Жемчужное ожерелье (Лесков)/ПСС 1902—1903 (ВТ:Ё)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Жемчужное ожерелье
автор Николай Семёнович Лесков (1831—1895)
Полное собрание сочинений Н. С. Лескова (1902—1903)
Опубл.: 1885. Источник: Commons-logo.svg Полное собрание сочинений Н. С. Лескова. — 3-е изд. — СПб: Типография А. Ф. Маркса, 1903. — Т. 18.

Редакции


[6]

ЖЕМЧУЖНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

В одном образованном семействе сидели за чаем друзья и говорили о литературе — о вымысле, о фабуле. Сожалели, отчего всё это у нас беднеет и бледнеет. Я припомнил и рассказал одно характерное замечание покойного Писемского, который говорил, будто усматриваемое литературное оскудение прежде всего связано с размножением железных дорог, которые очень полезны торговле, но для художественной литературы вредны.

«— Теперь человек проезжает много, но скоро и безобидно, — говорил Писемский, — и оттого у него никаких сильных впечатлений не набирается, и наблюдать ему нечего и некогда, — всё скользит. Оттого и бедно. А бывало, как едешь из Москвы в Кострому «на долгих», в общем тарантасе, или «на сдаточных», — да и ямщик-то тебе попадёт подлец, да и соседи нахалы, да и постоялый дворник шельма, а «куфарка» у него неопрятище, — так ведь сколько разнообразия насмотришься. А ещё как сердце не вытерпит, — изловишь какую-нибудь гадость во щах, да эту «куфарку» обругаешь, а она тебя на ответ — вдесятеро иссрамит, так от впечатлений-то просто и не отделаешься. И стоят они в тебе густо, точно суточная каша преет, — ну, разумеется, густо и в сочинении выходило; а нынче всё это по железнодорожному — бери тарелку, не спрашивай; ешь — пожевать некогда; динь-динь-динь и готово: опять едешь, и только всех у тебя [7]впечатлений, что лакей сдачей тебя обсчитал, а обругаться с ним в своё удовольствие уже и некогда».

Один гость на это заметил, что Писемский оригинален, но неправ, и привёл в пример Диккенса, который писал в стране, где очень быстро ездят, однако же видел и наблюдал много, и фабулы его рассказов не страдают скудостью содержания.

— Исключение составляют разве только одни его святочные рассказы. И они, конечно, прекрасны, но в них есть однообразие; однако, в этом винить автора нельзя, потому что это такой род литературы, в котором писатель чувствует себя невольником слишком тесной и правильно ограниченной формы. От святочного рассказа непременно требуется, чтобы он был приурочен к событиям святочного вечера — от Рождества до Крещенья, чтобы он был сколько-нибудь фантастичен, имел какую-нибудь мораль, хотя в роде опровержения вредного предрассудка, и наконец — чтобы он оканчивался непременно весело. В жизни таких событий бывает немного, и потому автор неволит себя выдумывать и сочинять фабулу, подходящую к программе. А через это в святочных рассказах и замечается большая деланность и однообразие.

— Ну, я не совсем с вами согласен, — отвечал третий гость, почтенный человек, который часто умел сказать слово кстати. Потому нам всем и захотелось его слушать.

— Я думаю, — продолжал он: — что и святочный рассказ, находясь в своих его рамках, всё-таки может видоизменяться и представлять любопытное разнообразие, отражая в себе и своё время, и нравы.

— Но чем же вы можете доказать ваше мнение? Чтобы оно было убедительно, надо, чтобы вы нам показали такое событие из современной жизни русского общества, где отразился бы и век, и современный человек, и между тем всё бы это отвечало форме и программе святочного рассказа, то есть было бы и слегка фантастично, и искореняло бы какой-нибудь предрассудок, и имело бы не грустное, а весёлое окончание.

— А что же, я могу вам представить такой рассказ, если хотите. [8]

— Сделайте одолжение! Но только помните, что он должен быть истинное происшествие!

— О, будьте уверены, я расскажу вам происшествие самое истиннейшее и притом о лицах мне очень дорогих и близких. Дело касается моего родного брата, который, как вам, вероятно, известно, хорошо служит и пользуется вполне им заслуженною доброю репутациею.

Все подтвердили, что это правда, и многие добавили, что брат рассказчика, действительно, достойный и прекрасный человек.

