Падение царского режима. Том 4/III. 2. Показания С. П. Белецкого от 24 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 24 июня. Часть 2
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[170]
2.
[Наблюдение за Распутиным. Рост влияния Распутина. Ежемесячные денежные выплаты Распутину. Письма Распутина. Его скандальное поведение и принятие контр-мер с согласия Вырубовой и одобрения царя. Подготовка поездки Распутина по монастырям и цель этой поездки. Игумен Мартемиан,[*] епископ Варнава и архимандрит Августин у кн. Андроникова. Скандалы Распутина на пароходе. Энергичное участие А. Н. Хвостова в подготовке поездки Распутина. Как и в каких видах А. Н. Хвостов проводил назначение высших чинов по своему ведомству. Отказ Распутина от поездки. Сочувствие ему в этом Вырубовой. Решающая роль Распутина в высших назначениях по духовному ведомству.]

В период, когда проводилась кандидатура Волжина, я уже переговорил с полковн. Глобачевым и поручил ему представлять мне ежедневную сводку (потом я заменил еженедельной сводкой) из филерных дневников, кто бывает у Распутина, и приказал осветить мне за это время обиход жизни Распутина. Оказалось, что и в этом вопросе мы ошиблись (я говорю «мы», имея в виду кн. Андроникова, себя и А. Н. Хвостова). Филеров Распутин теперь в квартиру свою не пускал и избегал входить с ними в разговоры, так что пришлось поместить их внизу в швейцарской и на улице и заагентурить швейцара и его жену. Но, тем не менее, как этим путем, так и через Н. И. Червинскую выяснилось, что к Распутину лил живой поток людей различных положений и классов общества; за ним приезжали в автомобилях, отвозили и привозили его; он сам часто черным ходом, стараясь быть незамеченным филерами, куда-то уходил и уезжал; около него образовались кружки лиц, имевших на него различные влияния, и пр. Это была колоссальная фигура, чувствовавшая уже и понимавшая свое значение, что и сказывалось на первых же порах.

Вступать в какие бы то ни было посредствующие сношения с кн. Андрониковым в смысле направления к нему просителей, имеющих нужду по министерству внутренних дел, Распутин не стал кроме нескольких прошений, князю им переданных, и присылки нескольких лиц, и начал направлять просителей с письмами ко мне и к А. Н. Хвостову и говорить с нами по телефону. Раз в мое отсутствие на телефонный звонок на квартире подошла жена, [171]и Распутин спросил, кто у телефона, и узнав, что это жена, в любезной форме спросив, где я, попросил ее приехать со мной в наступающее воскресение на чай к нему в присутствии Вырубовой, но жена поблагодарила и отказалась, сославшись на свое нездоровье и работы по лазарету[1]. Через день Распутин уже прислал к ней одну даму с письмом об устройстве ее на службу, а через два дня четырех сестер милосердия из провинции о переводе их в лазарет министерства. Тогда жена потребовала уже от меня, чтобы я принял какие угодно меры, но избавил ее от просительниц с письмами от Распутина и телефонных разговоров Распутина. К себе в учреждение она никого из этих просительниц не приняла (я их уже потом устроил в другие места) и указала мне, как она была права, предупреждая меня обо всем этом. То же случилось с А. Н. Хвостовым; появились к нему с письмами просители, и начались звонки по телефону, который принимают дежерные курьеры, ординарцы и секретари. Это его в особенности волновало. Когда кн. Андроников любезно взял на себя посредничество между нами и Распутиным, чтобы избежать, главным образом, присылки просителей с письмами от Распутина к нам на квартиры, то он в отношении нас лично это делал искренно, потому, что знал отношение моей жены к Распутину, знал, что ей не нравится мое с ним сближение и что она этого боялась и ранее; что же касается А. Н. Хвостова, то князю и мне было известно, что жена А. Н. Хвостова — хорошая, искренняя и добрая жена и мать — была сильно больна какой-то сложной формой заболевания, приковавшего ее к креслу, любила своего мужа до самозабвения, гордилась им, но не знала ни о его знакомстве с Распутиным, ни о том, что он прошел при его содействии, так как к Распутину она, не видав его никогда, относилась не только отрицательно, но и не могла даже слышать у себя разговоров о нем. Поэтому мы (Хвостов и я) решили сами и через князя и через Н. И. Червинскую воздействовать на Распутина, чтобы он к нам просителей на квартиру не посылал и, ссылаясь на болезненное состояние жен и зная его подозрительность, постарались, отнюдь не задевая самолюбия, дать ему понять то, что мы его у себя принимать не можем, почему и просим смотреть на дом кн. Андроникова, как на наш.

На первое время этого удалось достигнуть благодаря и князю, и г-же Червинской; кроме того Распутин и ко мне почувствовал [172]некоторое доверие. Кн. Андроников, при каждом свидании, снабжал его деньгами и передавал ему в секретной обстановке различными суммами данные ему мною деньги. Я это знаю потому, что часто видел обычные приемы, которые употреблял в этих случаях князь, как и в этот период, так и до того. Кроме того я дал понять Распутину, что эти деньги наши и что ежемесячно он будет получать таким путем 1.500 рублей. Затем мне стало известно, что квартира на Гороховой оплачивалась отцом А. А. Вырубовой, но что Распутин на жизнь свою и семьи денег от дворца не берет из тех побуждений, как мне передавали, чтобы не подумали во дворце, что он августейшую семью любит и предан их интересам за деньги. Об отказе Распутина брать деньги от августейших особ я также знал и во время моего директорства от покойного ген. Богдановича, коему это передавал дворцовый комендант Дедюлин. Из наблюдений и первых впечатлений после приезда Распутина (затем это подтвердилось и впоследствии), оказалось, что на своих утренних приемах Распутин действительно раздавал небольшими суммами деньги лицам, прибегавшим к его помощи, а где требовались более крупные выдачи, рассылал просителей с своими письмами к различным лицам, знакомым, а иногда и не знакомым, преимущественно из финансового мира, вследствие чего его письма, написанные безграмотным стилем с крестом наверху, как пишут обыкновенно духовные лица, ходили во множестве и составляли предмет своеобразной пикантности, и находились даже лица, которые их покупали и коллекционировали.

Все это, в связи с ореолом таинственности влияний Распутина на высокие сферы, с его посещениями ресторанов и без разбору частных домов, куда его иногда приглашали напоказ, и где его напаивали, заставляли танцовать, говорить по телефону с министрами, с коими он находился в хороших отношениях, писать им письма и пр., заставило нас сильно обеспокоиться не столько с точки зрения охраны его безопасности, что, по полученным нами свыше указаниям, вменялось нам в обязанность, сколько с точки зрения опасения публичных его выступлений в общественных местах в компании, далеко не охранявшей его от тех или других выходок, разговоры о чем, иногда даже и в преувеличенном виде, ходили потом не только по столицам, но и по всей России, связывали имя Распутина с именем августейших особ и причиняли этим не только соблазн, но являлись даже угрозой идее царизма. Наконец, надо было считаться с предстоящим открытием Государственной Думы и наступлением времени обсуждения смет, так как нам и думская агентура, и Родзянко, и другие члены Государственной Думы предсказывали неизбежность выступлений по смете министерства внутренних дел по поводу Распутина.

