Падение царского режима. Том 4/III. 3. Показания С. П. Белецкого от 24 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 24 июня. Часть 3
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[190]
3.
[Распутин выдвигает Питирима. Секретарь Распутина Осипенко. Знакомство Белецкого с Питиримом. Сближение Мануйлова с Распутиным. План назначения Питирима в киевскую епархию. Митрополит Владимир. Перевод митрополита Владимира в Киев и назначение на его место Питирима по настоянию Распутина. Питирим и Распутин. Конспиративный характер их отношений. Белецкий и Осипенко. Взаимные отношения А. Н. Хвостова и Питирима. Влияние Питирима при дворе. Распутин и епископ Исидор. А. Г. Гущина. Епископ Антоний.]

Возвращаюсь к прерванному рассказу. Может быть, наша излишняя нервность, проявленная в вопросе об отъезде Распутина, и была бы началом его недоверия, а затем отчуждения его и А. А. Вырубовой от нас, если бы только на них не произвело сильного впечатления наше отношение к двум перепискам о Распутине, о которых я раньше говорил, и если бы они не были отвлечены состоявшимися, в связи с приездом в Петроград экзарха Грузии архиепископа Питирима, переменами в составе св. синода. Все вопросы, тесно связанные с церковной жизнью и назначениями как по обер-прокурорскому надзору, так и в составе высшей духовной иерархии, не только интересовали Распутина, но близко его задевали, так как в этой области он считал себя не только компетентным, но и как бы непогрешимым. Поэтому, во всяком видном назначении или мероприятии в сфере духовных интересов церкви он играл доминирующую, в особенности в последнее время, роль; с ним, поэтому, считались многие даже видные иерархи церкви, не говоря уже о средних духовных слоях, искавших, по человеческой слабости, мощной у него поддержки. И наоборот — ко всему тому, что происходило помимо его желания, вопреки таковому, он относился нервно, неблагожелательно; это задевало его самолюбие, и он искал тех или других слабых сторон, чтобы иметь возможность их оттенить в высоких сферах, как крупную ошибку, происшедшую потому, что его не послушались или с ним не посоветовались. Этим объясняется, почему, зачастую, предположения синода по некоторым вопросам или проектам назначений, представляемые через обер-прокурора, не разрешались немедленно при [191]докладах, а оставлялись и возвращались с резолюциями, дающими другие указания. Коснувшись выше ухода Самарина, назначения Волжина и нервной обстановки, создавшейся в атмосфере св. синода в связи с делом епископа Варнавы, я указал, что в ближайшие задачи Волжина, силою обстановки событий, входило обновление состава синода. А. Н. Хвостов и я, зная упомянутую выше черту характера Распутина, указали на нее Волжину, предупредив его, чтобы он был в этом вопросе крайне осторожен и, предварительно представления доклада, узнал у епископа Варнавы, дело коего должно было рассматриваться, как я показал выше, в новом составе св. синода, у кн. Андроникова, всегда интересовавшегося вопросами церковной администрации и знавшего многих иерархов как лично, так и по характеристике Саблера, и у Скворцова, близко знавшего ведомство св. синода и отношение Распутина ко многим иерархам и вращавшегося в влиятельных кружках, занимающихся церковными вопросами, — нет ли в составе намечаемых Волжиным, совместно с новым товарищем Заиончковским и директором канцелярии Яцкевичем, в очередную сессию синода иерархов, к коим в сферах могут отнестись неблагоприятно, единственно в силу личных неприязненных чувств к ним со стороны Распутина. Вместе с тем, учитывая все сложные обстоятельства того времени и желая вполне искренно противодействовать в этом, вопросе влияниям Распутина на высокие сферы, А. Н. Хвостов, Волжин и я решили главным мотивом как на всеподданнейших докладах по этому делу, так и при моих с Хвостовым по этому поводу переговорах с Вырубовой и Распутиным и путем влияния епископа Варнавы выставить серьезность дела епископа Варнавы, требующего благожелательного отношения к нему синода. В выборах иерархов участие А. Н. Хвостова и мое было незначительное. Не помню, на кого, кроме архиепископа тверского, указал А. Н. Хвостов Волжину; я же рекомендовал его вниманию, как указал выше, архиепископа виленского и, затем, епископа Могилевского преосвященного Константина, которого я знал и глубоко уважал еще со времени моей службы в Самарской губернии, где владыка был епархиальным архиереем, — человека, по окончании университета, после жизненной драмы, идейно принявшего монашеский постриг, искренно чтимого своей паствой, не знавшего Распутина и всегда относившегося к нему отрицательно.

