Принц и нищий (Твен; Ранцов)/СС 1896—1899 (ДО)/Глава XX

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
< Принц и нищий (Твен; Ранцов)‎ | СС 1896—1899 (ДО)
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Принцъ и нищій — Глава XX
авторъ Маркъ Твэнъ (1835—1910), пер. Владиміръ Львовичъ Ранцовъ
Собраніе сочиненій Марка Твэна (1896—1899)
Языкъ оригинала: англійскій. Названіе въ оригиналѣ: The Prince and the Pauper. — Опубл.: 1881 (оригиналъ), 1897 (переводъ). Источникъ: Commons-logo.svg Собраніе сочиненій Марка Твэна. — СПб.: Типографія бр. Пантелеевыхъ, 1898. — Т. 7.

Редакціи

 Википроекты: Wikipedia-logo.png Википедія


[125]
ГЛАВА XX.
Король и отшельникъ.

Убѣдившись, что высокая изгородь скрываетъ его отъ взоровъ, такъ что изъ дому никто не видитъ, мальчикъ, побуждаемый смертельнымъ страхомъ, побѣжалъ во всю прыть по направленію къ лѣсу, находившемуся въ нѣкоторомъ разстояніи оттуда. Онъ не оглядывался до тѣхъ поръ, пока не добѣжалъ почти до самаго лѣса. Тогда только онъ обернулся и замѣтилъ вдали двѣ какія-то человѣческія фигуры. Это показалось ему совершенно достаточнымъ. Онъ не сталъ терять времени, чтобы хорошенько въ нихъ всмотрѣться, но пустился опять бѣжать и не останавливался до тѣхъ поръ, пока не забрался далеко въ глубь лѣса, — въ такую чащу, гдѣ его со всѣхъ сторонъ окутывалъ полумракъ. Тамъ онъ остановился, убѣжденный, что находится приблизительно въ безопасности. Онъ внимательно прислушивался, но кругомъ стояла грозная, торжественная тишина, производившая тяжелое, подавляющее впечатлѣніе на душу. Напрягая все свое вниманіе, онъ по временамъ, какъ будто различалъ среди этой тишины звуки, но такіе отдаленные, глухіе и таинственные, что они какъ будто не принадлежали къ міру дѣйствительности, а напоминали скорѣе жалобы и стоны видѣній, вернувшихся съ того свѣта. Звуки эти были сами по себѣ еще страшнѣе тишины, которую они прерывали.

Маленькій король намѣревался сперва провести остатокъ дня въ томъ мѣстѣ, гдѣ спрятался. Пока онъ бѣжалъ, тѣло его разгорячилось и покрылось испариной, но вскорѣ потомъ начало сильно зябнуть и онъ былъ вынужденъ идти дальше уже для того, чтобы согрѣться. Онъ пробирался все прямо черезъ лѣсъ, разсчитывая вскорѣ выйти на какую нибудь дорогу, но эти разсчеты не [126]оправдались. Мальчикъ шелъ довольно уже долго, но чѣмъ дальше забирался онъ въ лѣсъ, тѣмъ гуще и дремучѣе лѣсъ становился. Тѣмъ временемъ мракъ все болѣе сгущался, и король убѣдился, что ночь приближается быстрыми шагами. Онъ вздрогнулъ при мысли, что ее придется провести въ глухомъ дремучемъ лѣсу и пытался ускорить шаги, чтобы выбраться какъ можно скорѣе оттуда, но при всемъ желаніи подавался впередъ лишь очень медленно. Стемнѣло уже такъ, что онъ не могъ явственно различать препятствій, попадавшихся на пути, а потому безперерывно спотыкался о корни деревъ, запутывался въ плющи и терновники.

