Скряга Скрудж (Диккенс Мей 1898)/Четвертая строфа

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Четвертая строфа
автор Ч. Диккенс, пер. Л. А. Мей
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: A Christmas Carol. — Дата создания: 1843/?, опубл.: 1898. Источник: Ч. Диккенс. Скряга Скрудж. Святочная песня в прозе. — СПб: Н. Г. Мартынов, 1898.Скряга Скрудж (Диккенс Мей 1898)/Четвертая строфа в дореформенной орфографии
 Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные



[60]
Четвертая строфа[1]

Призрак приближался медленно, важный и молчаливый. Когда он был уже совсем подле, Скрудж склонил пред ним колено, потому что призрак словно разливал вокруг себя в воздухе какой-то мрачный и таинственный ужас.

Длинная черная одежда совершенно закрывала его с головы до ног и оставляла снаружи только одну вытянутую руку: иначе его было бы очень трудно отличить и отделить от густых теней ночи.

Скрудж заметил, что призрак высокого роста, величавой осанки, и что таинственное его присутствие наводит на человека торжественный страх и трепет.

Но более он ничего уже не мог узнать, потому что призрак не говорил ни одного слова, не делал ни одного движения.

— Вероятно, я имею честь находиться в присутствии будущего праздника? — спросил Скрудж.

Призрак не отвечал, но не опускал вытянутой вперед руки.

— Вы мне покажете то, что должно случиться, но не случилось еще… не правда ли? — продолжал Скрудж.

Верхние складки черной одежды на мгновение сблизились между собою, как будто призрак наклонил голову; но это движение было его единственным ответом.

Хотя и привычный к обращению с духами, Скрудж все-таки чувствовал такой ужас в присутствии этого молчаливого призрака, что у него дрожали ноги и он едва устоял на них, когда приготовился следовать за своим вожатым. Призрак остановился на мгновение, как будто хотел дать Скруджу время — собраться с силами. Но волнение Скруджа только усилилось, особенно [61]когда он подумал, что сквозь этот черный саван на него устремлены неподвижные взоры призрака.

— Дух грядущего! — вскрикнул он. — Я вас боюсь больше, чем всех прежних призраков; но так как я знаю, что вы желаете мне добра; так как намерение мое — переменить образ жизни, — я с благодарностью готов за вами следовать… Не заговорите ли вы со мной?

Нет ответа. Только вытянутая рука указывает вперед.

— Ведите меня! — сказал Скрудж. — Ночь быстро подвигается, а я знаю, что для меня это время драгоценно. Ведите меня, дух!

Призрак так же удалился, как и приблизился. Скрудж следил за ним, в тени его одежды, и ему казалось, что эта тень поднимает и уносит его с собою.

Нельзя сказать определительно, что они вошли в город, — скорее город выплыл кругом них и охватил своим движением. Во всяком случае, они очутились в самом сердце Сити на бирже, между негоциантами: быстро шныряли негоцианты во все стороны, звенели деньгами в карманах, собирались в кучки — потолковать о делах, смотрели на часы, задумчиво побрякивали огромными брелоками… и так далее, — словом, всё были те же, какими так часто видал их Скрудж.

Призрак остановился подле небольшой группы этих капиталистов, и Скрудж, заметив направление его руки, также подошел — послушать разговор.

— Нет, — говорил высокий и толстый джентльмен с чудовищным подбородком, — больше я ничего не знаю, — знаю только, что умер.

— Когда?

— Прошлой ночью, кажется.

— Как он распорядился своим состоянием? — [62]спросил еще джентльмен с наростом на носу, похожим на зоб индейского петуха.

— Право, не знаю… Может быть, завещал своему Обществу… во всяком случае: не мне — вот это я знаю наверное.

Общий смех приветствовал эту шутку.

— Я думаю, — заговорил джентльмен с наростом, — похороны обойдутся ему не дорого: его никто не знал и охотников провожать его тело найдется не много. Впрочем я, пожалуй, пойду: мне была бы только закуска!

— Ну так я всех вас бескорыстнее, господа! — заговорил джентльмен с двойным подбородком. — Черных перчаток я не ношу, на похоронах не закусываю, а все-таки пойду, хоть без приглашения, и вот почему мне кажется, что покойник считал меня своим истинным другом, — как ни встретится, всегда поговорит… прощайте, господа!

Группа рассмеялась и смешалась с другими. Скрудж узнал всех этих господ и взглянул на призрак, будто хотел попросить у него объяснения.

Призрак скользнул в боковую улицу и указал пальцем на двух только что встретившихся джентльменов. Скрудж опять стал вслушиваться, в надежде — хоть тут узнать слово загадки.