— Да, — отвечал тот: — вот я и поведу речь об этом, как вы говорите, прекрасном человеке.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Назад тому три года брат приехал ко мне на святки из провинции, где он тогда служил, и точно его какая муха укусила — приступил ко мне и к моей жене с неотступною просьбою: «жените меня».

Мы сначала думали, что он шутит, но он серьёзно и не с коротким пристает: «жените, сделайте милость! Спасите меня от невыносимой скуки одиночества! Опостылела холостая жизнь, надоели сплетни и вздоры провинции, — хочу иметь свой очаг, хочу сидеть вечером с дорогою женою у своей лампы. Жените!»

— Ну, да постой же, говорим, — всё это прекрасно и пусть будет по-твоему, — Господь тебя благослови, — женись, но ведь надобно же время, надо иметь в виду хорошую девушку, которая бы пришлась тебе по сердцу и чтобы ты тоже нашёл у неё к себе расположение. На всё это надо время.

А он отвечает:

— Что же, времени довольно: две недели святок венчаться нельзя, — вы меня в это время сосватайте, а на Крещенье, вечерком, мы обвенчаемся и уедем.

— Э, говорю, — да ты, любезный мой, должно быть, немножко с ума сошёл от скуки. (Сло́ва «психопат» тогда ещё не было у нас в употреблении). Мне, говорю, с тобой дурачиться некогда, я сейчас в суд на службу иду, а ты вот тут оставайся с моей женою и фантазируй.

Думал, что всё это, разумеется, пустяки или, по [9]крайней мере, что это затея очень далёкая от исполнения, а между тем возвращаюсь к обеду домой и вижу, что у них уже дело созрело.

Жена говорит мне:

— У нас была Машенька Васильева, просила меня съездить с нею выбрать ей платье, и пока я одевалась, они (т. е. брат мой и эта девица) посидели за чаем, и брат говорит: «Вот прекрасная девушка! Что там ещё много выбирать, — жените меня на ней!»

Я отвечаю жене:

— Теперь я вижу, что брат в самом деле одурел.

— Нет, позволь, — отвечает жена: — отчего же это непременно «одурел»? Зачем же отрицать то, что ты сам всегда уважал?

— Что это такое я уважал?

— Безотчётные симпатии, влечения сердца.

— Ну, говорю, — матушка, меня на это не подденешь. Всё это хорошо вовремя и кстати, хорошо, когда эти влечения вытекают из чего-нибудь ясно сознанного, из признания видимых превосходств души и сердца, а это — что такое… в одну минуту увидел и готов обрешетиться на всю жизнь.

— Да, а ты что же имеешь против Машеньки? — она именно такая и есть, как ты говоришь, — девушка ясного ума, благородного характера и прекрасного и верного сердца. Притом и он ей очень понравился.

— Как! воскликнул я, — так это ты уж и с её стороны успела заручиться признанием?

— Признание, — отвечает, — не признание, а разве это не видно? Любовь ведь — это по нашему женскому ведомству, — мы её замечаем и видим в самом зародыше.

— Вы, говорю, — все очень противные свахи: вам бы только кого-нибудь женить, а там что из этого выйдет, — это до вас не касается. Побойся последствий твоего легкомыслия.

— А я ничего, — говорит, — не боюсь, потому что я их обоих знаю, и знаю, что брат твой — прекрасный человек, и Маша — премилая девушка, и они как дали слово заботиться о счастье друг друга, так это и исполнят.

— Как! — закричал я, себя не помня, — они уже и слово друг другу дали? [10]

— Да, — отвечает жена: — это было пока иносказательно, но понятно. Их вкусы и стремления сходятся, и я вечером поеду с твоим братом к ним, — он наверно понравится старикам, и потом…

— Что же, что потом?

— Потом, — пускай как знают; ты только не мешайся.

— Хорошо, — говорю, — хорошо, очень рад в подобную глупость не мешаться.

— Глупости никакой не будет.

— Прекрасно.

— А будет всё очень хорошо: они будут счастливы!

— Очень рад! Только не мешает, — говорю, — моему братцу и тебе знать и помнить, что отец Машеньки всем известный богатый сквалыжник.