Можно представить себѣ, какъ онъ обрадовался, увидѣвъ, наконецъ, мерцавшій вдали огонекъ. Его величество осторожно подкрался къ этому огоньку, зачастую останавливаясь, чтобы осмотрѣться и прислушаться. Огонекъ свѣтилъ изъ окна маленькой ветхой хижины, въ которомъ не было даже стеколъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ король услышалъ раздававшійся изъ хижины голосъ и почувствовалъ въ ту же минуту стремленіе убѣжать куданибудь подальше, но вслѣдъ за тѣмъ, убѣдившись, что этотъ голосъ читаетъ молитвы, счелъ совершенно излишнимъ искать спасенія въ бѣгствѣ. Подойдя къ одному изъ оконъ хижины, онъ сталъ на цыпочки и заглянулъ туда украдкой. Комната была маленькая, съ землянымъ поломъ, крѣпко утоптаннымъ отъ долгаго употребленія. Въ углу виднѣлась постель изъ тростника, покрытая однимъ или двумя рваными одѣялами; по сосѣдству стояло деревянное ведро, чаша, лоханка, два или три горшка и нѣсколько сковородокъ. Тутъ же находились небольшая скамья и стулъ на трехъ ножкахъ. Въ печи, топившейся хворостомъ, тлѣлъ еще огонь, передъ кіотомъ, озареннымъ всего лишь одною свѣчей, стоялъ на колѣняхъ старикъ. Возлѣ него, на ветхомъ деревянномъ столикѣ, лежали раскрытая книга и человѣческій черепъ. Широкоплечій костлявый старикъ казался, несмотря на свои преклонные годы, еще сильнымъ и бодрымъ. Волосы, усы и бакенбарды были у него длинные и бѣлые, какъ снѣгъ. Одежда состояла изъ рясы на овечьемъ мѣху, доходившей до самыхъ пятъ.

— Это, очевидно, святой отшельникъ! — сказалъ король себѣ самому. — Какое счастье, что я къ нему попалъ!

Отшельникъ закончилъ свою молитву и всталъ. Король постучался тогда въ двери. Глухой голосъ отвѣтилъ ему изнутри:

— Войди, но отрѣшись отъ всѣхъ грѣховъ твоихъ, такъ какъ мѣсто, на которомъ ты будешь стоять, свято есть!

Король вошелъ, но въ первую минуту не рѣшился заговорить. Отшельникъ, устремивъ на него безпокойно бѣгавшіе и какъ-то странно сверкавшіе глаза, спросилъ:

— Кто ты такой? [127] 

— Король — отвѣчалъ добродушно спокойнымъ тономъ мальчикъ.

— Добро пожаловать, король! — вскричалъ съ восторженнымъ порывомъ отшельникъ.

Затѣмъ онъ принялся хозяйничать съ лихорадочной дѣятельностью и, безпрерывно повторяя: «Добро пожаловать», «Милости просимъ», придвинулъ скамью къ печи, усадилъ на нее короля, подбросилъ въ печь сухого хворосту и, наконецъ, принялся нервно ходить взадъ и впередъ по комнатѣ.

— Добро пожаловать сюда ко мнѣ, — добавилъ онъ послѣ непродолжительнаго молчанія. — Многіе приходили уже сюда спасаться, но оказывались недостойными и потому изгонялись. Иное дѣло король, отрекшійся отъ царственнаго своего вѣнца и суетнаго блеска придворной роскоши, — король, облекшій свое тѣло въ лохмотья, дабы посвятить жизнь молитвѣ и умерщвленію собственной плоти. Онъ достоинъ спасаться вмѣстѣ со мною и найдетъ здѣсь радушный пріемъ. Я встрѣчу его съ распростертыми объятіями и предоставлю ему жить въ моей кельѣ, пока не постигнетъ его желанная смерть.

Король поспѣшилъ прервать этотъ монологъ и объясниться, но отшельникъ не обращалъ на его слова ни малѣйшаго вниманія и, повидимому, даже ихъ не слышалъ, а продолжалъ говорить, возвысивъ голосъ, все съ большею энергіей:

— Здѣсь ты найдешь миръ и спокойствіе. Никто не отыщетъ твоего убѣжища и не станетъ тревожить тебя мольбами вернуться къ безумной пустой жизни, которую Господь сподобилъ тебя покинуть. Здѣсь ты будешь молиться, изучать Священное Писаніе, размышлять о безуміи и обманахъ міра сего, представлять себѣ неизреченное блаженство праведниковъ и страшныя муки грѣшниковъ въ загробной жизни, питаться черствымъ хлѣбомъ и травами, пить одну только воду и для очищенія души нещадно бичевать каждый день свое тѣло. Ты будешь носить подъ рубашкою власяницу и ощутишь, какъ снизойдетъ на тебя миръ, котораго никто здѣсь не потревожитъ. Если бы и забрелъ сюда случайно кто-нибудь тебя разыскивать, онъ всетаки ушелъ бы, не достигнувъ своей цѣли. Я позабочусь уже о томъ, чтобы тебя не могли здѣеь найти и обезпокоить!