С этим мотивом Хвостов и я при свидании познакомили А. А. Вырубову, встретили ее сочувствие, и она записала себе на память рекомендованных нами владык. Когда же на одном из обедов у кн. Андроникова мы заговорили по этому вопросу в присутствии епископа Варнавы с Распутиным, то он, будучи уже к этому подготовлен владыкой, вполне разделил проведенную нами точку зрения, но, вместе с тем, добавил, что обязательно надо [192]вызвать с Кавказа экзарха, так как он свой человек и Варнаву защитит. Ни А. Н. Хвостов, ни я не были тогда, знакомы с преосвященным Питиримом.

Когда об этом было передано, не помню кем, кн. Андрониковым или еп. Варнавой, Волжину, то при ближайшей встрече Волжин спросил меня, знаю ли я лично преосвященного Питирима, и, узнав, что я с ним незнаком, поставил меня в курс тех секретных сведений, которые имелись об этом иерархе в делах св. синода, касавшихся значения состоящего при владыке секретарем Осипенко. Порекомендовав Волжину расспросить по этому поводу Скворцова, я узнал в тот же день от Замысловского, что Марков 2, которого в то время в Петрограде не было, находится в обостренных отношениях с владыкой Питиримом, служившим в еще недавнее время в Курской губернии и осложнившим во многом, в силу несходства в политических убеждениях, отношения Маркова с курским духовенством. Об этом я рассказал А. Н. Хвостову, который припомнил, что и ему об этом Марков тоже в свое время рассказывал; в подтверждение же данных синода, о коих мне сообщил Волжин, ко мне сведений не поступало.

Все, что мне удалось узнать о преосвященном Питириме, я передал Волжину и посоветовал ему только хорошо проверить имевшийся у него материал, так как Волжин мне сказал, что он решил при всеподданнейшем докладе кандидатуру преосвященного Питирима не проводить, а, в случае необходимости, означенные синодальные сведения представить августейшему вниманию. Впоследствии, когда зашел разговор с Волжиным по поводу замещения кафедры петроградской митрополии, мне Волжин сказал, что представленный им, при личном докладе государю, список нового состава синода был принят почти без изменения, но только государь вычеркнул епископа Могилевского, преосвященного Константина, в виду желательности постоянного пребывания последнего в Могилеве, где помещалась верховная ставка, и вместо него было высказано его величеством пожелание вызвать экзарха Питирима; но, когда Волжин доложил синодальные сведения о владыке, то государь ему изволил ответить, что он об этом в первый раз слышит, список оставил у себя и вернул через некоторое время с пометкою о вызове преосвященного Питирима.

Припоминая теперь эту пору, я должен сказать, что в одно из частых посещений в то время А. А. Вырубовой с А. Н. Хвостовым, А. А. Вырубова спросила меня, знаю ли я владыку Питирима, и какие я о нем имею сведения. Я тогда ей рассказал о владыке Питириме то же, что и Волжину, а также сжато переданные мне Волжиным сведения синода, в подтверждение коих данных ко мне не поступало. Когда приехал владыка Питирим, он остановился не в лавре, а в Благовещенском подворье на Васильевском Острове, и так как тогда у меня было несколько слабое освещение [193]внутренней жизни Распутина и не была еще налажена в достаточной мере проследка за ним, то крепость отношений Распутина к владыке для меня не была достаточно выяснена, и только из всего этого, о чем я раньше сказал, одно было ясно, что владыка имеет старые связи с двором, так как А. А. Вырубова, в ответ на мои сведения о владыке, мне сообщила, что последнего она знает давно и относится к нему так, как относятся и во дворце, с большим уважением.

