенное место, он был в тюрьме совершенно изолирован. Но и здесь арестант не давал никаких определенных указаний о месте нахождения иконы, а начал затягивать дело розысков требованием свидания с знакомыми ему товарищами, разыскивать которых в Москве взялся, при помощи градоначальника Климовича, упомянутый мною выше священник, устроенный у великой княгини на службе в Москве.

Дело затянулось, и великая княгиня через того же Зурова, считая кн. Ширинокого-Шихматова виновным в излишних стеснениях арестанта, затягивающим дело розыска иконы, просила меня отозвать кн. Ширинского-Шихматова и передать это дело ген. Климовичу, к которому она относится с полным доверием. В период этих переговоров кн. Ширинский-Шихматов не ослаблял своего надзора за арестантом, подвергая его частым обыскам, не дававшим, однако, никаких результатов, и вынес свое глубокое убеждение в полной его неискренности. В один из последних дней своего за ним наблюдения кн. Ширинский-Шихматов приказал тюремному начальнику произвести обыск в его присутствии и раздеть догола арестанта, и тогда при очень внимательном осмотре арестанта, у него между ягодицами обнаружили свернутый на вощеной бумаге абрис переданного ему ранее очертания похищенной иконы с оттиском примет подлинника. Получив от арестанта после этого чистосердечное раскаяние и составив как протокол осмотра, так и протокол опроса, кн. Ширинский-Шихматов, отдав арестанта, для отправки в первоначальную тюрьму, в руки тюремной администрации, которая его сейчас же перевела на общий каторжный режим, представил все эти акты, с [272]вещественным доказательством, великой княгине, которая просила его передать мне особую благодарность за охрану ее интересов в данном деле. Затем, прибыв в Петроград, кн. Ширинский-Шихматов обо всем подробно доложил как министру, так и мне.

За этот период А. А. Вырубова интересовалась ходом дела, и когда я рассказал ей о результатах розыска иконы, то она, как я мог заметить, осталась довольна неудачей великой княгини и записала некоторые подробности для доклада императрице. Распутин же впоследствии говорил, что великая княгиня «хотела обмануть бога», хотя в данном деле, насколько я мог понять и из слов ее высочества и докладов кн. Ширинското-Шихматова, великая княгиня, зная религиозную сторону характера государя и то сильное впечатление, какое на него в свое время произвела кража этой святыни, сопровождавшей русских царей в их походах, предполагала доставить государю и всей верующей России молитвенную радость и утешение во время переживаемой тяжелой войны.


Примечания[править]

  1. В Царском Селе как наружное филерное наблюдение, так и агентурное освещение велось исключительно органами дворцового коменданта, коему на этот предмет отпускался из средств департамента полиции особый кредит из секретного фонда.