Старикъ, все еще продолжая ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, пересталъ громко говорить и началъ вмѣсто того бормотать что-то такое себѣ подъ носъ. Маленькій король воспользовался этимъ случаемъ, чтобы разсказать ему свое положеніе. Онъ говорилъ очень краснорѣчиво подъ вліяніемъ возбужденія, весьма естественнаго при такихъ обстоятельствахъ. Отшельникъ, тѣмъ не менѣе, попрежнему бормоталъ и, повидимому, вовсе его не [128]слушалъ. Продолжая бормотать, онъ подошелъ къ королю и сказалъ внушительнымъ тономъ:

— Тсъ, я сообщу тебѣ тайну!

Съ этами словами онъ нагнулся къ мальчику, но вдругъ остановился и началъ какъ будто прислушиваться. Черезъ минуту или двѣ онъ подошелъ къ отверстію, служившему вмѣсто окна, высунулъ голову и началъ всматриваться во мракъ, а затѣмъ вернулся опять на цыпочкахъ, прильнулъ лицомъ къ самому уху короля и прошепталъ:

— Я вѣдь архангелъ.

Король вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ при этихъ словахъ и мысленно сказалъ себѣ самому:

— Лучше было бы ужъ мнѣ оставаться съ бродягами и мошенниками, чѣмъ очутиться теперь во власти сумасшедшаго.

Опасенія, терзавшія бѣднаго мальчика, явственно изобразились на его лицѣ. Тѣмъ временемъ отшельникъ продолжалъ вполголоса, возбужденнымъ тономъ:

— Вижу, что ты чувствуешь обаяніе окружающей меня атмосферы. На лицѣ твоемъ отражается благоговѣйный страхъ! Никто не въ силахъ избѣжать обаянія этой атмосферы, такъ какъ она во-истнну небесная. Я возношусь на небо и возвращаюсь оттуда въ одно мгновеніе ока. Я былъ возведенъ въ архангелы, на этомъ самомъ мѣстѣ, пять лѣтъ тому назадъ, ангелами, присланными съ неба именно для того, чтобы возложить на меня высокій небесный чинъ. Присутствіе ихъ наполнило всю мою келью нестерпимо яркимъ сіяніемъ. И знаешь ли, король, что они преклонили передо мною колѣни, да, преклонили, такъ какъ я сталъ тогда выше ихъ рангомъ? Я странствовалъ по небеснымъ сѣнямъ и кущамъ, гдѣ бесѣдовалъ съ патріархами. Прикоснись къ моей рукѣ, не бойся, дотронись до нея! Ну, вотъ такъ. Теперь ты можешь сказать, что касался руки, которую пожимали Авраамъ, Исаакъ и Іаковъ. Я странствовалъ въ золотыхъ заоблачныхъ высяхъ къ престолу Всевышняго, воздвигнутому надъ твердью небесной и видѣль Бога лицомъ къ лицу!

Онъ съ минутку, помолчалъ, какъ бы желая, чтобы рѣчь его произвела болѣе сильное впечатлѣніе. Затѣмъ выраженіе его лица внезапно измѣнилось. Онъ выпрямился во весь ростъ и сердито воскликнулъ:

— Да, я архангелъ, всего только архангелъ, тогда какъ мнѣ слѣдовало быть папой! Устами моими глаголетъ истина. Уже двадцать лѣтъ тому назадъ ниспосланъ былъ мнѣ съ неба сонъ, въ которомъ было обѣщано, что меня изберутъ въ папы. Всенепремѣнно и случилось бы, какъ предопредѣлено было небомъ, но король Генрихъ VIII упразднилъ мой монастырь. Я оказался [129]тогда заброшеннымъ сюда, въ эту лѣсную глушь, и влачу здѣсь жизнь простого, невѣдомаго отшельника. Понятно, что теперь никому и въ голову не можетъ придти мысль объ избраніи меня на папскій престолъ!