Знакомство мое с владыкой произошло при следующих обстоятельствах. В один из ближайших дней по приезде владыки, Мануйлов и его большой друг и сослуживец по редакции «Вечернего Времени» М. А. Оцуп-Снарский, который и до того часто бывал у меня, собирая материал для газеты (но сотрудником моим не был), зашли ко мне (на Морскую, 61) и сообщили, что они познакомились и сошлись с секретарем прибывшего в Петроград экзарха Грузии Осипенко, обратившимся к ним, как к лицам, состоящим близко в редакции «Вечернего» и «Нового Времени», для установления благожелательной связи владыки с этими органами прессы; они были Осипенко представлены владыке, хорошо приняты им, осведомили его с обстановкой петроградских влияний. При этом Мануйлов и Оцуп добавили мне, что в числе лиц, которых хотел бы посетить владыка, застать и поближе познакомиться, намечен я, и просили меня указать точно время, когда я буду более свободным, чтобы это не совпало с служебными часами докладов и приемов, и добавили что, судя по взглядам, высказанным им для редакции владыкой по церковным вопросам, в ту пору останавливавшим общественное внимание, владыка займет влиятельное положение в синоде. Затем, когда Снарский, попрощавшись, вышел, Майуйлов мне доложил, что из распутинских кругов он знает, что проезд владыки знаменует собой преддверие еще более высокого в будущем положения владыки, так как владыку очень ценят в Царском Селе, и не только Распутин, но и вся его семья знают владыку и относятся к нему с большим уважением. Когда же я спросил Мануйлова, откуда он получил сведения об отношениях Распутина к владыке, боясь, чтобы он не разгласил их в редакциях, то узнал, что он вынес это впечатление лично, из посещения квартиры Распутина.

Для меня это было большой неожиданностью, так как во времена моего директорства, Мануйлов, сотрудничая у меня, по моему поручению, в период писем во дворец Богдановича о Распутине, дал в газетах ряд заметок и интервью с Распутиным, выставлявших отрицательные черты из жизни Распутина, и Распутин, как я знал, в ту пору его боялся и даже жаловался на то, что Мануйлов преследовал его с фотографическим аппаратом, и в силу этого, в виду полученных мною приказаний от Маклакова, Мануйлов должен был прекратить дальнейшие выступления против Распутина. Далее [194]Мануйлов сообщил мне, что отношения его с Распутиным, несмотря на подозрительность Распутина, начинают налаживаться, так как Распутин, боясь газетных выступлений, направленных против него, не решается на открытый разрыв с ним из-за прошлого, хотя Распутин ему об этом вспомнил, но даже, наоборот, старается показать ему себя в лучших тонах и что он, Мануйлов, решил сблизиться с Распутиным не столько в интересах редакции, сколько из желания быть полезным мне. К этому Мануйлов добавил, что он познакомил Распутина и со Снарским, которого, как газетного работника, давно интересовала личность Распутина, и что Снарский произвел на Распутина самое выгодное впечатление, и что Распутин всегда рад его приходам, любезно его угощает и весело слушает его шутливые рассказы (Мануйлов очень сдержан в употреблении вина). Из всего этого я понял, что Мануйлов, некоторые стороны: характера, которого я изучил, уже начал пускать прочные корни в обстановке жизни Распутина и имеет, видимо, какие-нибудь свои личные цели; в том, что он будет мне сообщать верные штрихи из жизни квартиры Распутина, я не сомневался.

Но в это время я еще не знал особой черты характера Мануйлова, в чем меня впоследствии упрекал А .Н. Хвостов и останавливал от излишней доверчивости к Мануйлову полк. Комисаров, — это то, что таких случаев, когда Мануйлов лично выступает, надо больше всего бояться и немедленно их расшифровывать. Вместе с тем, переходя снова к разговору о преосвященном Питириме, Мануйлов обещал мне поближе сойтись с секретарем его, к которому владыка, судя по виденным им отношениям, относится с особым доверием, и, войдя в доверие к владыке, сообщить мне сведения из области отношений Распутина к владыке. Условившись относительно времени приезда владыки, я обо всем этом передал А. Н. Хвостову и на другой день, встретив в назначенный час прибывшего ко мне владыку с Осипенко, поручил Осипенко вниманию моего секретаря Н. Н. Михайлова, сам же с владыкой вошел в кабинет, куда был подан чай и в живой беседе, ни разу не упомянув о Распутине, провел с ним более часа времени. Расставаясь с владыкой, я получил от него на память его книгу проповедей. Разговор касался Грузии, о которой владыка говорил с теплотой, о сердечном отношении к нему со стороны грузинской паствы, о приходской реформе, где владыка выказал себя сторонником обновительных начал в нашей церкви и т. п. Когда я спросил владыку относительно высшей кавказской администрации, то владыка ответил, что отношения нему создались благожелательные. (Впоследствии мне передавали, что это было в начале приезда великого князя на Кавказ.) Затем владыка посетил А. Н. Хвостова.