— Что же из этого? Я этого, к сожалению, и не могу оспаривать, но это нимало не мешает Машеньке быть прекрасною девушкой, из которой выйдет прекрасная жена. Ты верно забыл то, над чем мы с тобою не раз останавливались: вспомни, что у Тургенева — все его лучшие женщины, как на подбор, имели очень не почтенных родителей.

— Я совсем не о том говорю. Машенька, действительно, превосходная девушка, а отец её, выдавая замуж двух старших её сестёр, обоих зятьёв обманул и ничего не дал, — и Маше ничего не даст.

— Почем это знать? Он её больше всех любит.

— Ну, матушка, держи карман шире: знаем мы, что такое их «особенная» любовь к девушке, которая на выходе. Всех обманет! Да ему и не обмануть нельзя, — он на том стоит, и состоянию-то своему, говорят, тем начало положил, что деньги в большой рост под залоги давал. У такого-то человека вы захотели любви и великодушия доискаться. А я вам то скажу, что первые его два зятя оба сами пройды, и если он их надул и они теперь все во вражде с ним, то уж моего братца, который с детства страдал самою утрированною деликатностью, он и подавно оставит на бобах.

— То есть как это, говорит, — на бобах?

— Ну, матушка, это ты дурачишься.

— Неть, не дурачусь. [11]

— Да разве ты не знаешь, что такое значит «оставить на бобах»? Ничего не даст Машеньке, — вот и вся недолга.

— Ах, вот это-то!

— Ну, конечно.

— Конечно, конечно! Это быть может, но только я, — говорит, — никогда не думала, что по-твоему — получить путную жену, хотя бы и без приданого, — это называется «остаться на бобах».

Знаете милую женскую привычку и логику: сейчас — в чужой огород, а вам, по соседству, шпильку в бок…

— Я говорю вовсе не о себе…

— Нет, отчего же?..

— Ну, это странно, ma chère!

— Да отчего же странно?

— Оттого странно, что я этого на свой счёт не говорил.

— Ну, думал.

— Нет, совсем и не думал.

— Ну, воображал.

— Да, нет же, чёрт возьми, ничего я не воображал!

— Да чего же ты кричишь?!

— Я не кричу!

— И «черти»… «чёрт»… Что это такое?

— Да потому, что ты меня из терпения выводишь.

— Ну, вот то-то и есть! А если бы я была богата и принесла с собою тебе приданое…

— Э-ге-ге!..

Этого уже я не выдержал и, по выражению покойного поэта Толстого, «начав — как бог, окончил — как свинья». Я принял обиженный вид, — потому, что и в самом деле чувствовал себя несправедливо обиженным, — и, покачав головою, повернулся и пошёл к себе в кабинет. Но, затворяя за собою дверь, почувствовал неодолимую жажду отмщения, — снова отворил дверь и сказал:

— Это свинство!

А она отвечает:

— Merci, мой милый муж.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

— Чёрть знает, что за сцена! И не забудьте — это после четырёх лет самой счастливой и ничем ни на [12]минуту не возмущённой супружеской жнзни!.. Досадно, обидно — и непереносно! Что за вздор такой. И из-за чего!.. Всё это набаламутил брат. И что мне такое, что я так кипячусь и волнуюсь! Ведь он в самом деле взрослый и не в праве ли он сам обсудить, какая особа ему нравится и на ком ему жениться?.. Господи, в этом сыну родному нынче не укажешь, а то чтобы ещё брат брата должен был слушаться… Да и по какому, наконец, праву?.. И могу ли я, в самом деле, быть таким провидцем, чтобы утвердительно предсказывать, какое сватовство чем кончится?.. Машенька, действительно, превосходная девушка, а моя жена разве не прелестная женщина?.. Да и меня, слава Богу, никто негодяем не называл, а между тем вот мы с нею, после четырёх лет счастливой, ни на минуту ничем не смущённой жизни, теперь разбранились как портной с портнихой… И всё из-за пустяков, из-за чужой шутовской прихоти…

Мне стало ужасно совестно перед собою и ужасно её жалко, потому что я её слова уже считал ни во что, а за всё винил себя, и в таком грустном и недовольном настроении уснул у себя в кабинете на диване, закутавшись в мягкий ватный халат, выстеганный мне собственными руками моей милой жены…

Подкупающая это вещь — носильное удобное платье, сработанное мужу жениными руками! Так оно хорошо, так мило и так вовремя и не вовремя напоминает и наши вины, и те драгоценные ручки, которые вдруг захочется расцеловать и просить в чём-то прощения.