Онъ снова принялся что-то бормотать себѣ подъ носъ и съ бѣшенствомъ бить себя кулакомъ по лбу, то проклиная, на чемъ свѣтъ стоитъ, Генриха VIII, то повторяя обиженнымъ тономъ: «Изъ-за него я теперь только архангелъ, тогда какъ мнѣ слѣдовало быть папой!»

Онъ сумасбродствовалъ такимъ образомъ въ теченіе цѣлаго часа, а бѣдняжка маленькій король тѣмъ временемъ сидѣлъ на скамьѣ и терпѣлъ тяжкую душевную муку. Послѣ того припадокъ сумасшествія у старика прошелъ. Отшельникъ сдѣлался тогда кроткимъ и ласковымъ, голосъ его смягчился. Онъ вернулся изъ заоблачныхъ высей и принялся разговаривать такъ простодушно и человѣчно, что вскорѣ завоевалъ себѣ сердце мальчика. Усадивъ маленькаго короля ближе къ огню и по возможности уютнѣе, старый отшельникъ ловкой и нѣжной рукою залечилъ ему ушибы и царапины на ногахъ, а затѣмъ началъ приготовлять ужинъ. Все время при этомъ онъ велъ съ мальчикомъ веселую бесѣду, при чемъ иногда такъ ласково гладилъ маленькаго короля по головкѣ и по розовымъ щечкамъ, что страхъ и отвращеніе, внушенные самозваннымъ архангеломъ, быстро смѣнились любовью и почтеніемъ къ человѣку.

Это счастливое положеніе дѣлъ длилось до самаго конца ужина. Тогда, помолившись передъ кіотомъ, отшельникъ уложилъ мальчика спать въ маленькой сосѣдней комнаткѣ, укутавъ его также тщательно и съ такою же любовью, какъ могла бы сдѣлать лишь самая нѣжная мать. Благословивъ его на прощанье, онъ ушелъ, сѣлъ передъ печью и принялся какъ-то инстинктивно и словно безсознательно мѣшать тамъ кочергою. Прервавъ это занятіе, онъ постучалъ нѣсколько разъ себѣ пальцами по лбу, словно пытаясь припомнить какую-то мысль, выскользнувшую изъ головы. Всѣ его попытки оказывались, повидимому, тщетными. Тогда онъ проворно всталъ со скамьи и, войдя въ комнату своего посѣтителя, спросилъ:

— Ты вѣдь король?

— Да, — отвѣчалъ ему сквозь сонъ мальчикъ.

— Какой именно?

— Англійскій.

— Англійскій? Значитъ Генрихъ умеръ?

— Увы, умеръ. Я его сынъ!

Лицо отшельника приняло зловѣщее выраженіе, и онъ съ мстительной энергіей стиснулъ громадные костлявые свои [130]кулаки. Такъ онъ простоялъ нѣсколько мгновеній, чуть не задыхаясь отъ волненія и постоянно глотая слюну, а потомъ освѣдомился подавленнымъ голосомъ:

— Зналъ ли ты, что онъ упразднилъ нашъ монастырь и заставилъ насъ безпріютно скитаться по свѣту?

Отвѣта на этотъ вопросъ не послѣдовало. Старикъ, нагнувшись къ мальчику, всматривался въ спокойное выраженіе его личика и вслушивался въ ровное его дыханіе.

— Онъ спитъ, крѣпко спитъ, — проворчалъ сквозь зубы отшельникъ. Хмурое выраженіе его лица смѣнилось усмѣшкой злобнаго удовольствія. Какъ разъ въ это мгновеніе лицо спавшаго мальчика озарилось улыбкой. Отшельникъ проворчалъ сквозь зубы:

— Прекрасно, онъ чувствуетъ себя теперь счастливымъ, — и отвернулся отъ постели, на которой почивалъ маленькій король, но остался въ той же комнатѣ и принялся на цыпочкахъ бродить по ней, словно что-то разыскивая. По временамъ онъ останавливался и прислушивался, при чемъ внезапно оборачивался и пристально взглядывалъ на постель, не переставая бормотать себѣ подъ носъ. Подъ конецъ онъ нашелъ то, чего такъ долго искалъ, а именно старый заржавѣвшій мясницкій ножъ и брусокъ. Тогда онъ вернулся на цыпочкахъ въ другую комнату, сѣлъ возлѣ печки и принялся потихоньку точить ножъ на брускѣ, продолжая попрежнему ворчать, бормотать и пересыпать свой монологъ невѣроятными восклицаніями. Вѣтеръ завывалъ вокругъ уединенной хижины и таинственные ночные голоса проносились издалека мимо нея. Блестящіе глазки дерзкихъ мышей и крысъ глядѣли на старика изъ многочисленныхъ щелей и отверстій, но онъ продолжалъ заниматься своей работой, всецѣло поглощенный какимъ-то адскимъ восторгомъ и не обращалъ на все это ни малѣйшаго вниманія. Отъ времени до времени онъ проводилъ большимъ пальцемъ по острію ножа и съ довольнымъ видомъ кивалъ головою. «Онъ становится теперь острѣе, значительно острѣе!» говорилъ старикъ самому себѣ.