Я отдал визит владыке, и с первых же дней нашего сближения возникшие между нами хорошие отношения, с временными [195]перерывами моих посещений, продолжались до конца. В самом непродолжительном времени после приезда владыки возник вопрос о замещении киевской митрополичьей кафедры, оставшейся вакантной за смертью митрополита Флавиана, при чем как по сведениям Волжина, так и нашим, вполне было для всех очевидно, что после ухода обер-прокурора Самарина пошатнулось и положение владыки петроградского митрополита Владимира. Митрополит Владимир, с которым я был знаком только официально (при представлениях по случаю назначения на крещенском параде, участвуя, как сенатор, в особом, специально для сего учрежденном церемониале и при торжественных собраниях, устраиваемых русским собранием, идее которого он в свое время сочувствовал), принимал у себя и очень часто кн. Андроникова. Понимая, что уход владыки митрополита Владимира из Петрограда, бесспорно, вызовет не только разговор, но и раздражение в общественных кругах, еще не забывших увольнения Самарина, как Волжин, так А. Н. Хвостов и я придавали большое значение вопросу об оставлении митрополита Владимира в Петрограде и в должности первоприсутствующего св. синода, боясь назначения в Петрограде епископа Питирима, вопрос о предоставлении которому одной из митрополичьих кафедр был уже предрешен. Кн. Андронников даже хотел исполнить давнишнее желание Распутина сблизить его с митрополитом Владимиром и специально ездил к митрополиту, прося его принять Распутана. Но владыка отказался, вспоминая с теплотой время служения своего в Москве и с грустью служение в Петрограде.

Между тем, преосвященный Питирим с первых же дней своего приезда в Петроград жаловался на то, что владыка митрополит встретил его сухо и что все искренние желания итти навстречу сближении[*] с ним являются бесплодными. Поэтому мы решили, что личшим исходом из создавшегося положения, пока еще не просочилось наружу отношение Распутана к преосвященному Питириму, будет, отстаивая митрополита Владимира, принять все меры к тому, чтобы на киевскую кафедру был назначен епископ Питирим, в силу естественного и для всех понятного служебного его движения, как экзарха Грузии, что повлечет за собой отъезд епископа Питирима в свою митрополию и облегчит Волжину работы по синоду. В этом направлении началось наше воздействие на А. А. Вырубову и Распутина, выдвинуты были причины внутреннего положения в стране, кои я привел выше, и, по внешнему виду, нам казалось, что епископ Питирим будет назначен в Киев; на это, как будто бы, и он был согласен, когда я с ним говорил по этому вопросу, как о слухе, дошедшим до меня, и мы предполагали, что, в крайнем случае, может последовать перевод митрополитов московского и петроградского одного на место другого; но этого не боялись, так как знали, что митрополит Макарий не согласится. Но и в данном случае мы в своих ожиданиях обманулись, и Волжин получил [196]указание о назначении на киевскую кафедру не епископа Питирима, а митрополита Владимира, за коим было оставлено все-таки звание первоприсутствующего. Затем, несколько позже, Распутин не скрыл от нас, что вопрос об этом, вследствие его указания, был решен задолго до официального его разрешения, но что ему не удалось добиться одного — назначения митрополита Питирима первоприсутствующим, на что государь не согласился, несмотря на все его просьбы. Из всей обстановки назначения епископа Питирима для нас было ясно, что в этом назначении имелось в виду иметь около себя своего близкого человека и что, в силу занимаемого им положения, ему будет отведено крупное значение с сфере влияния во дворце.

Узнав об этом назначении от Волжина, я поздравил по телефону владыку и этим, видимо, его обрадовал, так как он еще о состоявшемся указе, по его словам, не был извещен. Затем, по опубликовании указа, мы с А. Н. Хвостовым были вместе у него, и, таким образом, отношения наши завязались, при чем никто из нас, из чувства деликатности, разговоров о Распутине не заводил, хотя уже в это время мы знали о частых посещениях Распутиным владыки из доклада Глобачева официально и из слов Мануйлова неофициально, и приняли, поскольку это было можно, меры, чтобы об этом было разговоров поменьше. Сам владыка, как в то время, когда он жил на Васильевском острове в подворье, так и зимой, когда переехал в лавру, вплоть до смерти Распутина, всячески избегал подчеркивать публично свою особую близость к нему, принимал его в конспиративной обстановке, его квартиры не посещал, а для сношения с ним, зная особенности подозрительного характера Распутина и во избежание телефонных разговоров с ним, уполномочил своего секретаря. Осипенко ежедневно бывал у Распутина, часто его сопровождал в его поездках по знакомым, ездил впоследствии с поручениями и письмами владыки к А. А. Вырубовой, которой он только в этот приезд был представлен, и впоследствии удостоился приема у государыни.