Джентльменов он очень хорошо знал: это были два богатые почтенные негоцианта, и Скрудж очень ценил их уважение к себе, разумеется, уважение в делах, просто и положительно только в делах.

— Как вы поживаете? — говорил один.

— А вы как? — спрашивал другой.

— Да хорошо. А старый-то «Gobseck»[3] того… совсем рассчитался… Гм? [63]

— Говорили мне… А ведь, не правда ли, холодно?

— Пора! Пора такая: святки… Вы, я полагаю, не катаетесь на коньках?

— Ни-ни: мне есть кой о чем — другом подумать… Прощайте?

И ни слова больше. Таковы были их встречи, разговор и прощанье.

Скрудж сначала удивился, почему призрак придает такую важность пустым разговорам; но, внутренне убедившись, что должен же таиться в них какой-нибудь смысл, он стал раздумывать про себя — какой же это именно? Трудно предположить, чтобы во всем этом скрывался намек на смерть Джэкоба: дело было так давно, а призрак — провозвестник будущего. На знакомых не на кого подумать… Тем не менее, не сомневаясь, что здесь готовится ему для его же блага таинственный урок, Скрудж решился не обронить ни одного слова, не пропустить без внимания ни одного малейшего обстоятельства, а главное не спускать глаз со своего второго я при его появлении: Скрудж был уверен, что поведение его будущего самого себя послужит ему ключом к разгадке.

Стал он отыскивать самого себя на бирже, но обычное его место в любимом уголке было занято кем-то другим и, хотя биржевые часы показывали именно то время, когда он сюда появлялся, однако же в многочисленной толпе, теснившейся на крыльце здания, не было никого, мало-мальски похожего на его особу. Это, впрочем, нисколько его не удивило: он подумал, что при будущей перемене в роде его жизни, конечно, переменится и род занятий.

Призрак стоял против него неподвижный, мрачный, с вытянутой рукой. Когда Скрудж очнулся, ему показалось по движению руки и по прямому положению [64]призрака, что незримые его глаза и пристально устремлены на него! При этой мысли он задрожал с головы до ног…

Покинув шумное позорище торговых дел и сделок, они перенеслись в глухой закоулок города, где Скрудж никогда не бывал, но хорошо знал по слухам недобрую славу про этот закоулок. Грязные, узкие улицы; лавчонки и домишки; обыватели — полунагие, пьяные, на босу ногу — отвратительные… Темные, крытые ходы, словно сточные трубы, извергали в лабиринт улиц — и жильцов, и их удушливой запах; весь квартал дышал преступлением, грязью, нищетою.

На самом дне этого логова виднелась под выступным навесом железная лавочка: железо, тряпки, битое стекло, кости, черепки посуды, ржавые ключи, беззубые пилы, засовы, чашки весов, гири — всего в ней было[4].

Может быть, в этом ворохе замасленного тряпья и костей крылись такие тайны, что лучше бы их и не знать.

Перед всею этою дрянью сидел господин лет семидесяти, седой и обрюзглый; сидел за дырявой занавеской, повисшей на окне и покуривал коротенькую трубочку, наслаждаясь полным одиночеством.

Скрудж и призрак предстали пред него — как раз в то мгновение, когда в лавочку шатнулась какая-то женщина с тяжелым узлом на спине. Следом за ней вошла другая женщина с таким же узлом и какой-то мужчина в черном поношенном платье. Все они видимо изумились, увидев друг друга. После [65]нескольких мгновений недоумения, разделенного и хозяином, все они расхохотались.

— Ступайте, ступайте в залу! — проговорил хозяин.

— Ну — вот, — сказала первая женщина. — Что бы ему не поступить, как все добрые люди? Взял бы сестру милосердия: было бы, по крайности, кому глаза закрыть… А то — околел в своей конуре, что собака… Да что тут?… Развязывай-ка мой узел, Джой!

Но старый Джой сначала развязал узелок мужчины — могильщика; он не был подъемист: печатка-другая, карандашник, две рукавные запонки, грошовая булавка — вот и все… Старик Джой осмотрел каждый предмет порознь и отметил мелом на стене пристойную каждому предмету сумму.

— Вот что я могу вам дать, — сказал он, — и, — жарьте меня на маленьком огоньке, — шести пенсов не прибавлю… Кто там?

На очереди были две «дамы».

— Перед дамами я всегда — пас! — говорил Джой, принимая от второй посетительницы скатерть, салфетки, пару платья, две старинные чайные ложечки, сахарные щипцы и сколько-то сапогов.

— Перед дамами я всегда пас, — и это — моя слабость!.. Вот ваш счет… Если вы запросите денежку прибавки, я принужден буду скинуть с первой моей оценки.

— Ну, теперь, Джой! развяжи мой узел! — сказала первая посетительница.