Время шло, но старикъ не обращалъ на это вниманія и спокойно продолжалъ точить ножъ, погрузившись въ думы, которыя иногда высказывалъ вслухъ: «Его отецъ сдѣлалъ намъ много зла! Онъ уничтожилъ наши монастыри и за это томится теперь, послѣ смерти, въ преисподней, гдѣ огнь вѣчный и скрежетъ зубовъ. Онъ ускользнулъ отъ нашего мщенія здѣсь на землѣ, но такова была воля Божія, — такъ угодно было Господу, и мы не въ правѣ на это сѣтовать. Ему не довелось зато ускользнуть отъ адскаго пламени, отъ всепожирающаго огня, вѣчнаго, безжалостнаго и безпощаднаго!» Онъ не отрывался ни на мгновеніе отъ работы и продолжалъ [131]усердно точить ножъ, ворча себѣ подъ носъ и по временамъ разражаясь хриплымъ, едва слышнымъ хихиканьемъ. Затѣмъ онъ заговорилъ снова самъ съ собою вслухъ:

— Все это зло причинилъ намъ родной его отецъ. Безъ него я былъ бы теперь не какимъ-нибудь простымъ архангеломъ, а по меньшей мѣрѣ римскимъ папой!

Король пошевелился во снѣ. Отшельникъ неслышнымъ прыжкомъ дикой кошки подскочилъ къ его постели, сталъ возлѣ нея на колѣни и нагнулся надъ мальчикомъ, занеся уже ножъ для удара. Мальчикъ снова пошевелился. Глаза его на мгновеніе раскрылись, но это было сдѣлано совершенно безсознательно. Они ничего не увидѣли и въ слѣдующее затѣмъ мгновеніе спокойное дыханіе молодого короля свидѣтельствовало уже, что онъ опять крѣпко спитъ. Отшельникъ, все еще нагнувшись надъ мальчикомъ, прислушивался въ теченіе нѣкотораго времени, едва осмѣливаясь дышать. Затѣмъ онъ потихоньку опустилъ занесенный надъ мальчикомъ ножъ и вышелъ на цыпочкахъ изъ комнаты, замѣтивъ себѣ самому:

— Полночь давно уже миновала, а, чего добраго, онъ еще вскрикнетъ, и крикъ этотъ будетъ услышанъ какимъ-нибудь случайнымъ прохожимъ.

Старикъ принялся шарить по всѣмъ угламъ и закоулкамъ своей берлоги, тщательно собирая всѣ тряпки и веревки, попадавшіяся подъ руку. Затѣмъ онъ вернулся къ постели мальчика и такъ осторожно связалъ ему ноги, что маленькій король даже не проснулся. Послѣ того надлежало связать еще и руки. Отшельникъ нѣсколько разъ пытался сложить ихъ одну на другую, но маленькій король постоянно отдергивалъ которую-нибудь изъ рукъ въ то самое мгновеніе, когда старикъ пытался обхватить ихъ обѣ вмѣстѣ веревкой. Подъ конецъ, когда архангелъ почти уже отчаявался въ успѣхѣ, мальчикъ случайно самъ сдвинулъ обѣ свои руки и въ слѣдующее мгновеніе онѣ оказались уже крѣпко связанными. Затѣмъ, охвативъ широкой тесьмой нижнюю челюсть мальчика, старикъ крѣпко связалъ концы тесьмы у него на головѣ. Это было сдѣлано такъ ловко и съ такой осторожной постепенностью, что мальчикъ продолжалъ мирно спать и даже не пошелохнулся.