Осипенко, действительно, был близкий человек владыке, который относился к нему, как к родному сыну, и тот, в свою очередь, насколько он понимал, охранял владыку от казавшихся ему подозрительными поползновений некоторых лиц проникнуть к владыке, старался окружить владыку своими людьми в обиходе его жизни и в управлении епархией, но, не зная, как и владыка, Петрограда, впадал в ошибки в оценке условий столичной жизни. Осипенко, по присущей ему подозрительности и скрытности, мало посещал общество и, вращаясь в кружке лиц, близких к Распутину, очень скоро попал под влияние Мануйлова и Снарского и в них только видел своих друзей, собирал новости, но сам был очень осторожен в передаче каких-либо сведений, полученных от владыки, заведывал всем домом и делами владыки, в Распутина не верил, но боялся его, в [197]сношениях с ним не был искренен, что тот неоднократно замечал и ставил ему на вид, и облегченно вздохнул и несколько даже изменил свои отношения к семье Распутина после его смерти, на что даже дети жаловались А. А. Вырубовой. В епархиальных учреждениях и в лавре Осипенко, как секретарь и близкий митрополиту человек, пользовался большим значением, но его боялись, и искренних там сторонников своих он не имел.

Мое знакомство с Осипенко началось с того, что Мануйлов, не уясняя себе из первых встреч с Осипенко степени его близости к епископу Питириму, посоветовал мне, в агентурных целях, приблизить к себе Осипенко; эта мысль понравилась А. Н. Хвостову, и поэтому я через Мануйлова передал Осипенко свое желание с ним поближе познакомиться; когда он ко мне пришел (на Морскую), я любезно его принял, расспрашивал о жизни его и владыки на Кавказе и, указывая на дороговизну жизни в Петрограде, настойчиво вручил ему 300 руб. (если не ошибаюсь), говоря, что на эту сумму он может рассчитывать в будущем ежемесячно, и просил его, так как и он и владыка мало знакомы с петроградскими веяниями и влияниями, пользоваться моим знанием Петрограда и почаще ко мне заглядывать.

Когда в течение месяца я присмотрелся к роли Осипенко и к значению владыки, то, конечно, понял свою ошибку и установил с Осипенко отношения простые на почве моего доброжелательства к владыке, и это с течением времени заставило его быть более со мной откровенным и доверчивым. Конечно, и владыка не избежал общей участи всех, кого судьба сводила с Распутиным; в скорости и ему пришлось испытать перемену общественных отношений к себе, которые он стремился установить своим сближением с паствой путем частых служений, проповедей, посещения лазаретов, объездом церквей и возбуждением в синоде вопросов о приходской жизни и пр. Поведение Распутина и в отношении к нему было то же, что и к другим лицам из правящего мира, на которых Распутин смотрел, как на своих ставленников, так как о своей особой близости к владыке Распутин говорил, где можно и в особенности, где не следовало, что причиняло владыке много огорчений, о чем, помимо поступавших ко мне сведений, говорил мне впоследствии и сам владыка, когда сошелся со мной.

С Хвостовым отношения у владыки вначале были внешне корректны, но между ними не установилось близости ни в первый период их знакомства, ни тем более впоследствии, при противодействии владыки в проведении А. Н. Хвостовым, в личных интересах подготовки выборов его в предстоящую выборную кампанию в Орловской губернии своего хорошего знакомого на пост высшего епархиального управления в губернии, на что согласился уже и Волжин. А. Н. Хвостов, в мое отсутствие, когда я с женой на один день (27 декабря, в день своего ангела) уехал к ее родным в Москву, [198]позволил себе проявить в отношении к владыке, с моей точки зрения, бестактность, которую владыка ему не забыл до последних дней и всегда вспоминал о ней, и в которой он даже сначала считал причастным и меня, пока не узнал, что меня в этот день не было в городе. Бестактность это выразилась в том, что А. Н. Хвостов испросил у владыки разрешение посетить его вечером, приказал Комиссарову привезти к владыке Распутина и прямо ввести его, без доклада к владыке, сказав Комиссарову, чтобы он во что бы то ни стало разыскал Распутина и, в каком бы тот ни был состоянии, доставил его к владыке для свидания по важному делу, не допуская его даже до переговоров по телефону, так что даже Комиссаров поверил Хвостову в серьезность этого свидания. Распутин, по словам Комиссарова, был удивлен этому вызову, потому что он виделся уже в этот день с владыкой, и тот ему ничего не говорил по поводу вечернего у него свидания с А. Н. Хвостовым; но, предполагая, что, видимо, случилось что-нибудь серьезное, поехал. Произошла неловкость, обнаруживая близость Распутина к владыке, о чем последний, как я уже выше сказал, нам не давал понять.