— Прости меня, мой ангел, что ты меня, наконец, вывела из терпения. Я вперёд не буду.

И мне, признаться, до того захотелось поскорее идти с этой просьбой, что я проснулся, встал и вышёл из кабинета.

Смотрю — в доме везде темно и тихо.

Спрашиваю горничную:

— Где же барыня?

— А они, отвечает, — уехали с вашим братцем к Марьи Николаевны отцу. Я вам сейчас чай приготовлю.

«Какова! думаю, — значит, она своего упорства не оставляет, — она таки хочет женить брата на Машеньке… Ну, пусть их делают, как знают, и пусть их [13]Машенькин отец надует, как он надул своих старших зятьёв. Да даже ещё и более, потому что те сами жохи, а мой брат, — воплощённая честность и деликатность. Тем лучше, — пусть он их надует, — и брата, и мою жену. Пусть она обожжётся на первом уроке, как людей сватать».

Я получил из рук горничной стакан чаю и уселся читать дело, которое завтра начиналось у нас в суде и представляло для меня немало трудностей.

Занятие это увлекло меня далеко за полночь, а жена моя с братом возвратились в два часа и оба превесёлые.

Жена говорит мне:

— Не хочешь ли холодного ростбифа и стакан воды с вином? А мы у Васильевых ужинали.

— Нет, — говорю, — покорно благодарю.

— Николай Иванович расщедрился и отлично нас покормил.

— Вот как.

— Да, — мы превесело провели время, и шампанское пили.

— Счастливцы! — говорю, — а сам думаю: значить, эта бестия, Николай Иванович, сразу раскусил, что за телёнок мой брат, и дал ему пойла недаром. Теперь он его будет ласкать, пока там жениховский рученец кончится, а потом — быть бычку на обрывочку.

А чувства мои против жены снова озлобились, и я не стал просить у неё прощенья в своей невинности. И даже, если бы я был свободен и имел досуг вникать во все перипетии затеянной ими любовной игры, то не удивительно было б, что я снова не вытерпел бы, — во что-нибудь вмешался, и мы дошли бы до какой-нибудь психозы; но, по счастью, мне было некогда. Дело, о котором я вам говорил, заняло нас на суде так, что мы с ним не чаяли освободиться и к празднику, а потому я домой являлся только поесть да выспаться, а все дни и часть ночей проводил пред алтарём Фемиды.

А дома у меня дела не ждали, и когда я под самый сочельник явился под свой кров, довольный тем, что освободился от судебных занятий, меня встретили тем, что пригласили осмотреть роскошную корзину с дорогими подарками, подносимыми Машеньке моим братом. [14]

— Это что же такое?

— А это дары жениха невесте, — объяснила мне моя жена.

— Ага! так вот уже как! Поздравляю.

— Как же! Твой брат не хотел делать формального предложения, не переговорив ещё раз с тобою, но он спешит своей свадьбой, а ты как на зло сидел всё в своём противном суде. Ждать было невозможно, и они помолвлены.

— Да и прекрасно, — говорю, — незачем было меня и ждать.

— Ты, кажется, остришь?

— Нисколько я не острю.

— Или иронизируешь?

— И не иронизирую.

— Да это было бы и напрасно, потому что, несмотря на всё твоё карканье, они будут пресчастливы.

— Конечно, говорю, — уж если ты ручаешься, то будут… Есть такая пословица: «кто думает три дни, тот выберет злыдни». Не выбирать — вернее.

— А что же, — отвечает моя жена, закрывая корзинку с дарами: — ведь это вы думаете, будто вы нас выбираете, а в существе, ведь, всё это вздор.

— Почему же это вздор? Надеюсь, но девушки выбирают женихов, а женихи к девушкам сватаются.

— Да, сватаются — это правда, но выбора, как осмотрительного или рассудительного дела, никогда не бывает.

Я покачал головою и говорю:

— Ты бы подумала о том, что ты такое говоришь. Я вот тебя, например, выбрал — именно из уважения к тебе и сознавая твои достоинства.

— И врёшь.

— Как вру?!

— Врёшь, — потому что ты выбрал меня совсем не за достоинства.

— А за что же?

— За то, что я тебе понравилась.

— Как, ты даже отрицаешь в себе достоинства!