Джой стал на колени, развязал множество узлов и вытащил кусок какой-то темной материи.

— Что это? — спросил он. — Постельные занавески?

— Конечно! — отвечала со смехом женщина.

— Не может же быть, чтобы вы их сняли при нем?

— Почему же? [66]

— Ну!.. Вы рождены богачкой и будете…

— Что же? У меня рука не дрогнет… — совершенно хладнокровно спросила продавщица, — неужели эдакого жалеть?

— Так это его занавески и простыни?

— А чьи же? Не боишься ли ты, что он насморк схватит?

— Я надеюсь, что он не умер от какой-нибудь заразительной болезни… мм? — спросил старый Джой, поднимая голову.

— Не бойтесь, Джой! Неужели я так глупа, чтобы с ним связалась, если бы?.. О! Вы можете выворотить наизнанку и налицо эту рубашку: могу вам ответить, что хороша — лучшая его рубашка… Слава богу, что я подвернулась: без меня бы пропало…

— Что́ такое пропало? — спросил старик Джой.

— Да вот что: похоронили бы его, наверное, в этой рубашке, — ответила она, смеясь, — по-моему, не так — господину покойнику все равно в чем лежать: в коленкоре или в полотне…

Скрудж едва-едва дослушал этот разговор.

Вообще все лица казались ему демонами, препарировавшими наперебой чей-то труп.

Он отшатнулся в ужасе, ибо сцена переменилась, и он еле-еле не прикасался к кровати без занавесок: на кровати, под дырявой простыней лежало что-то, понятное только на страшном языке смерти.

Комната была очень темна, слишком темна, чтобы разглядеть в ней что-нибудь, хотя Скрудж и впивался в этот полумрак пытливыми взорами. Бледный свет извне падал прямо на кровать, где лежал труп этого обнаженного, ограбленного, всеми покинутого, никем не оплакиваемого и никем не сторожимого покойника. [67]

Скрудж поглядел на духа: тот указывал ему пальцем на голову мертвеца. Саван был накинут так небрежно, что стоило только притронуться пальцем, — и все лицо покойника было бы на виду. Скрудж это понял; было у него даже и поползновение — поднять саван, да… силы не хватило.

О, холодное — холодное, страшное пугало — смерть! Воздвигай здесь твои жертвенники, окружай их всеми твоими ужасами: ты здесь полная владычица!.. Но если ты падешь на любимую, чтимую и кому-то дорогую голову, не властна ты ни в едином волоске с этой головы. Не то чтобы эта рука не падала безжизненно тяжело, не то чтобы не смолк этот пульс, нет! — но эта рука бывала раскрыта честно, тепло и великодушно для всякого; но это сердце благородно, горячо и нежно билось в груди…

Рази, рази, беспощадная смерть. Твои удары тщетны: за мимолетною жизнию — бессмертие!..

Никто не произнес этих слов; но Скрудж их слышал, глядя на кровать.

— Если бы этот человек ожил… — подумал Скрудж, — что бы он сказал про свое былое? Скупость, черствость сердца, жажда приобретения, — вот они к чему приводят!

И вот он, вот он — лежит в пустом мрачном доме; нет ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, что могли бы сказать: он мне помог тогда-то и тогда-то и я ему отплачу в свою очередь, хотя бы за радушное слово.

Никого не было. Только в дверь скреблась кошка, да под напольной каменной настилкой камелька грызли что-то такое крысы. И что им было нужно в этой похоронной комнате? Из-за чего так бесновались они?.. Скрудж не осмелился даже и подумать об этом… [68]

— Дух! — сказал он, — эта комната ужасна. Покинув ее я не забуду данного мне урока… Поверьте… и — поскорее прочь!

Призрак все-таки указывал своим неподвижным пальцем на голову трупа.

— Я вас понимаю, — сказал Скрудж, — и сделал бы то, что вы хотите, если бы мог… Но у меня силы нет… силы нет у меня, Дух!.. Покажите мне что-нибудь такое, где смерть напутствуется нежными слезами?..

Призрак промчал его по знакомым улицам, и они вошли в дом бедного Боба Крэтчита. Горе стукнуло ему в двери: умер его милый, больной, хроменький сын, которого всегда носил он на плече, умер его милый — милый Тини-Тим. Мать и остальные дети сидели у камелька… Они были спокойны, очень спокойны. Маленькие, шумливые Крэтчиты окаменели в уголке и не спускали глаз со своего старшего брата Петра и с развернутой перед ним книги. Мать и девочки шили что-то такое.

Вся семья была совершенно спокойна.

«И поставил он среди них отрока».

Где слышал Скрудж эти слова?.. но слышал он их не во сне. Вероятно, прочел их вслух Петр, когда Скрудж и дух переступали порог… Но отчего же Петр перестал читать?