Когда, по приезде, я узнал об этом от Комиссарова, который понял цель Хвостова только тогда, когда присутствовал при встрече владыки с Распутиным и при дальнейших разговорах Хвостова с владыкой по поводу упомянутого выше назначения, я спросил Хвостова, для чего он это сделал, так как безусловно это на владыку произвело неприятное впечатление; мне Хвостов прямо тогда сказал, что путем разоблачения близости Распутина к владыке было желание его, Хвостова, оказать давление на владыку, чтобы, по его словам, заставить владыку поддерживать наверху все дальнейшие его, Хвостова, планы. Но в этом Хвостов глубоко ошибся, так как происшедшее только оттолкнуло владыку от Хвостова.

Из всех лиц в составе правящего класса как этого, так и последнего периода, прошедших через Распутина, никто не пользовался таким постоянным и неизменным доверием как государя и государыни, так и Вырубовой — как владыка. Его всегда приглашали к себе высокие особы и А. А. Вырубова и прислушивались к его мнениям по вопросам о церковной и государственной жизни и к его оценке и отзывам о людях, интересовавших высокие сферы. Эти поездки во дворец конспирировались, и Осипенко принимал все меры, чтобы сведения о них не проникали в печать и в общество. При жизни Распутина, последний был в курсе всех начинаний владыки, которому поэтому приходилось, как и нам, считаться с особенностями характера Распутина; когда Распутин умер, то в день его ночных похорон я был вечером у владыки и понял, насколько ему был тяжел этот гнет Распутина, и я поддержал Осипенко в его убеждениях владыки не ехать на отпевание Распутина; отпевание Распутина совершил, по своему настойчивому желанию, сблизившийся с Распутиным и проведенный, по требованию Распутина, на [199]место игумена тюменского монастыря, после отца Мартемиана,[*] живший в Вятке епископ Исидор, с жизнью которого в Вятке хорошо был знаком ген. Комиссаров в бытность своей службы начальником управления, видевшийся неоднократно за последний период с епископом Исидором у Мануйлова.

С епископом Исидором мне пришлось тоже встретиться раза два у Распутина на квартире, затем у Скворцова и у искренней поклонницы Распутина, безупречной во всех отношениях и старой женщины, многое неодобрявшей в жизни Распутина, но приписывавшей это дурным на него влияниям многих из окружающих его лиц, вдовы военного врача, дворянки А. Гущиной, которую очень ценила и уважала А. А. Вырубова и которая в своих отношениях к Распутину личных выгод не преследовала.

Частые встречи епископа Исидора с Распутиным, его подчеркивание, путем публичных появлений с ним, своей особой близости к Распутину и его мирволение поведению Распутина на меня производили отрицательное впечатление; но теперь, когда я ясно отдаю себе отчет во всем своем и других лиц поведении в отношении Распутина, я не смею бросить епископу Исидору осуждения, так как он это делал открыто, и, понимая слабости Распутина, по-своему любил его; мы же все, не любя и отрицательно относясь к Распутину, старались из разных побуждений вселить в Распутине уверенность в нашей к нему любви.

К этому последнему периоду — незадолго до смерти Распутина — относится и мое мимолетное, не оставившее во мне никакого особого влечатления, знакомство в приемной владыки митрополита с прибывшим с Кавказа старый знакомый владыки преосвященный Антонием, которого владыка устраивая в Петрограде викарным епископом своей епархии; с ним я затем встретился на квартире у Распутина, куда прибыл для свидания с А. А. Вырубовой, и где Распутин при мне, впервые представлял епископа Антония А. А. Вырубовой, рекомендуя его, как преданного владыке и ему, своего человека. Затем я от Распутина узнал, что он лично мало знает этого владыку, но что епископа Антония любит митрополит; я тогда же от Распутина и получил сведения о предстоящей переводе в Петроград епископа Антония — еще сравнительно молодого иерарха, с выразительной и красивой внешностью.