С именем Распутина связывалось антидинастическое движение в стране, и вот почему было решено принять ряд самых широких [173]мер, не жалея, по приказанию А. Н. Хвостова, агентурного фонда на предупреждение проникновения общество[*] сведений и фактов из жизни Распутина, на влияние на Распутина в том отношении, чтобы он был более разборчив в своих знакомствах, на развитие с этой целью около Распутина кружковой жизни из тесного обихода более расположенных к нему лиц, на усиление более благотворного на него влияния из числа тех дам, которые его почитали, не проводя через него никаких своих дел (к сожалению, таких было очень мало), на уменьшение посылки им на сторону благотворительных писем, преимущественно с подательницами таковых, на борьбу с разного рода влияниями на него и т. п. А. А. Вырубова не только согласилась с этим, но просила нас, насколько возможно, отдалить от Распутина лиц, имеющих на него дурное влияние; как оказалось, она, зная Распутина хорошо, знала также, как было трудно, а в некоторых случаях бесполезно сдерживать его, ибо это только озлобляло его. В этом духе, приблизительно, но отнюдь не опорачивая Распутина и даже защищая его и указывая лишь на обстановку времени и дурные извне на него влияния, А. Н. Хвостов доложил о том государю и получил его согласие и благодарность. Но это уже относится к последующему времени. В интересах правильности освещения затронутого вопроса о Распутине и хода событий первого времени нашего вступления в должность я должен снова вернуться к началу нашего с ним сближения.

По мере нарастания у меня и А. Н. Хвостова уже личных впечатлений о Распутине при свиданиях с ним у кн. Андроникова, мы начали сознавать, как трудно, при подозрительности Распутина, войти к нему в близкое доверие. Сначала, не зная еще особенностей его натуры и обстановки его жизни этого времени, мы думали, что эту близость можно установить путем денежных подачек ему и полагали, считаясь с авторитетным мнением кн. Андроникова, который и ранее, как я знал, оплачивал на свой счет расходы и по поездкам Распутина на родину и обратным возвращением[*] его в Петроград и денежно его субсидировал, — мы думали, что ассигнованных нами на этот предмет 1.500 рублей для ежемесячных выдач будет достаточно. При этом кн. Андроников советовал нам не только не баловать Распутина, но даже предостерегал нас от непосредственных лично от нас денежных выдач Распутину, указывая на то, что, судя по его личному опыту, Распутин нас тогда завалит просьбами как личными, так и письмами о материальной поддержке обращающихся к нему лиц, что впоследствии во многом и оправдалось. Но так как, в силу приведенных мною выше обстоятельств, поведение Распутина, в течение первого периода времени по его приезде, поколебало у нас веру в правильность некоторых выводов о нем кн. Андроникова, то после брошенного Распутиным на обеде у кн. Андроникова упрека за нелюбезный прием его Хвостовым в Нижнем-Новгороде с упоминанием о 3 [174]рублях, которые тогда только и были у него, Распутина, на обратный его билет в Москву, видя, что сделанный мною Распутину намек о выдаче ему ежемесячной, через князя, означенной субсидии, не произвел на него особого впечатления, мы, выйдя от кн. Андроникова в один из этих ближайших дней решили, секретно от кн. Андроникова, дать Распутину, как бы в благодарность от нас, единовременно более крупную сумму; в виду этого на другой день в квартире кн. Андроникова, воспользовавшись его частыми отлучками к телефону, оставшись с Распутиным в зале, я передал ему в конверте три тысячи, сказав, что это от меня и А. Н. Хвостова ему благодарность за его к нам расположение. Деньги он взял, не открывая конверта, скомкав в руке, поспешно положил в карман, расцеловался со всеми и заторопился уходить.

Спустя, затем, некоторое время, когда мы уже несколько пригляделись к Распутину (это уже было после проведения кандидатуры Волжина, когда приехал вызванный нами из Москвы епископ Варнава) и поняли, что с ним надо все время поддерживать отношения, а между тем, политическая жизнь того времени и служебные обязанности, в особенности на первых порах вступления в должность, требовали внимательного нашего к себе отношения, у нас явилась мысль приложить все усилия к тому, чтобы удалить на некоторое время Распутина из Петрограда путем устройства его поездки по монастырям, затянув, затем, эту поездку на возможно более долгий срок с тем, чтобы к моменту открытия Государственной Думы Распутина в Петрограде не было.

Во время моего директорства, после речи А. И. Гучкова в Государственной Думе о Распутине, министрам внутренних дел, при содействии писем Богдановича и кн. Мещерского, это удавалось делать, и Распутин, хотя и неохотно, но сознательно подчинялся этому и уезжал из Петрограда. Этим путем мы имели в виду не только дать себе возможность спокойно работать, но главным образом, хотя бы на время заставить общество несколько забыть о Распутине; в думскую же среду мы предполагали провести слух о том, что нам удалось ослабить влияние Распутина в сферах настолько, что Распутин поехал не домой, как всегда, а по монастырям для того, чтобы этим смирением восстановить подорванное к себе у высоких особ доверие и тем убедить влиятельных членов и председателя Думы не мешать нам в нашей дальнейшей в этом направлении работе открытыми выступлениями против Распутина, так как последние, в силу особого склада характера августейших особ, усиливали только положение Распутина. В сознании же А. А. Вырубовой, на которую должны были воздействовать епископ Варнава, кн. Андроников и А. Н. Хвостов, а затем, в особенности в дальнейшем, и государыни, с которой на эту тему должен был говорить епископ Варнава и при случае А. Н. Хвостов, который потом уже имел в виду об этом доложить и государю, имелось [175]в виду провести ту мысль, что в обстановке переживаемого в ту пору момента такая поездка по святым местам не только будет полезна в интересах умиротворения Государственной Думы, но она рассеет всякие несправедливые толки о жизни Распутина и будет свидетельствовать о религиозных порывах духовной стороны его натуры во время войны.

