Новая литературная школа (Прешерн; Корш)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску


[88]

Новая литературная школа[1]
Ученик.

Когда уж всяк в писатели играет
И каждый фофан с книжкой лезет в свет,
Тот нечто в прозе, тот в стихах марает,

Теперь, что к кучке, чающей расцвет
Трудов словесных вызвать между нами,
Хочу примкнуть и я, в том дива нет.

Учи меня, чтоб был я признан вами,
Чем Крайну я в стихах пленить могу,
Что должен прозы я считать красами.

Писатель.

Чтоб числиться в писательском кругу,
Прими моё премудрое ученье
И заруби его в своём мозгу.

[89]


Коль хочешь ты у нас иметь значенье,
Слов иноземных бойся как врага,
За личное считай их оскорбленье.

Будь проза вся бесцветна и нага,
В поэзии вверяйся лишь натуге:
Твоя нам будет муза дорога.

Коль классиком быть хочешь в нашем круге,
Ты речь загни, как горцы, погрубей;
Всё о своём кричать мы будем друге.

Язык пастушьих изучив речей,
Славян ты всех пленишь не без причины,
И воздадут могиле честь твоей:

Захватишь речи ты родной пружины;
Но года на три эти брось места
И удались в овчарские Афины.

Ученик.

Иль языка таится красота
У пастухов, которые умеют
Произносить лишь прозвища скота?

Писатель.

Там, где заветы предков не слабеют,
Где не меняют резко языка,
Немецких гнусных слов не разумеют.

[90]


Ученик.

Блаженный край! и мысль о нём сладка.
Но там, где речь уж вовсе не богата,
Добыча слов не будет велика.

Писатель.

Изжаренные, милый мой, цыплята
Ведь никому не прилетают в рот.
Чтоб вечно жить, труда нужна затрата.

Готовых слов, уж годных в обиход
Нигде — хоть будь то горы, хоть долина —
Никто, не поработав, не найдёт.

Прислушайся к речам простолюдина:
Лишь рот открыл, — вся соль перед тобой,
Все языка красоты, как картина.

Там корни слов на почве им родной;
Придай концы им: -ача, -ище, -уха,
-ов, -овец, -овка или хвост любой —

То первый сорта для мысли и для слуха!
Так всех славян затмишь ты без труда,
И пред тобой Добровский[2] будет — муха.

Ученик.

Вот мудрость в чём! прощайте, города!

[91]

Как Аполлон, гуляя с чабанами[3],
Себе стяжаю славу навсегда.

Но Аполлон с Минервой между нами
Жрецов ведь не имели искони;
От римлян и от греков с семенами

Наук попали к нам в былые дни
Слова чужие; что ж? нам непригоже
Употреблять их? воть что разъясни!

Писатель.

О, и не думай! сохрани нас Боже!
Не порти ими нашу речь никак!

Ученик.

Но у других славян мы видим то же:

Татарщина у русских есть, поляк
Французит, серб берёт у турок слово,
У немцев чех, а он ли не мастак?

Писатель.

У них по книгам столько, брат, чужого
Средь старого славянского зерна,
Что чист язык их уж не станет снова;

А крайнщина на книги так бедна,
Что все легко обречь их на сожженье;
Фениксом из огня взлетит она!

[92]

Ученик.

К чему послужит книг уничтоженье?
Иль ждать нам, не ломаючи голов,
Что слов за ним начнется возрожденье?

Писатель.

Просеем мы запас наличный слов,
Зерно удержим, а где взятки гладки,
Там из своих добавим мы мозгов.

Ученик.

Но выдумки и старые остатки
В чудно́й смеси — для крайнцев, хорутан,
Штирийцев будут темны, как загадки.

Писатель.

Есть у воров, разбойников, цыган
Язык, лишь им понятный; речь такая
Будь в наших книгах, — что в том за изьян?

Ученик.

Тарабарщина вам хоть воровская
Какую пользу в книгах принесёт,
Когда повсюду будет речь другая?

У вас самих очистка не пойдёт,
От слов чужих и ты не обеспечен;
К чему же мой боялся бы их рот?

[93]

Писатель.

То разговор; пусть он не безупречен, —
Лишь слуха он касается слегка
И, как туман, летуч и быстротечен.

Что в книгах есть, то проживёт века,
То и учёные прочтут лингвисты,
То красоту являет языка.

Да будут книги у словенцев чисты!
Когда не так, пусть чёрт меня возьмёт,
Но всех поучат крайнские пуристы.

Чего слепой кружок ваш не поймёт,
Что вашим забраковано советом,
В потомстве встретит то себе почёт.

Ученик.

Ты озарил мой ум нежданным светом.
Чтоб мой успех и прочен был и скор,
Снабди меня для пения предметом.

Писатель.

Горация словам наперекор,
Нет в utile et dulce[4] нам отрады:
Нам utile — зерно, a dulce — сор.

[94]

Ученик.

Теперь поют романсы и баллады,
Трагедия уж кем-то начата,
Сонетам, как новинке, также рады.

Писатель.

Любая песня мною проклята,
Которой пет славянского названья,
Хоть свей гнездо сама в ней красота.

Любовь поют певцов таких созданья
Во вред великий речи и сердцам;
Да грянуть в них все неба наказанья!

Баллады в «Пчёлке», эту гадость, срам,
Все беспощадно истребить бы надо,
Трагедия пускай не лезет к нам,

Чтоб краинки из них не пили яда
И с Юлии не брали образца,
Не ныли, не сводя с Ромео взгляда.

Ученик.

Да, это было б жаль: теперь сердца
Раз шесть горят в неделю, а девицы
За первого выходят молодца.

Писатель.

Баллады суть пустые небылицы,

[95]

Но и соблазна эта вещь полна:
«Леноре»[5] гнусной все они сестрицы;

Трагедия, как и романс, вредна;
Не сочиняй ни здравиц, ни сонетов:
Поет их тот, чья муза нескромна.

В стихах держись хозяйственных предметов, —
Что нужно для хлевов и для полей:
Пусть людям польза будет от поэтов!

Ученик.

Так, буду петь по воле я твоей,
Картофелю что помогает в росте,
Чем обеспечить репу от червей,

Овец как лучше пользовать в коросте,
Что делать, чтоб избавиться от гнид,
Чтоб на гумно не шлялись мыши в гости.

Писатель.

Вот, что словесность нашу оживит!




Примечания переводчика

  1. См. предисл. стр. XII —XIII и XVII.
  2. См. предисловие стр. X.
  3. Намёк на предание о службе Аполлона в пастухах, у ферского (во Фракии) царя Адмета.
  4. В известном стихе (Агs poet. 343): Omne tulit punclum, qui miscuit utile dulci (Высшей достоин хвалы, кто приятное свяжет с полезным.)
  5. Знаменитая баллада Бюргера, переведённая Преширном. См. пред. стр. XVI.