— Нимало, — достоинства во мне есть, а ты всё-таки на мне не женился бы, если бы я тебе не понравилась.

Я чувствовал, что она говорит правду.

— Однако же, говорю, — я целый год ждал и ходил к вам в дом. Для чего же я это делал? [15]

— Чтобы смотреть на меня.

— Неправда, — я изучал твой характер.

Жена расхохоталась.

— Что за пустой смех!

— Нисколько не пустой. Ты ничего, мой друг, во мне не изучал и изучать не могь.

— Это почему?

— Сказать?

— Сделай милость, скажи!

— Потому, что ты был в меня влюблён.

— Пусть так, но это мне не мешало видеть твои душевные свойства.

— Мешало.

— Нет, не мешало.

— Мешало, и всегда всякому будет мешать, а потому это долгое изучение и бесполезно. Вы думаете, что, влюбивишсь в женщину, вы на неё смотрите с рассуждением, а на самом деле вы только глазеете с воображением.

— Ну… однако, — говорю, — ты уж это как-то… очень реально.

А сам думаю: ведь это правда!

А жена говорит:

— Полно думать, — худа не вышло, а теперь переодевайся скорее и поедем к Машеньке: мы сегодня у них встречаем Рождество, и ты должен принести ей и брату своё поздравление.

— Очень рад, говорю. И поехали.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.

Там было подношение даров и принесение поздравлений, и все мы порядочно упились весёлым нектаром Шампани.

Думать и разговаривать или отговаривать было уже некогда. Оставалось только поддерживать во всех веру в счастье, ожидающее обручённых, и пить шампанское. В этом и проходили дни и ночи то у нас, то у родителей невесты.

В этаком настроении долго ли время тянется?

Не успели мы оглянуться, как уже налетел и канун нового года. Ожидания радостей усиливаются. Свет целый [16]желает радостей, — и мы от людей не отстали. Встретили мы новый год опять у Машенькиных родных с таким, как деды наши говорили, «мочимордием», что оправдали дедовское речение: «Руси есть веселие пити». Одно было не в порядке. Машенькин отец о приданом молчал, но зато сделал дочери престранный и, как потом я понял, совершенно непозволительный и зловещий подарок. Он сам надел на неё при всех за ужином богатое жемчужное ожерелье… Мы, мужчины, взглянув на эту вещь, даже подумали «очень хорошо».

— Ого-го, мол, — сколько это должно стоить? Вероятно, такая штучка припасена с оных давних, благих дней, когда богатые люди из знати ещё в ломбарды вещей не посылали, а при большой нужде в деньгах охотнее вверяли свои ценности тайным ростовщикам в роде Машенькиного отца.

Жемчуг крупный, окатистый и чрезвычайно живой. Притом ожерелье сделано в старом вкусе, что называлось рефидью, ряснами, — назади начато небольшим, но самым скатным кафимским зерном, а потом всё крупней и крупнее бурмицкое и наконец, что далее книзу, то пошли как бобы, и в самой середине три чёрные перла поражающей величины и самого лучшего блеска. Прекрасный ценный дар совсем затмевал сконфуженные перед ним дары моего брата. Словом сказать, — мы, грубые мужчины, все находили отцовский подарок Машеньке прекрасным, и нам понравилось также и слово, произнесённое стариком при подаче ожерелья. Отец Машеньки, подав ей эту драгоценность, сказал: — «Вот тебе, доченька, штучка с наговором: её никогда ни тля не истлит, ни вор не украдёт, а если и украдёт, то не обрадуется. Это — вечное».

Но у женщин ведь на всё свои точки зрения, и Машенька, получив ожерелье, заплакала, а жена моя не выдержала и, улучив удобную минуту, даже сделала Николаю Ивановичу у окна выговор, который он по праву родства выслушал. Выговор ему за подарок жемчуга следовал потому, что жемчуг знаменует и предвещает слёзы. А потому жемчуг никогда для новогодних подарков не употребляется.