Для сопровождения Распутина по монастырям, руководительства и сдерживания его в некоторых его наклонностях, епископом Варнавой был вызван игумен тюменского монастыря Мартемиан,[*] личный и большой, по словам владыки, друг Распутина, которого знал еще с Вологды и А. Н. Хвостов, возлагавший на него с точки зрения влияния Распутина, большие надежды. Я лично до того времени этого монаха совершенно не знал и ничего о нем не слышал, хотя в моей жизни мне приходилось, в силу обязанностей службы, в особенности в Северо-Западном крае, слаживаться и завязать хорошие отношения с значительным числом православного духовенства. На эту поездку А. Н. Хвостов и я решили не жалеть денег, в интересах преследуемых нами целей.

Когда этот план был в общих чертах решон, началось подготовление Распутина путем разговора о важности переживаемого момента в связи с Государственной Думой и значения последней во время войны как в сознании общественном, так и в особенности в сфере ее влияния на войска. Больше всего на эту тему говорил кн. Андроников, А. Н. Хвостов и владыка; я же, горячо поддерживая разговор вначале, несколько затем был сдержан, не потому, чтобы не видел успеха в наших начинаниях, ибо я знал, что Распутин, как я указал раньше, побаивался Государственной Думы, а в силу того, что Распутин был сумрачен, подавал только односложные реплики и этим расхолаживал к продолжению разговора; поэтому я дожидался приезда игумена Мартемиана,[*] который не замедлил явиться так скоро, что, как я понял, он сам выехал раньше вызова без разрешения владыки, будучи уверен в добрых к нему со стороны последнего чувствах, желая использовать, в своих личных интересах, благоприятно сложившуюся для него конъюктуру. Кн. Андроников также не знал монаха; игумен Мартемиан в первые дни, насколько я помню, поселился так же, как и епископ Варнава и архимандрит Августин у князя.

Когда я с А. Н. Хвостовым приехал к Андроникову на обед, то из всего тона отношений между А. Н. Хвостовым и Мартемианом,[*] уже успевшим побывать у Хвостова, я вынес впечатление о действительности взаимной их друг к другу близости и о чувстве особого уважения, которое было у Мартемиана к А. Н. Хвостову. Рекомендуя мне Мартемиана, А. Н. Хвостов просил меня отнестись к нему с полным доверием как к человеку близкому ему и жене, а Мартемиан подтвердил, что он знает их давно и многим обязан А. Н. Хвостову по Вологде. С планом нашим Мартемиан, со слов [176]А. Н. Хвостова, был уже знаком и изъявил свое полное согласие на его существование; у Распутина отец Мартемиан[*] уже успел побывать и передал нам, что тот рад его приезду и, что хотя Распутин вначале и подозрительно отнесся к его приезду, но затем успокоился, когда он ему объяснил таковой желанием его, Мартемиана, с благословения владыки, пользуясь временным затишьем жизни в управляемом им монастыре, посетить Верхотурьевский и некоторые другие монастыри, и что к этой поездке Распутин отнесся вполне благожелательно. В скорости кн. Андроников привез Распутина (который почему-то несколько запоздал на обед, и потому князь, как это он часто делал, поехал за ним сам); за обедом я спросил у Распутина о том, бывал ли он в Иерусалиме, и он в своеобразной форме передал несколько своих впечатлений, относившихся к первому периоду его жизни, когда он странствовал по монастырям и не был еще известен никому из влиятельных лиц, и когда он провел страстную и пасхальную седьмицу в Иерусалиме, переживая все мытарства простых паломников; при этом Распутин оттенил, что там только путем взятки страже ему с другими удалось присутствовать на пасхальном богослужении. С этого разговор перешел на поездку Мартемиана[*] в Верхотурье. А. Н. Хвостов, как бывший вологодский губернатор, указал на значение этого монастыря и добавил, что хорошо было бы, если бы Распутин поехал туда вместе с Мартемианом и привез бы августейшей семье оттуда благословение обители — икону св. Павла Обдорского, что, как он полагает, было бы приятно и дорогой августейшей семье[2]. Говорил также на эту тему и владыка; Мартемиан же начал целовать Распутина, прося его поехать с ним, а оттуда в другие обители, а затем заехать домой и оттуда приехать сюда снова, когда с Думой отношения наладятся.

Чтобы объяснить необходимость заезда домой, я должен снова вернуться к несколько раннему периоду после приезда Распутина. Епископ Варнава с первых же дней свидания с А. Н. Хвостовым и мною начал просить нас об устройстве губернатором своего и архимандрита Августина хорошо знакомого, тобольского вице-губернатора Гаврилова, что ему нами и было обещано. Когда же приехал Распутин, то он в самой настойчивой форме потребовал смены губернатора и назначения в Тобольск своего человека, который бы его защищал, а не предавал. Губернатором в ту пору был А. А. Станкевич, занимавший в последнее время должность [177]управляющего земским отделом министерства внутренних дел после ухода Неверова в министерство земледелия и государственных имуществ. Со Станкевичем я служил в Вильне, когда я был там начальником отделения канцелярии генерал-губернатора, управляющим которой ген. Фрезе пригласил Станкевича; Фрезе знал Станкевича по переселенческим делам на Кавказе и с отцом его был ранее знаком (А. А. Станкевич — земец, уездный гласный собрания Воронежской губ.). Ко мне А. А. Станкевич в Вильне хорошо относился и поэтому, когда по инициативе Государственной Думы было упразднено вместе с киевским и виленское генерал-губернаторство, то я рекомендовал, будучи директором департамента, Станкевича вниманию министра при открытии вакансии тобольского губернатора, как человека, знающего Сибирь, где он служил до Кавказа по переселенческому управлению (вместе с членом Государственной Думы Дзюбинским, сохранившим с Станкевичем отношения хорошие и впоследствии), и могущего провести продовольственную кампанию в виду бывшего в ту пору недорода в Тобольской губернии. Кампанию эту Станкевич, по назначении своем на этот пост, провел с успехом и тем укрепил свое положение в министерстве, где был на хорошем счету. Держал он себя в губернии с достоинством; особого своего внимания к Распутину в ту пору не проявлял, в дом к нему не заезжал, но знал его, и Распутин в то время хотя и называл его гордым, но никогда его не бранил, а за отношение его к крестьянам даже хвалил и наверху.