Его мать положила работу на столик и закрыла лицо руками.

— Кажется, отец? — сказала она немного погодя и побежала навстречу своему бедному Бобу.

Боб вошел в своем неразлучном «носопряте», — и хорошо, что на этот раз с ним не разлучался. Подогретый в камельке чай поднесла ему чуть не вся семья, наперерыв. Оба маленькие Крэтчита вскарабкались ему на колени, и каждый прижался щечкой к его [69]щеке, словно выговаривая: «Не думай об этом, папенька!.. Не огорчайся».

Боб был очень весел, похвалил работу жены и сказал, что, вероятно, она поспеет раньше воскресенья?

— Воскресенья! Стало быть, — ты наведывался сегодня туда, Роберт? — спросила жена.

— Да. Мне очень жаль, что тебя не было… место отличное — все зелень кругом… Впрочем, ты еще увидишь… я ему обещал, что буду ходить к нему гулять по воскресеньям… Бедный мой, милый мой ребенок! — крикнул Боб.

И без удержу залился слезами…

Торопливо вышел он из комнаты и поднялся в верхнее жилье, освещенное и убранное цветами по-праздничному. Против кровати мертвого ребенка стояло кресло и — казалось, только что только встал с него кто-то. Боб присел, в свою очередь, посидел и встал, встал, поцеловал холодное, милое личико и спустился вниз…

Быстро-быстро умчал Скруджа из этой комнаты призрак и нигде не останавливался, пока сам Скрудж не сказал:

— Постойте!.. вот двор и дом, давно мне знакомые… позвольте мне посмотреть — чем я должен быть?

Призрак остановился; но рука его была вытянута по другому направлению.

— Да ведь вот где дом, — заметил Скрудж, — зачем же вы меня маните дальше?

Неумолимый палец призрака не изменял своего положения. Скрудж поспешно побежал к окну своей конторы и заглянул внутрь: контора и осталась конторой, — только не его. И меблировка была другая, и в креслах сидел не он. Призрак все указывал рукою куда-то… [70]

Скрудж совсем потерял голову и перенесся со своим вожатым к какой-то железной решетке. — Еще не переступая за нее, он оглянулся кругом… кладбище! Тут-то, вероятно, и лежит под несколькими футами земли тот несчастный, чье загадочное имя Скрудж сейчас же узнает. Ей-богу, хорошенькое было место: кругом стены соседних домов; по земле дерн и сорные травы; могил-могил столько, так утучнили они землю, что тошно становится… Славное местечко!..

Дух показал на одну могилу — Скрудж подошел к ней и прочел:

— «Эвэнезер Скрудж».

— Так это я себя-то видел на смертной кровати? — крикнул Скрудж, упав на колени.

Дух указал пальцем на него и на могилу, потом — на могилу и на него.

— Нет, дух, нет-нет-нет!

Палец духа будто застыл в одном и том же положении.

— Дух! — вскрикнул Скрудж, вцепившись в платье призрака, — выслушайте меня: я уже не тот человек, не буду тем человеком, каким был до встречи с вами… Зачем же вы мне показываете все это, если для меня уже нет надежды?

В первый раз шевельнулась рука призрака.

— Добрый дух! — продолжал Скрудж, лежавший ничком, — походатайствуйте за меня, смилуйтесь надо мною. Удостоверьте меня, что я могу переиначить все эти образы, если переиначу мою жизнь?

Призрак благосклонно махнул рукой.

— Ото всего сердца буду чтить я святки и буду ждать их круглый год. Буду жить в прошлом, в настоящем и в будущем: все вы три духа дали мне [71]незабвенные уроки… О! скажите мне, что я могу стереть эту надпись с могильного камня?

Скрудж отчаянно ухватился за руку призрака: рука выскользнула было, но Скрудж сдавил ее, как клещами; однако же призрак всё еще был сильнее Скруджа, и оттолкнул его.

Подняв обе руки в последней мольбе об изменении своей участи, Скрудж заметил, что одежды духа становятся тоньше и тоньше, и сам дух постепенно преображается, и преобразился в занавесный столбик постели.

Примечания[править]

  1. В оригинале заголовок главы отсутствует. Его место восстановлено по английскому оригиналу. — Примечание редактора Викитеки.
  2. Гобсек — ростовщик из одноимённого произведения Оноре де Бальзака. — Примечание редактора Викитеки.
  3. Непереводимое слово: нечто вроде — «кошельковца».[2]
  4. Некоторые подробности рассказа Ч. Диккенса выпущены нами, потому что на них лежит непонятный, непередаваемый большинству читателей, чисто лондонский колорит. От этого выпуска, по крайнему нашему убеждению, рассказ теряет немного… разумеется, для святой Руси.


PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.