Николай Иванович, впрочем, ловко отшутился. [17]

— Это, говорит, — во-первых, пустые предрассудки и если кто-нибудь может подарить мне жемчужину, которую княгиня Юсупова купила у Горгубуса, то я её сейчас возьму. Я, сударыня, тоже в своё время эти тонкости проходил и знаю, чего нельзя дарить. Девушке нельзя дарить бирюзы, потому что бирюза, по понятиям персов, есть кости людей, умерших от любви, а замужним дамам нельзя дарить аметиста avec flèches d’Amour, но тем не менее я пробовал дарить такие аметисты, и дамы брали…

Моя жена улыбнулась. А он говорит:

— Я и вам попробую подарить. А что касается жемчуга, то надо знать, что жемчуг жемчугу рознь. Не всякий жемчуг добывается со слезами. Есть жемчуг персидский, есть из Красного моря, а есть перлы из тихих вод — d’eau douce, тот без слезы берут. Сентиментальная Мария Стюарт только такой и носила perle d’eau douce из шотландских рек, но он ей не принёс счастья. Я знаю, что надо дарить, — то я и дарю моей дочери, а вы её пугаете. За это я вам не подарю ничего avec flèches d’Amour, а подарю вам хладнокровный «лунный камень». Но ты, моё дитя, не плачь, и выбрось из головы, что мой жемчуг приносит слёзы. Это не такой. Я тебе на другой день твоей свадьбы открою тайну этого жемчуга, и ты увидишь, что тебе никаких предрассудков бояться нечего…

Так это и успокоилось, и брата с Машенькой после Крещенья перевенчали, а на следующий день мы с женою поехали навестить молодых.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Мы застали их вставшими и в необыкновенно весёлом расположении духа. Брат сам открыл нам двери помещения, взятого им для себя, ко дню свадьбы, в гостинице, встретил нас весь сияя и покатываясь со смеху.

Мне это напомнило один старый роман, где новобрачный сошёл с ума от счастья, и я это брату заметил, а он отвечает:

— А что ты думаешь, ведь со мною в самом деле произошёл такой случай, что возможно своему уму не верить. Семейная жизнь моя, начавшаяся сегодняшним [18]днём, принесла мне не только ожиданные радости от моей милой жены, но также неожиданное благополучие от тестя.

— Что же такое ещё с тобою случилось?

— А вот входите, я вам расскажу.

Жена мне шепчет:

— Верно старый негодяй их надул.

Я отвечаю:

— Это не моё дело.

Входим, а брат подаёт нам открытое письмо, полученное на их имя рано по городской почте, и в письме читаем следующее:

«Предрассудок насчёт жемчуга ничем вам угрожать не может: этот жемчуг фальшивый».

Жена моя так и села.

— Вот, — говорит, — негодяй!

Но брат ей показал головою в ту сторону, где Машенька делала в спальне свой туалет, и говорит:

— Ты неправа: старик поступил очень честно. Я получил это письмо, прочёл его и рассмеялся… Что же мне тут печального? Я ведь приданого не искал и не просил, я искал одну жену, стало быть мне никакого огорчения в том нет, что жемчуг в ожерелье не настоящий, а фальшивый. Пусть это ожерелье сто́ит не тридцать тысяч, а просто триста рублей, — не всё ли равно для меня, лишь бы жена моя была счастлива… Одно только меня озабочивало, как это сообщить Маше? Над этим я задумался и сел, оборотясь лицом к окну, а того не заметил, что дверь забыл запереть. Через несколько минут оборачиваюсь и вдруг вижу, что у меня за спиною стоит тесть и держит что-то в руке в платочке.

— Здравствуй, говорит, — зятюшка!

Я вскочил, обнял его и говорю:

— Вот это мило! мы должны были к вам через час ехать, а вы сами… Это против всех обычаев… мило и дорого.

— Ну, что, — отвечает, — за счёты! Мы свои. Я был у обедни, — помолился за вас и вот просвиру вам привёз.

Я его опять обнял и поцеловал.

— А ты письмо моё получил? — спрашивает.

— Как же, — говорю, — получил.

И я сам рассмеялся. [19]

Он смотрит.

— Чего же, — говорить, — ты смеёшься?

— А что же мне делать? Это очень забавно.

— Забавно?

— Да как же.

— А ты подай-ка мне жемчуг.

Ожерелье лежало тут же на столе в футляре, — я его и подал.

— Есть у тебя увеличительное стекло?

Я говорю: — нет.

— Если так, то у меня есть. Я по старой привычке всегда его при себе имею. Изволь смотреть на замок под собачку.

— Для чего мне смотреть?

— Нет, ты посмотри. Ты, может быть, думаешь, что я тебя обманул.