Но уже во время войны, в последние дни министерства Маклакова, Распутин на пароходе, будучи в нетрезвом состоянии, угощал новобранцев, пел с ними, танцовал и, переведенный капитаном, по требованию пассажиров из 1 класса во 2-й, из-за приставания к пассажирам, пожелал потчевать новобранцев обедом во 2-м классе, и когда лакей отказал Распутину накрыть стол и дать, кажется, вина, нанес лакею оскорбление действием. Капитан, по требованию публики, видевшей эту сцену, несмотря на протесты Распутина, ссадил его с парохода на ближайшей пристани, где, по настоянию капитана и лакея, полиция должна была составить протокол. Полиция, считаясь с личностью Распутина и зная о предъявляемых в ту пору требованиях затушевывать подобные факты поведения Распутина, предварительно представления по подсудности, во избежание широкой огласки, направила протокол губернатору, а Станкевич, как мне потом объяснил он сам, не имея директив от кн. Щербатова в отношении Распутина, личным письмом «в собственные руки» направил переписку в копии кн. Щербатову. Последний отправил ее министру юстиции А. А. Хвостову, испрашивая его указаний; А. А. Хвостов вернул ее обратно князю, указывая, что подобные протоколы не подлежат разрешению министерства юстиции, так как в законе [178]указана подсудность рассмотрения этих дел. Кн. Щербатов довел до сведения также и председателя совета И. Л. Горемыкина. Об этом проникли слухи и в думские круги. В таком виде эта переписка поступила в наследие А. Н. Хвостову. Дело должно было слушаться в волостном суде по жалобе потерпевшего, примирения с которым, как ответил на мой запрос губернатор, которому я шифрованно телеграфировал, не состоялось.

Такое положение дела очень нервировало А. А. Вырубову и сильно беспокоило Распутина, который объяснил это дело мне и А. Н. Хвостову в несколько других тонах. Распутин нам указывал на то, что он не находился в сильном опьянении, к женщинам и пассажирам не приставал, а они его вызывали на скандал, что капитан парохода держал их сторону по принципиальным соображениям, в силу своего освободительного направления, узнав, что он — Распутин; что лакей, исключительно под влиянием капитана, занес свою жалобу на него в протокол, который полиция не хотела составлять, но что на этом настоял капитан и что вообще пьяного озорства не было, так как, угощая идущую на войну партию новобранцев, он, Распутин, действовал по побуждению чисто патриотического чувства, причем в разговорах с ними подчеркивал отношение государя и государыни к войне в самых высоких патриотических тонах, а на лакея обиделся за то, что тот не пустил новобранцев, едущих проливать свою кровь, в рубку 2-го класса, куда он сам прошел, так как там была публика проще. В таком виде эту историю Распутин осветил наверху и в глазах А. А. Вырубовой. Но по всему было видно, что дело обстояло не так, как он говорил, ибо разглашения этого дела он боялся. То же мне подтвердил и игумен Мартемиан,[*] которого я опрашивал по приезде, когда он впоследствии зашел ко мне на квартиру.

Из слов Мартемиана[*] видно было, что Распутин был сильно пьян и к публике приставал и, что когда никто не захотел с ним пить, то он пошел к новобранцам, и, угощая их, сам с ними пил; что Мартемиану очень стыдно было выходить с Распутиным с парохода под град насмешек публики и пароходной, и береговой, и что просьбы его, Мартемиана, к капитану не высаживать их и не составлять протокола на капитана парохода не воздействовали.

Из всего этого мы, т.-е. Хвостов и я, понимали ясно неизбежность скандала при слушании дела и необходимость как-нибудь уладить его или хотя бы отдалить на время, чтобы это не совпало с занятиями Государственной Думы, так как в противном случае это вызвало бы, под влиянием Распутина, неудовольствие не только А. А. Вырубовой, которой это дело было по многим причинам неприятно, но и высоких сфер, как потому, что оно было связано с именем Распутина, так и по причинам, которые я высказал выше по делу епископа Варнавы. Мне же лично, кроме высказанных выше соображений, было жалко и А. А. Станкевича, на уходе [179]которого Распутин настаивал и которого мне, не только в силу личных симпатий и годами сложившихся отношений, а в интересах ценности его сотрудничества, хотелось сохранить для министерства внутренних дел. Поэтому, чтобы найти какой-нибудь исход в разрешении завязавшегося узла в этом деле, по моей телеграмме вызван был А. А. Станкевич с подлинным делом; вместе с тем, посвятив А. Н. Хвостова в свои отношения с Станкевичем и высказав ему опасения в том, что уход Станкевича в связи с делом Распутина еще больше сгустит политическую атмосферу против Распутина, я просил А. Н. Хвостова не только не увольнять Станкевича, но, чтобы не обидеть его, предоставить ему какую-нибудь хорошую земскую губернию. Хотя А. Н. Хвостов за время своего управления министерством старался как в центральное ведомство, так и на видные места по министерству в провинции проводить своих родственников и близких своих знакомых, а в Орловской, Тульской и Вологодской губерниях, в интересах выборов себя в Государственную Думу, постарался провести всю администрацию, а также и представителей судебного и духовного ведомства, ему желательных, тем не менее, в данном случае, он согласился с моим доводом и решил по моей просьбе, в виду открывшейся вакансии губернатора в Самаре, где я раньше служил и где сложились хорошие на месте отношения со многими слоями местного населения, провести г. Станкевича в Самарскую губернию. По тем же связанным с именем Распутина вышеприведенным причинам нам удалось убедить А. А. Вырубову не противодействовать этому переводу и затем впоследствии, по тем же соображениям, А. Н. Хвостов, не касаясь в деталях инцидента с Распутиным, провел перевод А. А. Станкевича и путем всеподданнейшего доклада в числе других бывших в ту пору назначений на посты губернаторов.

Когда Станкевич привез переписку своей канцелярии по этому делу, то из его личного доклада и донесений полиции обстановка происшествия в общих чертах подтверждала сообщенную мне игуменом Мартемианом[*] обрисовку этого инцидента, по коему удалось администрации слушание дела, за выездом Распутина, отсрочить (насколько я припоминаю); но, вместе с тем, А. А. Станкевич вынул и передал мне другую поступившую к нему от участкового помощника начальника губернского жандармского управления переписку по обвинению Распутина в том, что последний в нетрезвом виде тоже на пароходе позволил себе неуважительно отозваться об императрице и августейших дочерях. Об этом случае перед самым приездом Станкевича я получил уже от начальника губернского жандармского управления полк. Мазурина[*] совершенно секретное донесение, с указанием на то, что дознание по этому инциденту было начато по приказанию губернатора, которому и представлено было затем согласно его требованию; факт происшествия этого не был в достаточной степени дознанием [180]установлен, так как многие из пассажиров не были опрошены за нерозыском и неуказанием их заявительницею. Переписку эту Станкевич хранил лично у себя, она не была даже занесена во входящий журнал, и передал мне по собственному побуждению и без препроводительной бумажки, не зная о поступившем ко мне секретном донесении полк. Мазурина,[*] о чем я ему сказал только после его сообщения, показав ему хранившееся у меня в столе письмо полк. Мазурина. Зная А. А. Станкевича, я нисколько не сомневался в том, что в данном случае он исходил из лучших побуждений, не вмешивая в стадию предварительного обследования этого происшествия полицию и не муссируя этого дела на месте, чтобы избежать излишних разговоров, связанных с именем высоких особ.

Об этой переписке ни А. А. Вырубова, ни Распутин не знали еще, но она мне давала большой козырный ход к отстаиванию Станкевича. Но об этом я скажу впоследствии, а теперь возвращусь снова к дальнейшему изложению хода уговоров Распутина на поездку по монастырям и заезда на родину. Судя по предыдущему отмалчиванию Распутина при разговорах на эту тему, я все-таки предвидел большие трудности в проведении плана и поэтому был изумлен, когда Распутин согласился и начал говорить о том, кого еще из близких к нему лиц он имеет в виду взять в эту поездку, указав на М. Головину и, не помню, на какую-то другую даму. Я приписал его согласие на отъезд, как воздействию игумена Мартемиана,[*] так и опасению Распутина за исход дела по первому пароходному инциденту; условием Распутин поставил отложить на некоторое время отъезд, дабы он мог окончить некоторые свои дела (какие — он не сказал). Тут же А. Н. Хвостов заявил, а я подтвердил, что на расходы по путешествию будут даны деньги игумену Мартемиану, так что Распутин может об этом не беспокоиться, и я, как это было решено между мною и Хвостовым, сказал отцу Мартемиану, чтобы он зашел ко мне для дальнейших переговоров по этому вопросу. Распутин скоро уехал, и мы остались одни, вполне довольные удачным исходом этого дела, имея в виду, что, при умиротворяющем влиянии епископа Варнавы на высоких особ и при завязавшихся отношениях с А. А. Вырубовой, жизнь пойдет более спокойным темпом и, быть может, удастся постепенно охладить отношение к Распутину во дворце.

Оставив квартиру князя Андроникова, я приехал к А. Н. Хвостову, и мы начали обсуждать, как лучше обставить эту поездку в том отношении, чтобы во время путешествия Распутина избежать публичных соблазнов, связанных с поведением Распутина. А. Н. Хвостов при этом мне сказал, что на игумена Мартемиана[*] он вполне полагается, дал мне на этот раз несколько сжатую характеристику его личности, из коей я понял, что этот человек неоднократно им уже испытан, и на него Хвостов вполне [181]полагается, что как и в Вологде, так и в губернии у Хвостова есть много преданных ему лиц, которые окружат тесным кольцом Распутина и задержат его там, путем спаивания, надолго; в особенности он возлагал большие надежды на вологодского исправника — друга Мартемиана.[*] Переходя к денежной стороне, А. Н. Хвостов дал указания не жалеть на поездку денег, с чем и я не мог не согласиться, и поручил дать больше денег как лично Мартемиану, оттенив мне некоторые стороны натуры последнего и для того, чтобы он не стеснялся в тратах на Распутина, в особенности в ублажении его вином, так и на личные расходы Распутину; кроме того, Хвостов попросил меня отвезти на другой день Волжину послужной список Мартемиана и передать его просьбу о содействии к возведению Мартемиана в сан архимандрита, что Мартемиан ставил обязательным условием согласия на поездку с Распутиным и что, как я потом убедился, и было одним из затаенных побуждений его приезда в Петроград. При этом А. Н. Хвостов добавил, что владыка Варнава, с коим он уже говорил по этому поводу, обещал срочно войти с соответствующим представлением в св. синод и что он, с своей стороны, при ближайшем свидании с Волжиным, сам еще с ним переговорит по этому делу.

Затем решено было под благовидным предлогом оплатить кн. Андроникову его расходы за весь этот период времени и за те стеснения, которые ему причинило пребывание на жительстве в его, сравнительно, небольшой квартире съехавшегося из Тобольской губернии духовенства (Мартемиан[*] затем, основавшись в Петрограде на продолжительное время, чтобы конспирировать свои действия, выехал от Андроникова). Я говорю, под благовидным предлогом, потому что кн. Андроников отказался с самого начала от получения от нас каких бы то ни было денег на этот предмет. В ближайший вечер, когда кн. Андроников, по моему приглашению, приехал ко мне, я передал ему 10.000 рублей с настойчивою, потому что кн. Андроников вначале отказывался, просьбой принять их на организационные расходы по намеченной им к изданию в 1916 году газеты «Голос России» и добавил, что в будущем году мы на этот орган будем оказывать ему материальную поддержку из рептильного фонда.

Что же касается епископа Варнавы, с которым А. Н. Хвостов был давно знаком и единственно к кому из этого состава духовных лиц Хвостов относился с уважением и искренно, как я видел, и который и на меня и на семью оставил приятное впечатление с первого дня моего с ним знакомства, — то решено было исполнить все просьбы владыки, а именно: о назначении губернатором вице-губернатора Тобольской губернии Гаврилова, о служебном повышении судебного следователя минского окружного суда Александрова, перешедшего потом, при моем содействии, при Протопопове в департамент полиции, о материальной поддержке одного [182]из московских хороших знакомых владыки, чиновника канцелярии генерал-губернатора, откомандированного в распоряжение градоначальника (фамилии теперь не припоминаю это камер-юнкер и князь), что и было сделано из секретного фонда, путем выдачи ему тысячи рублей.

Вместе с этим, указав владыке на некоторые неудобства остановки его у кн. Андроникова, стеснявшие и князя и некоторых лиц, которые хотели бы отдать визит или побывать у владыки, но не желали посещать квартиру Андроникова, А. Н. Хвостов разрешил устроить постоянную квартиру для владыки на время его пребывания в Петрограде, дав для этого из секретного фонда соответствующие суммы сестре владыки, жене бедного синодального чиновника, с которым она разошлась в эту пору, немолодой, неглупой, понимающей жизнь и людей женщине (по фамилии, кажется, Прилежаевой), которую уважал и Распутин. С Прилежаевой, в виду желания владыки, я в ту пору уже познакомился, условился, что она будет почаще посещать Распутина и давать мне сведения о нем и останавливать его, поскольку может, своими советами, от дурных влияний, определив ей на расходы ежемесячный кредит в 100 рублей, и помог ей единовременно, в виду ее стесненного положения. Квартира была нанята ею, Прилежаевой, по Таврической улице № 17, кажется (раньше здесь помещалось управление полк. Ерандакова, работавшего при Сухомлинове в контр-разведочном отделе генерального штаба и ушедшего затем впоследствии, по зачислении в Войско Донское, с казачьей частью на войну), Прилежаева как на уплату по арендному контракту, так и меблировку и жалованье получала деньги по моим ордерам на департамент; впоследствии, когда я ушел из должности, квартиру оплачивал и жил в ней Н. И. Решетников — правая рука при А. А. Вырубовой по заведованию лазаретом Вырубовой в Царском Селе и по постройке нового здания для лазарета.