— Вовсе не думаю.

— Нет, — смотри, смотри!

Я взял стекло и вижу: на замке, на самом скрытном месте, микроскопическая надпись французскими буквами: «Бургильон».

— Убедился, говорит, — что это действительно жемчуг фальшивый?

— Вижу.

— И что же ты мне теперь скажешь?

— То же самое, что и прежде. То есть: это до меня не касается, и вас только буду об одном просить…

— Проси, проси!

— Позвольте не говорить об этом Маше.

— Это для чего?

— Так…

— Нет, в каких именно целях? Ты не хочешь её огорчить?

— Да, — это между прочим.

— А ещё что?

— А ещё то, что я не хочу, чтобы в её сердце хоть что-нибудь шевельнулось против отца.

— Против отца?

— Да.

— Ну, для отца она теперь уже отрезанный ломоть, который к караваю не пристанет, а ей главное — муж… [20]

— Никогда, — говорю, — сердце не заезжий двор: в нём тесно не бывает. К отцу одна любовь, а к мужу — другая, и кроме того… муж, который желает быть счастлив, обязан заботиться, чтобы он мог уважать свою жену, а для этого он должен беречь её любовь и почтение к родителям.

— Ага! Вот ты какой практик!

И стал молча пальцами по табуретке барабанить, а потом встал и говорит:

— Я, любезный зять, наживал состояние своими трудами, но очень разными средствами. С высокой точки зрения они, может быть, не все очень похвальны, но такое моё время было, да я и не умел наживать иначе. В людей я не очень верю, и про любовь только в романах слыхал, как читают, а на деле я всё видел, что все денег хотят. Двум зятьям я денег не дал, и вышло верно: они на меня злы и жён своих ко мне не пускают. Не знаю, кто из нас благороднее, — они или я? Я денег им не даю, а они живые сердца портят. А я им денег не дам, а вот тебе возьму да и дам! Да! И вот, даже сейчас дам! — И вот извольте смотреть!

Брат показал нам три билета по пятидесяти тысяч рублей.

— Неужели, — говорю, — всё это твоей жене?

— Нет, — отвечает, — он Маше дал пятьдесят тысяч, а я ему говорю:

— Знаете, Николай Иванович, это будет щекотливо… Маше будет неловко, что она получит от вас приданое, а сестры её — нет… Это непременно вызовет у сестёр к ней зависть и неприязнь… Нет, Бог с ними, — оставьте у себя эти деньги и… когда-нибудь, когда благоприятный случай примирит вас с другими дочерьми, тогда вы дадите всем поровну. И вот тогда это принесёт всем нам радость… А одним нам… не надо!

Он опять встал, опять прошёлся по комнате и, остановясь против двери спальни, крикнул:

— Марья!

Маша уже была в пеньюаре и вышла.

— Поздравляю, — говорит, — тебя.

Она поцеловала его руку.

— А счастлива быть хочешь? [21]

— Конечно, хочу, папа, и… надеюсь.

— Хорошо… Ты себе, брат, хорошего мужа выбрала!

— Я, папа, не выбирала. Мне его Бог дал.

— Хорошо, хорошо. Бог дал, а я придам: я тебе хочу прибавить счастья. Вот три билета, все равные. Один тебе, а два твоим сестрам. Раздай им сама — скажи, что ты даришь

— Папа!

Маша бросилась ему сначала на шею, а потом вдруг опустилась на землю и обняла, радостно плача, его колена. Смотрю — и он заплакал.

— Встань, встань! — говорит. — Ты нынче по народному слову «княгиня», — тебе неприлично в землю мне кланяться.

— Но я так счастлива… за сестёр!..

— То-то и есть… И я счастлив!.. Теперь можешь видеть, что нечего тебе было бояться жемчужного ожерелья. Я пришел тебе тайну открыть: подаренный мною тебе жемчуг фальшивый, меня им давно сердечный приятель надул, — да ведь какой, — не простой, а слитый из Рюриковичей и Гедиминовичей. А вот у тебя муж простой души, да истинной: такого надуть невозможно, — душа не стерпит!

— Вот вам весь мой рассказ, — заключил собеседник: — и я, право, думаю, что, несмотря на его современное происхождение и на его невымышленность, он отвечает и программе, и форме традиционного святочного рассказа.