Мы с А. Н. Хвостовым были на квартире Прилежаевой два раза у владыки и виделись раз с Распутиным; вначале даже мы думали там иметь постоянные конспиративные свидания с Распутиным, но затем от этой мысли отказались, как потому, чтобы не посвящать в наши разговоры Прилежаеву, которую мы сравнительно мало знали, так, главным образом, в виду близости дома к зданию Государственной Думы (почти напротив). За устройство сестры владыка был нам очень благодарен; впоследствии он, при митрополите Питириме, останавливался при приездах в Петроград большею частью в лавре. Кроме того, было решено возместить владыке расходы по его приезду и жизни в Петрограде, где он задерживался по нашей просьбе, и тем материально ему помочь, так как тобольская епархия в то время была бездоходная, и владыка жил на скудный оклад (4.000 руб. в год), отказывая себе во многом.

На другой же день я был у Волжина, передал ему и поддержал [183]просьбу А. Н. Хвостова о возведении в сан архимандрита игумена Мартемиана.[*] Когда Волжин узнал о причинах, заставляющих А. Н. Хвостова просить за Мартемиана, вытекающих из отъезда Распутина, то охотно обещал свою поддержку ходатайству владыки Варнавы; а вечером на квартире у кн. Андроникова, с ведома князя, в присутствии А. Н. Хвостова я передал назначенные нами деньги владыке, архимандриту Августину и отцу Мартемиану, каждому в отдельности, причем владыка тут же уплатил игумену Мартемиану 1.500 рублей, взятые у него на расходы во время отъезда в Петроград.

Этот вечер у меня навсегда останется в памяти, так как поведение игумена Мартемиана[*] и архимандрита Августина в смысле ликвидации личных счетов между собой, несдерживаемое даже нашим присутствием и закончившееся только вмешательством владыки, не только на меня, в общем доверчиво к людям относившегося, впервые присутствовавшего при подобных сценах, но и на кн. Андроникова, видавшего многое и знающего жизнь и людей, — произвели кошмарное впечатление. Я сказал затем кн. Андроникову и А. Н. Хвостову, что в этой обстановке я не могу находиться, и А. Н. Хвостов, видимо, передал об этом Мартемиану, потому что отец Мартемиан на другой день явился ко мне на квартиру и, извинившись за свое вчерашнее поведение, рассказал мне, в какой тяжелой атмосфере ему приходится жить и работать в Тобольской губернии, благодаря архимандриту Августину, имеющему огромное и дурное влияние на незлобивого владыку, и, как на пример, указал, что ему пришлось потом обратно отдать отцу Августину 1.500 рублей и, кроме того, из данной ему, Мартемиану, суммы еще выдать Августину 500 рублей за ускорение написания рапорта о нем в св. синод. Насколько он был искренен, я не могу сказать, ибо для меня было тяжело делать такую проверку, и я, передав об этом А. Н. Хвостову, дал снова Мартемиану 2.000 рублей.

Что же касается Распутина, который из каких-то источников, я предполагаю, что от Мартемиана,[*] уже узнал об этих выдачах и дал это понять при разговоре за столом, то на другой день, при свидании с ним кн. Андроникова, я, под видом сообщения ему сведений по первому происшествию на пароходе[3], пользуясь примером кн. Андроникова, отозвал Распутина в залу, передал ему 5.000 рублей на личные его по поездке расходы, добавил, что расходы по пути будет оплачивать отец Мартемиан, и 3.000 рублей на расходы по примирению с лакеем и дал понять Распутину, что [184]об этой выдаче никто не знает, что, видимо, ему понравилось; затем я завел с ним разговор про второе дело его в связи с приездом Станкевича и указал, что при этих условиях не лучше ли, в интересах дела, не вооружать Станкевича против него, Распутина. Второе дело сильно поразило Распутина, и он сразу понял, насколько оно для него опасно, конечно, не с точки зрения опасения Станкевича, а из боязни, чтобы оно не дошло до государя. Он моментально переменил и тон и манеру обращения и начал мне объяснять, что заявительница — глупая женщина, которая не так поняла, когда он говорил по какому-то случаю (он даже и не помнит) об августейшей семье. Распутин только тогда успокоился, когда я ему сказал, что эта переписка у меня, что, кроме А. Н. Хвостова, никто о ней не знает и что А. Н. Хвостов и я ее передадим А. А. Вырубовой для его спокойствия, что А. Н. Хвостов не будет докладывать о ней государю, что никому из сидевших за столом и даже кн. Андроникову мы не говорили и не скажем об этом деле и что все это делаем, чтобы показать ему наше сердечное к нему отношение. Мы расцеловались и затем, когда я снова начал ему говорить о Станкевиче, то Распутин вполне согласился с предположением о переводе его и даже добавил, что он Станкевичу зла не желает и хочет только у себя в губернии иметь своего человека и тут же мне впервые назвал своего кандидата, управляющего пермской казенной палатой Ордовского-Танеевского,[*] который с давних лет, по словам Распутина, сердечно к нему расположен и у которого он бывал неоднократно при своих проездах на родину. Тогда я ему сказал, что надо скорее устроить Станкевича, переговорив о нем с Вырубовой, и тогда подумать о заместительстве; на это Распутин мне ответил, что А. А. Вырубова согласится и что ей тоже хочется видеть в Тобольске Ордовского-Танеевского, так как она его знает хорошо, и что они уже об этом решили, и государыня это одобрила.

При таких условиях, в виду предрешенности этой кандидатуры, я сказал ему, что мы сейчас же, не откладывая, переговорим с А. Н. Хвостовым, а завтра поедем к А. А. Вырубовой, окончательно решим и вызовем телеграммой его кандидата в Петроград. Это Распутина сильно обрадовало и, когда мы вернулись в столовую, я тут же сказал, что Григорий Ефимович отнюдь не хочет увольнения Станкевича, а только просит о переводе его, что обрадовало и епископа Варнаву, который и сказал: «Ну, слава богу; это доброе дело» и сейчас же, не зная, что Распутин уже не только наметил, а и подготовил почву для своего кандидата, начал просить оставить тобольским губернатором вице-губернатора Гаврилова, указывая на то, что это свой человек и хорошо к Распутину относится. К этой просьбе присоединился и очень горячо ее поддерживал архимандрит Августин, близкий к семье Гаврилова человек. Но тут Распутин, терпеливо все это выслушавший, сразу [185]переменился, наговорил много неприятного не столько владыке, сколько Августину и добавил, что будет назначен его человек и друг и назвал Ордовского-Танеевского и, повторив данную им мне о нем характеристику, обратился к А. Н. Хвостову с просьбой «уважить» его. Конечно, А. Н. Хвостов, когда я, тут же вмешавшись в разговор, добавил, что Ордовского-Танеевского знает А. А. Вырубова и будет его также просить об этом, немедленно и предупредительно изъявил согласие, чем очень обрадовал Распутина, искренно его обнявшего и поблагодарившего.

На другой день я и А. Н. Хвостов были, без кн. Андроникова, у А. А. Вырубовой, которая с первых же слов поблагодарила нас за Ордовского-Танеевского, сказала, что она его знает с лучшей стороны, что этот человек охранит Григория Ефимовича от всяких в губернии неприятностей, к которым мы и перешли, рассказав ей в подробностях о последнем дознании. Она не только одобрила, но поблагодарила нас за наш проект о ликвидации этого дела, еще раз просила никому не говорить о нем (А. Н. Хвостов этого дела государю не докладывал), а затем, когда я ей рассказал о приезде Станкевича и провел ту же мысль, что и Распутину, о переводе Станкевича, то она вполне с этим согласилась. Через несколько дней я передал лично А. А. Вырубовой при А. Н. Хвостове второе дело в подлиннике и копию с первого, и это, видимо, рассеяло у нее всякие опасения и еще более ее расположило в нашу пользу. Когда речь зашла о поездке Распутина, то Вырубова не возражала, но как-то быстро перевела разговор на другую тему.

Подготовляясь к поездке, Мартемиан[*] попросил дать ему мадеры, которую Распутин особенно любил, и я дал из своего личного запаса ему, не помню уже сколько бутылок, но Мартемиан просил еще, так как, по его словам, в последнее время Распутин стал неумерен в употреблении вина. Просьбу эту я исполнил. Но поездка с Распутиным все оттягивалась под разными предлогами; в эти дни причиной он выставлял ожидание приезда Ордовского-Танеевского, которого А. Н. Хвостов, по его приезде, послал ко мне. Тут я узнал от Ордовского-Танеевского, что и Распутин ему о назначении телеграфировал. Ордовский-Танеевский в эту пору хотел было оставить вообще государственную службу и перейти на видную должность в одно из финансовых банковских отделений в Сибирь с хорошим окладом. О нем уже имелись у меня сведения в связи с секретными корреспонденциями первого периода моего наблюдения за Распутиным при ген. Джунковском по поводу торжественных встреч, устраиваемых им, в качестве заместителя губернатора, при поездке Распутина.

До того времени я Ордовского-Танеевского не видел; впечатление он произвел человека выдержанного, наблюдательного и очень сдержанного. Он отнюдь не скрывал своего расположения к Распутину, но указал на сдерживающее свое влияние на [186]Распутина, что знала и ценила в нем А. А. Вырубова; вместе с тем, для доклада министру он остановил мое внимание на том, что он ведет бракоразводный процесс, после которого и женится на воспитательнице своих детей, живущей у него в доме. Впоследствии это обстоятельство в министерстве и в тобольском обществе ставилось Ордовскому в вину, так как, видимо, об этом его предупреждении министру не было известно. Но так как вопрос уже был решон, то А. Н. Хвостов провел всеподданнейший о нем доклад и в напутствие нами было предложено Ордовскому всячески сдерживать Распутина своим влиянием при его приездах на родину.

Этого назначения, видимо, Распутин только и дожидался, так как, после опубликования указа об Ордовском-Танеевском, он сразу изменил свое отношение к вопросу о поездке и заявил, что ни в какое путешествие по монастырям он не поедет и высказался настолько категорично, что мы все поняли, что дальнейшие настаивания внесут только элемент раздражения в наши отношения. Тогда Распутина уже начали тяготить частые посещения квартиры Андроникова и ежедневное пребывание в одной и той же компании. В виду этого я переговорил с Ордовским-Танеевским, прося его, по приезде в губернию, взять на себя ликвидацию начатого против Распутина дела, не стесняясь в расходах по устройству примирения Распутина с лакеем, и держать меня в курсе достигнутых им результатов. Об этом я сказал А. А. Вырубовой и Распутину, который, оказывается, уже сам просил об этом Ордовского-Танеевского, но денег ему для уплаты лакею не дал, о чем мне сообщил Ордовский-Танеевский, мною по этому предмету спрошенный.

В ту пору неудачи нашего плана относительно отъезда Распутина из Петрограда я объяснил тем, что ему отчасти показались подозрительными наши настойчивые убеждения, особенно в последнее время, а главным образом, что он, с назначением Ордовского-Танеевского, считал вопрос о своем деле, которое его волновало, законченным, а выставляемые нами мотивы религиозно-патриотического характера этой поездки в глазах его и сердце не имели веса. Впоследствии уже, в конце 1916 г., когда я не служил и когда Распутин был более ко мне доверчив, я его спрашивал, была ли у него в ту пору мысль совершить объезд некоторых обителей; на это Распутин мне с улыбкой ответил, что он и не предполагал даже выезжать, и что А. А. Вырубова тоже была против его поездки, и что он хотел выяснить, к чему все настаивания наши клонятся; затем из слов Распутина я понял, что это путешествие не устраивало также и игумена Мартемиана.[*] Вспоминая потом уже отдельные эпизоды того времени и те данные, которые впоследствии я узнал от А. Н. Хвостова из вполне откровенной уже его характеристики этого монаха, бывшего юродивого, я убедился, что полковник Комиссаров был прав, когда предостерегал меня в конце 1915 года не относиться слишком доверчиво к ежедневному, при [187]посещениях, без моего приглашения, изъявлению мне преданности со стороны этого монаха, который от меня шел к епископу Варнаве или его сестре, затем к Распутину и потом мне приходилось видеть его частым посетителем приемной А. Н. Хвостова; игумену Мартемиану удалось, при нашей поддержке, не только получить высокий сан архимандрита, но и уйти из Тобольской губернии, в необходимости чего он даже сумел убедить Распутина, поддержавши в нем начавшееся уже в эту пору недоверие к епископу Варнаве, не пользовавшемуся уже, как я раньше указал, во второй половине 1916 г. особенным влиянием в высоких сферах.

В устройстве игумена Мартемиана в тверскую епархию сказалось, правда, не столько мое влияние, сколько А. Н. Хвостова, проводившего в то время архиепископа тверского[*] в члены государственного совета путем сношения с губернаторами по этому предмету. Архиепископ тверской, который был знаком с кн. Андрониковым и бывал на его обедах с Распутиным, относился к Распутину лично отрицательно и даже говорил, правда, в мягкой, добродушной форме, в глаза Распутину о его неправильной оценке в высоких сферах личности некоторых иерархов, в особенности епископа Гермогена (бывшего саратовского), но с влиянием Распутина считался. Для владыки и архиепископа Распутин ничего не сделал из всего того, чего владыка желал, и даже, наоборот, охладил к нему отношения государыни и всячески противодействовал представлению его ее величеству. Этот обед мне памятен потому, что на нем, между прочим, зашла речь о двух епископах, меня лично интересовавших, — об упомянутом епископе Гермогене и о митрополите Макарии.

С епископом Гермогеном я не был в ту пору знаком; я познакомился с ним только в июне 1916 года; но, будучи в Самаре вице-губернатором и проезжая в Новоузенский уезд, где я руководил тремя продовольственными и семенными комиссиями во время недорода, я бывал часто в Саратове и много слышал об этом епископе, как о молитвеннике и бессребреннике. Затем уже в Петрограде, в семье А. А Макарова, как он, так и в особенности его жена с особой сердечностью и теплотою вспоминали о том духовном отношении и молитвенной поддержке, которые им оказывал владыка, когда они потеряли в Саратове старшего сына, первого ученика V класса, которого они горячо любили. Далее, в переписке департамента и недопускавшихся к печати разоблачениях из жизни Илиодора, Распутина и Гермогена, личность Гермогена вырисовывалась для меня в определенных формах. Наконец, со слов кн. Андроникова, а затем впоследствии от Бадмаева и из других сведений я знал о сильном гневе на епископа Гермогена в высоких сферах и о той тяжелой обстановке жизни владыки в Жировецком монастыре,[*] когда владыка смиренно переносил все невзгоды, служил в церкви, зимой холодной, с разбитыми рамами, жил, во всем [188]себе отказывая, а на присылаемые ему изредка его почитателями деньги содержал фельдшера и аптеку, помогая фельдшеру, оказывая и сам медицинскую помощь всем, приходившим за таковой, без различия национальностей и вероисповедания; знал тоже, что материальное положение епископа Гермогена улучшилось единственно по просьбам Макарова, неоднократно обращаемым к Саблеру. Мне затем было известно, что во время первого периода войны вел. кн., главнокомандующий Николай Николаевич оказал много внимания владыке и что, только благодаря его высокой поддержке, во время наступления неприятеля в Гродненскую губернию, владыке было разрешено жить вблизи Москвы в одном из монастырей, куда он и был доставлен по распоряжению великого князя в его вагоне и окружен в пути большим вниманием. Впоследствии я познакомился с владыкой через посредство г-жи Карабович (из Вильны), большой и искренней почитательницы владыки, в период его выступления в «свет» против Илиодора, когда Илиодор прислал из заграницы в Саратовскую губернию свои воззвания со снятым с сыном своим портретом и листки в духе своих убеждений — религиозных и политических последнего времени. Я тогда как воззвания Илиодора, так и отповедь владыки, переданные мне г-жей Карабович раньше, до знакомства с владыкою, передал А. А. Вырубовой; как я заметил, послание владыки произвело на нее хорошее впечатление, и она обещала показать его государыне.

Во время же обеда, о котором я говорил выше, Распутин, при разговоре о Гермогене, переменился в лице, а после слов архиепископа тверского о том, что хулу на епископа бог не простит ни в этой, ни в загробной жизни, ответил только: «нас с ним рассудит один бог», хотя видно было, что эти слова владыки произвели на него впечатление. Затем уже осенью 1916 года, под влиянием личного моего знакомства с епископом Гермогеном, после того, как владыка ездил для обличения Илиодора в Саратов, без разрешения синода и вопреки уговорам моим и своего сына-священника, я, в присутствии Скворцова, сказал Распутину об этом и видел, как он заинтересовался статьей Гермогена и просил Скворцова ему ее показать. Каких-либо реальных последствий мой разговор с А. А. Вырубовой для епископа Гермогена не повлек. Что же касается митрополита Макария, то я с ним познакомился во время высочайших приездов на московские торжества и из представлений с Виссарионовым владыке, для испрошения его благословения, я вынес от всего облика владыки глубокое впечатление, оставшееся у меня надолго в воспоминании, в особенности от его старческих, добрых и всепрощающих глаз. Зная, что он не был до перехода в Москву знаком с Распутиным и что Распутин, приехавший впервые на торжества 1912 года, хотя и старался затушевать свой приезд в Москву, но, тем не менее, горел желанием повидать владыку и собирался к нему явиться, я предупредил об [189]этом владыку. Владыка к этому отнесся спокойно, и, не изменяя ни выражения лица, ни своих глаз, только тихо и тем же голосом ответил: «говорят, что он дурной человек, но раз он хочет моего благословения, то я в нем никому не отказываю». Не помню, был ли Распутин у владыки во время костромских торжеств, где уже Распутин себя не скрывал, а в соборе, до приезда высочайшей семьи, даже поместился почти рядом с местом, отведенным для высочайших особ, так что мне пришлось через служку попросить его переменить место, и он отступил только на несколько шагов, а при закладке памятника, выйдя из собора, поместился у ограды собора на высоком месте, откуда его видели все, и ушел только после того, когда многие из жен министров, которым я, по их просьбе, указал на него, начали его рассматривать, и он это заметил. Затем из сводки филерных наблюдений за Распутиным я, за время пребывания в должности товарища министра, ни разу не видел, чтобы он ездил к владыке и впоследствии от него не слышал, чтобы у него были близкие с владыкой отношения.

На упомянутом обеде, в связи с возникшими предположениями об учреждении в Иркутске митрополичьей кафедры для всей Сибири, зашла речь о возможном кандидате, и один из гостей высказал, что следовало бы туда перевести митрополита Макария, так как он хорошо знает Сибирь и миссионерское дело и любит Сибирь (владыка митрополит во время разрешаемых ему отпусков всегда ездил на Алтай), а в Москву, в виду политического и общественного значения этой столицы, назначить более молодого и энергичного иерарха-администратора. Тогда Распутин вскочил, изменился в лице и заявил, что до смерти владыки Макария никогда этого не будет и добавил: «не трошь, он святой».


Примечания[править]

  1. Жена моя, с первых месяцев войны, поступила на городские курсы сестер милосердия, была практиканткой в городских лазаретах и по окончании курса была сестрой милосердия в одном из лазаретов, который она после смерти сына и выезда на Кавказ оставила; в это время вместо жены, по ее просьбе, лазаретом для раненых министерства внутренних дел и заготовкою вещей на фронтовые части от министерства заведывал, как товарищ председательницы, А. Н. Хвостов.
  2. Впоследствии А. Н. Хвостов, посещая, как министр, Вологодскую губернию, заехал при возвращении в Петроград, в этот монастырь, расположенный вблизи Вологодской губернии, и поднес затем не государю, а государыне, наследнику и А. А. Вырубовой иконы св. Павла; причем, не найдя там в дорогой оправе икон, он приказал мне дать 1.500 рублей Мартемиану,[*] который вернулся с ним из этой обители, выехав туда ранее для покупки образов.
  3. О втором инциденте ни князю, ни владыке, ни тем более Августину и Мартемиану — ни я, ни Хвостов при мне не говорили, в виду того, что князь мог это передать другим министрам, коим это происшествие, как и председателю совета, не было докладываемо во избежание излишней огласки его.